Городская квартира
Анна Ивановна приехала в город в конце августа, когда в деревне уже пахло горелой картофельной ботвой и мокрой землёй. Николай сам за ней заехал на своей серой «Шкоде», той самой, на которой днём возил людей по заказам.
— Мам, ну сколько ты там одна будешь? — говорил он, ставя её сумки в багажник. — Алёшка в первый класс идёт. Поможешь, присмотришь. И тебе веселее.
Анна Ивановна не спорила. Ей было шестьдесят девять, но держалась она ещё прямо. Лицо у неё сохранило прежнюю красоту: тонкий нос, ясные серые глаза, только кожа у висков стала сухой, как пергаментная бумага. Волосы она красила дешёвой краской в тёмно-каштановый, но седина всё равно пробивалась у корней.
В деревне её все знали: Анна с птичника, Жена Василия-пчеловода. Когда-то они с Василием Николаевичем держали пасеку. Мёд у них был густой, цветочный с лугового разнотравья, горьковатый липовый, тёмный гречишный настоящий, целебный. Потом сын женился, ипотека, первый взнос, ремонт. Родители помогали молча. Василий только ворчал:
— Молодым надо встать на ноги. Мы-то уже как-нибудь.
Четыре года помогали. Потом Василия не стало. Пасеку продали. Деньги тоже ушли Николаю.
Квартира у сына была большая по деревенским меркам: три комнаты, светлая кухня, застекленная пластиковыми рамами лоджия. Но Анне Ивановне сразу показалось, что места в ней мало. Везде были вещи Риты: кремы, лаки, коробочки, блестящие пакеты, туфли у двери, куртки на спинках стульев.
Рита встретила её в ярком халате, с длинными ногтями цвета спелой вишни. Ей было тридцать четыре, но выглядела она моложе: подведённые глаза, губы чуть больше, чем надо, волосы осветлённые, уложенные волнами. Работала маникюршей в салоне красоты и говорила быстро, будто всё время торопилась.
— Ой, Анна Ивановна, проходите, конечно. Мы вам в маленькой комнате постелили. Там шкаф, правда, занят, но полочку я освобожу.
Она улыбалась, но глазами уже смотрела на телефон.
Алёша, худенький первоклашка с вихрами на макушке, сразу прижался к бабушке.
— Баб Аня, ты со мной буквы будешь писать?
— Буду, родненький. Куда ж я денусь.
И ради этого «родненький» она решила не замечать ни Ритиных ногтей, ни коробок в коридоре, ни того, что её старый чемодан поставили возле батареи, потому что больше было некуда.
Первый обед
В первый учебный день Рита вернулась из салона уставшая и сердитая. Каблуки щёлкнули в прихожей, сумка упала на тумбу.
— Всё, я без ног. Клиентки как с цепи сорвались. У всех первое сентября, у всех срочно.
Анна Ивановна как раз доваривала суп. Николай задерживался на заказе, Алёша раскрашивал в комнате зайца в зелёный цвет.
— Риточка, садись. Горяченького поешь.
— Спасибо, я быстро.
Они сели втроём. Анна Ивановна поставила тарелки, нарезала хлеб. Рита достала ложки из ящика: себе, Алёше. Потом посмотрела в телефон, ответила кому-то голосовым сообщением и начала есть.
Анна Ивановна постояла секунду у стола.
— Рита, а мне ложечку?
— Ой! — Рита вскочила. — Господи, простите. Я замоталась.
Она бросила ложку рядом с тарелкой, даже не заметив, что та звякнула о край.
Ничего страшного, подумала Анна Ивановна. Устала девка.
На следующий день было то же самое. И через день. Рита ставила тарелку, хлеб, соль, могла даже спросить:
— Вам сметану?
Но ложку не клала.
Анна Ивановна сначала улыбалась.
— Рит, ложку забыла.
— Ой, да что ж такое. У меня голова дырявая.
Потом стала брать сама. Тихо, без обиды на лице. Но внутри каждый раз будто кто-то маленький и злой царапал ногтем: не видят.
Бабушка в доме
Осень пошла обычная городская: серые дворы, мокрые листья у подъезда, очереди у школьного гардероба. Анна Ивановна водила Алёшу в школу, забирала, кормила, учила читать по слогам.
— Ма-ма мы-ла ра-му, — тянул Алёша, ёрзая на стуле.
— Не спеши. Буквы тоже люди, их уважать надо, — говорила бабушка.
Он смеялся, обнимал её за шею.
Николай приходил поздно. Лицо у него было простое, усталое: крупный нос, щетина к вечеру, руки пахли бензином и сигаретами, хотя дома он не курил. После работы он садился на кухне и ел молча, как человек, которому весь день говорили чужие адреса и чужие жалобы.
— Мам, ты как? Нормально? — спрашивал он.
— Нормально, Коля. Квартира тёплая. Алёшка умница.
Рита в такие вечера листала телефон или рассказывала про салон.
— Сегодня одна пришла, ногти как лопаты. И говорит: «Сделайте нежно». Ну куда там нежно?
Анна Ивановна слушала, кивала. Ей хотелось иногда спросить про Ритиных родителей, но Рита о них говорила коротко. Мол, живут в соседней области, работают, младшая сестра ещё школьница, братья кто где. Помощи никакой.
— Я никому ничего не должна, — однажды сказала Рита, застёгивая серьгу у зеркала. — У каждого своя жизнь. Родня, она хороша на расстоянии.
