— Сынок, мы тут с Валей всё посчитали — пусть твоя жена нам ежемесячно по 30 тысяч переводит, — сказала свекровь за ужином

По-семейному

Катя поставила кастрюлю с борщом на плиту и убавила огонь. За окном темнело — половина восьмого, Дима приедет через полчаса, надо успеть накрыть на стол, покормить Мишку, проверить у него математику. В голове крутился список: завтра родительское собрание, надо забрать куртку из химчистки, и ещё этот отчёт, который она не доделала сегодня на работе, потому что Андрей Петрович вызвал её в три часа и полчаса рассказывал, как правильно форматировать таблицы.

Она не думала ни о чём плохом, когда в половину восьмого хлопнула дверь.

Дима вошёл не один. За ним шла Нина Георгиевна в своём бежевом пальто, и следом — его сестра Валентина,. Валя держала торт в прозрачной коробке и улыбалась той улыбкой, которую Катя знала уже шесть лет — заранее, слишком широко, немного виновато.

— О, борщ! — сказал Дима и поцеловал Катю в щёку. — Мам, я же говорил, она борщ варит отличный.

Нина Георгиевна сняла пальто, огляделась — так, будто проверяла, хорошо ли убрано — и прошла на кухню.

— Катюш, ты дополнительный стул поставь, мы ненадолго, просто поужинаем.

Катя поставила стул. Порезала хлеб. Позвала Мишку. Разложила тарелки. Всё это она делала молча, потому что научилась: когда Нина Георгиевна приходила вот так, без звонка, лучше молчать и делать. Разговоры будут потом.

Сели. Налили борщ. Валя рассказывала про свою работу — она работала в какой-то конторе по оформлению документов и всегда говорила об этом с таким важным видом, словно руководила банком. Мишка поел и убежал к себе. Дима ел и кивал. Нина Георгиевна ела медленно, по-хозяйски, и иногда посматривала на Катю.

Катя чувствовала этот взгляд. Он был такой же, как шесть лет назад, когда они с Димой только поженились и Нина Георгиевна первый раз пришла к ним и сказала: «Ну, показывай хозяйство». Катя тогда ещё не понимала, что это хозяйство — её жизнь, и что его будут проверять регулярно.

— Вкусно, — сказала наконец Нина Георгиевна. — Сметана своя?

— Из магазина, — сказала Катя.

— Из магазина, — повторила Нина Георгиевна таким тоном, как будто это объясняло что-то важное.

Потом был чай. Потом Валя разрезала торт. Потом Нина Георгиевна отставила чашку и сказала — спокойно, между делом, как о погоде:

— Сынок, мы тут с Валей всё посчитали — пусть твоя жена нам ежемесячно по тридцать тысяч переводит.

Катя не сразу поняла. Она в этот момент убирала тарелку и так и осталась стоять с тарелкой в руках.

— В смысле? — сказал Дима. Он тоже не понял. Или сделал вид.

— В прямом. — Нина Георгиевна взяла ещё кусочек торта. — Мы с Валей посидели, посчитали. У неё зарплата хорошая, ты сам говорил. Нам с Валей трудно. Валя одна, я одна, пенсия маленькая. Тридцать тысяч — не деньги для неё. Зато нам помощь.

— Подождите, — сказала Катя.

Голос у неё получился ровный. Она этим голосом гордилась — шесть лет тренировки.

— Подождите. Вы это серьёзно?

— Абсолютно, — сказала Нина Георгиевна. — Семья должна помогать семье. У вас есть, у нас нет. Всё честно.

Валя в этот момент смотрела в свою чашку. Катя отметила это. Валя всегда смотрела в чашку, когда мама говорила то, за что самой было неловко, но отказаться нельзя.

— Дим, — сказала Катя.

Дима поднял глаза. В них было то, что она видела уже много раз: понимание, сочувствие и ещё что-то — какая-то усталость, из которой он не мог выбраться. Он любил маму. Он любил Катю. И каждый раз, когда эти двое оказывались в одной комнате, он становился меньше.

— Мам, — сказал он, — ну это немного неожиданно.