Анна Ивановна промолчала. У неё родня на расстоянии не получалась. Если кто болел, ехали. Если крыша текла, помогали. Не потому что удобно. Потому что свои.
Маленькая деталь
Зимой Николай купил матери тёплые тапки.
— На, мам. А то у нас плитка холодная.
Анна Ивановна растрогалась так, что отвернулась к окну.
— Спасибо, сынок.
А вечером за ужином Рита опять не положила ей ложку.
На столе была гречка с котлетами, салат из капусты, Алёша болтал про букву «Ж». Николай ел быстро, потому что собирался ещё на ночные заказы. Рита положила вилки себе и мужу, маленькую вилку Алёше. Анне Ивановне ничего.
Она сидела перед тарелкой и смотрела на пар от гречки.
— Мам, ты чего не ешь? — спросил Николай.
— Сейчас, Коля.
Она встала, достала прибор из ящика. Рита даже не подняла глаз.
И вот тогда Анна Ивановна поняла: это не забывчивость. Не зло, нет. Зла там не было. Было хуже. Её просто не держали в голове.
После Нового года она начала собираться домой мысленно. Не вещами ещё, а душой. Смотрела на Алёшины прописи и думала: доведу до весны. Научу читать получше. А там уеду.
В марте Николай заметил.
— Мам, ты какая-то тихая стала.
— Старость, сынок.
— Да брось. Может, Рита что сказала?
Анна Ивановна усмехнулась.
— Рита ничего не сказала.
И это была правда.
Разговор на кухне
В апреле, когда во дворе растаял грязный снег, Анна Ивановна купила билет на автобус.
Николай узнал случайно. Бумажный прямоугольник выпал из кармана пальто, когда Анна Ивановна раздевалась в прихожей. Она наклонилась подобрать и незаметно спрятать, но сын заметил.
— Мам, это что?
— Билет.
— Куда?
— Домой, Коля.
Он сел напротив неё. Большой, сорокалетний, с красными от недосыпа глазами, а выглядел в ту минуту мальчишкой.
— Мам, ты чего? Мы тебя обидели?
Рита стояла у мойки, мыла чашку. Руки у неё замерли.
Анна Ивановна долго теребила край фартука. Потом сказала спокойно:
— Нет, сынок. Не обидели.
— Тогда почему?
— Потому что я у вас лишняя.
— Мам!
— Не кричи. Я не со зла. Квартира ваша, жизнь ваша. Алёша подрос, в школу ходит. А я домой хочу.
Рита повернулась резко:
— Анна Ивановна, ну что вы начинаете? Мы же вас приняли нормально. Комната есть, еда есть. Никто слова плохого не сказал.
Анна Ивановна посмотрела на неё. Взгляд был не злой, а усталый.
— Вот именно, Рита. Слова плохого не сказали.
— А что тогда не так?
Николай молчал, хмурился.
Анна Ивановна вдохнула, будто перед холодной водой.
— Ты мне ложку всё время забываешь положить.
Рита моргнула.
— Ложку?
— Ложку.
На кухне стало тихо. За стеной Алёша включил мультики, там кто-то весело запел.
Рита засмеялась нервно.
— Господи, из-за ложки?
Анна Ивановна кивнула.
— Не из-за ложки, Рита. Из-за того, что ты садишься есть и меня за столом не видишь. Я же не мебель какая. Я мать твоего мужа. Я бабушка твоего сына. Я не прошу любви. Но можно же помнить, что у меня тоже руки, рот и сердце есть.
Рита пошла красными пятнами. Хотела ответить резко, уже открыла рот, но не нашла слов. Николай смотрел в стол.
— Мам, почему ты мне раньше не сказала? — тихо спросил он.
— А что бы ты сделал? Поругался бы с женой? Мне от этого легче стало бы? Невнимание, Коля, оно ведь не лечится криком.
Дорога назад
Уезжала Анна Ивановна в субботу. Алёша плакал в прихожей, цеплялся за её пальто.
— Баб Аня, ты летом приедешь?
— Приеду, если позовёшь.
— Я позову! Я сам!
Она гладила его вихры и не смотрела на Николая, потому что боялась расплакаться. Рита стояла рядом без макияжа, в домашней кофте. Без яркости своей казалась моложе и растеряннее.
— Анна Ивановна, — сказала она вдруг. — Вы простите меня.
Анна Ивановна поправила платок.
— Живи, Рита. Только сына учи людей замечать. Это важнее модных кроссовок.
В автобусе она сидела у окна. Город отступал: многоэтажки, вывески, заправки, серые гаражи. Потом пошли поля.
Дома её встретила пустая изба, запах старого дерева и тишина. На полке стояла фотография Василия Николаевича: широкое лицо, прищур, руки на улье.
— Вот и я, Вася, — сказала она. — Не прижилась.
Она заварила чай, достала одну ложку и положила её рядом с чашкой. Смешно было бы плакать из-за такого пустяка. Но слёзы всё равно потекли.
Через неделю пришло письмо от Алёши. Неровными буквами: «БАБА АНА ПРИЕЖАЙ. Я ТИБЕ ЛОШКУ ПАЛАЖУ».
Анна Ивановна читала его на кухне, прижимая бумагу к груди. За окном шумел ветер, где-то за сараем просыпалась весенняя земля. И впервые за долгое время ей стало не так одиноко.
Потому что иногда человеку нужно совсем немного. Не громкие слова, не подарки, не обещания. Просто чтобы за общим столом для него нашлась ложка.
Муж ушёл к бывшей коллеге, а через месяц снова стоял на пороге — в слезах