— Что неожиданного? Я давно думаю. И Валя думает. Просто сейчас сели, оформили. Тридцать тысяч — это не тридцать тысяч, это символ. Что ты часть семьи, — обратилась она к Кате. — Что ты своих не бросаешь.

— Я плачу ипотеку, — сказала Катя. — Мы вместе платим ипотеку.

— Ипотека — это ваше. Это вам. А это нам. Разница понятна?

Катя поставила тарелку на стол. Медленно. Аккуратно. Она очень хотела поставить её иначе.

— Нина Георгиевна, — сказала она, — я хочу понять. Вы предлагаете мне платить вам и Вале просто… потому что вам нужны деньги?

— Потому что ты жена моего сына. Это обязанность.

— Чья обязанность?

— Твоя.

Тишина. Валя рассматривала рисунок на скатерти. Дима смотрел куда-то между матерью и Катей.

Катя почувствовала, как что-то смещается внутри — не злость, нет. Злость — это горячо. Это было другое. Что-то холодное и очень спокойное, как будто она вдруг увидела что-то, что было здесь всегда, просто раньше стояло в тени.

— Дима получает больше меня, — сказала она ровно. — На двадцать процентов примерно. Почему вы пришли ко мне?

Нина Георгиевна чуть дрогнула. Самую малость.

— Он сын. Другое дело.

— Понятно, — сказала Катя.

Она встала. Собрала тарелки. Отнесла к раковине. Набрала воды. За спиной была тишина, потом тихий голос Нины Георгиевны: «Ну вот, обиделась», — и Валины слова: «Мам, ну ты же сама…» — которые тут же оборвались.

Катя мыла посуду. Вода была горячая, почти обжигала. Она слышала, как на кухне зашуршало — вставали, собирались. Слышала Диму: «Мам, ладно, мы поговорим» — и Нины Георгиевны: «Да я ничего, я просто сказала».

Они ушли через десять минут.

Дима вернулся на кухню. Встал рядом. Помолчал.

— Кать…

— Всё нормально.

— Она не со зла. Она просто…

— Я знаю, — сказала Катя. — Она не со зла.

Она вытерла руки полотенцем. Повернулась к нему. Он смотрел на неё — виновато, устало, с той любовью, которую она знала хорошо и которая её не грела сейчас так, как должна была бы.

— Дим, я не буду переводить тридцать тысяч.

— Да я понимаю, конечно…

— Нет, подожди. Не «конечно». Я хочу, чтобы ты это сказал ей. Не я. Ты.

Он помолчал.

— Я скажу.

— Ты говорил уже. Три года назад, когда она сказала, что я Мишку неправильно кормлю. И когда она пришла без звонка на твой день рождения и сказала, что торт у меня сырой. Ты каждый раз говоришь «я скажу».

— Кать, она мама.

— Я знаю, что она мама. — Катя взяла чашку, долила себе чай, который уже остыл. — И я понимаю это. Я шесть лет понимаю это. Но я устала понимать в одиночку.

Дима сел на табурет. Провёл рукой по лицу.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Ничего особенного. Просто позвони ей завтра и скажи, что этого не будет. Без «мы подумаем» и «Катя расстроилась». Просто: этого не будет.

— Хорошо.

— Дим.

— Что?

— Я не спрашиваю тебя выбирать. Я прошу тебя быть рядом, когда надо.

Он посмотрел на неё долго. Потом встал, подошёл, обнял сзади — тяжело, неловко, как обнимают, когда не знают, что сказать, но хотят как-то исправить.

— Я позвоню, — сказал он в её волосы.

Катя держала чашку с остывшим чаем. За стеной у Мишки играла какая-то музыка. На плите стояла пустая кастрюля из-под борща.

Она не знала, позвонит ли он. Может, позвонит и скажет мягко, и Нина Георгиевна обидится, и потом будет неделя напряжения, и потом всё снова станет как будто хорошо, до следующего раза. Может, не позвонит совсем, и тема как-то сама сойдёт на нет.

А может — и это она думала впервые так отчётливо — когда-нибудь он скажет по-настоящему. Не потому что она попросила. А потому что сам поймёт.

Она поставила чашку. Пошла проверять у Мишки математику.