В городе было ветрено и сыро, а в деревнях, говорят, и вовсе птицы замерзали на лету.
В небольшой, но уютной двушке на седьмом этаже панельной девятиэтажки было тепло и сухо.
Елена, проснувшись рано утром, первым делом подошла к батарее и с наслаждением прижалась к ней ладонями.
Рядом, на кухне, уже фырчала кофемашина. Николай, её муж, сидел за столом с телефоном в руке, морща и хмуря лоб. Перед ним стыла почти не тронутая яичница.
— Коля, ешь давай, остынет всё, — мягко сказала Лена, наливая себе кофе.
— Да погоди ты, — отмахнулся он, не отрываясь от экрана. — Мать опять звонит. Третье утро подряд.
Лена внутренне напряглась. Тема свекрови была для них болезненной. Татьяна Михайловна, женщина ещё не старая, всего пятьдесят семь, жила одна в родительском доме в деревне за двести километров отсюда.
Жила, правда, своеобразно. Дом, доставшийся ей еще от родителей, потихоньку разваливался.
Крыша в сарае прохудилась, забор покосился, а главное — печь, старая кирпичная печь, без которой зимой в деревне никак не прожить, требовала ремонта.
Коля, как сын, чувствовал ответственность. Он регулярно, каждые месяц-два, переводил матери деньги — «на хозяйство», как говорил мужчина.
За год набежала приличная сумма, как прикинула Лена, тысяч сто пятьдесят, если не больше.
Но дело с мертвой точки не двигалось. На вопросы, позвала ли она мастера, купила ли трубу или кирпич, Татьяна Михайловна отвечала уклончиво: «Ой, Коленька, всё дорого так, схожу на той неделе», или «Да ждала я его, а он не пришёл, алкаш, наверное», или самое любимое — «Да мне и так нормально, я потерплю, не переживай».
Николай переживал. Лена тоже переживала, но скорее за мужа, который изводил себя чувством вины.
В прошлом году они ездили в деревню на майские праздники, и Лена своими глазами увидела этот «ремонт».
Деньги явно уходили куда-то в другую сторону. Соседка, тётя Зина, шепнула тогда Лене по секрету: «А Танька-то ваша в город шлындает, к подруге в районный центр. А подруга та, говорят, нехорошая, мужиков каких-то принимает. Вот и кутит, видать, вашими-то денежками».
Лена не стала пересказывать это Коле, но осадок остался. И вот теперь эти звонки. Коля наконец отложил телефон и взял вилку.
— Чего она хочет? — осторожно спросила Лена.
— Погреться хочет, — буркнул Коля. — Говорит, в доме холодно стало, печь дымит, спасу нет. Спрашивает, можно ли ей приехать погостить, пока морозы не спадут.
У Лены внутри всё похолодело сильнее, чем на улице. Она представила себе как их идиллия, выстроенная с таким трудом, рухнет.
Татьяна Михайловна, когда приезжала раньше (а это случалось пару раз), вела себя как полновластная хозяйка.
Критиковала супы Лены («Коля всегда любил наваристый борщ, а тут вода с капустой»), переставляла посуду в серванте («Так удобнее»), и главное — курила в форточку на кухне, отчего запах табака въедался в шторы на недели.
Лена глубоко вздохнула, стараясь говорить спокойно и рассудительно:
— Коль, а как же ремонт? Мы же ей деньги давали на печку. Получается, она их… ну, не на то потратила. И теперь хочет приехать и жить у нас? А мы что, должны терпеть?
— Я понимаю, Лен, — Коля отодвинул тарелку, аппетит пропал окончательно. — Но не замерзать же ей? Холода-то вон какие.
— А может, она эти деньги прокутила? — не выдержала Лена. — Коль, ну посуди здраво. Мы работаем, у нас свои планы. Я не готова к круглосуточному… гостеприимству на неопределённый срок. Почему она сама не позаботилась о доме?
— А что я ей скажу? — Коля повысил голос, в котором звучала знакомая Лене беспомощность перед материнским напором. — Сиди и замерзай? Она же моя мать.
— Скажи правду, — твёрдо сказала Лена. — Что мы не можем её принять. Что мы работаем, у нас свои дела. И что с понедельника ты сам возьмёшь ситуацию с домом под контроль. Наймешь бригаду, съездишь, проконтролируешь. Но жить у нас она не будет. Это будет бесконечность, Коля. Она въедет, и мы её больше не выселим.
Вечером был тяжелый разговор. Коля звонил матери. Лена не подслушивала, но из комнаты доносились его глухие, усталые фразы: «Ну мам, ну не получается… да, есть дела… Лена тоже работает… нет, я не говорю, что ты чужая… мам, ну хватит… я сказал, нет. Я сам приеду и все сделаю. Деньги я тебе переводить больше не буду, сам займусь».
Когда мужчина зашёл в комнату, вид у него был такой, будто он разгрузил вагон угля.
Лена обняла его, ничего не спрашивая. Коля только выдохнул: «Всё. Сказал, что нет. Обиделась, конечно, трубку бросила».
Лена почувствовала огромное облегчение, смешанное с жалостью к мужу. Ей казалось, что неприятная тема закрыта раз и навсегда.
Через три дня, возвращаясь с работы, Лена заметила у подъезда странную фигуру.
Женщина в старом драповом пальто и пуховом платке стояла, прислонившись к стене, и курила, глядя в одну точку.
Сердце у Лены ёкнуло. Она замедлила шаг. Женщина повернула голову. Это была Татьяна Михайловна.
— Здравствуй, Леночка, — голос свекрови был сиплым от холода. — Заждалась я вас.
— Татьяна Михайловна? — Лена опешила, остановившись в нескольких шагах. — Вы… как вы здесь? Вы Коле звонили?
— А чего звонить? Вы же сказали — нельзя приезжать, — в голосе свекрови звучала горькая, театральная обида. — Вот я и не звоню поэтому. Стою тут. На постое.
— Как стоите? — Лена чувствовала, как к горлу подступает паника. — Сколько вы здесь?
— Да уже третьи сутки, — Татьяна Михайловна зябко повела плечом. — Днём в магазине греюсь, в «Магните» тут через дорогу. А ночую в подъезде. У вас там батарея на первом этаже тёплая. Соседи ваши уже привыкли, ходят, смотрят. Стыдно-то как, Леночка. Сыновний позор на старости лет.
Лена от неожиданности онемела. Она тут же представила себе эту картину: свекровь, сидящая на корточках у батареи в подъезде, просыпающаяся от каждого хлопка двери, провожаемая жалостливыми или осуждающими взглядами соседей.
— Татьяна Михайловна, пойдёмте в квартиру, — единственное, что смогла выдавить из себя Лена. — Немедленно. Вы же замёрзнете.
— А что Коля скажет? Вы же не велели, — свекровь продолжала играть свою роль, но в глазах у неё мелькнул торжествующий огонёк.
— Пойдёмте, — Лена взяла её за локоть. Рука была ледяной.
Она ввела свекровь в квартиру, помогла раздеться, усадила на кухне и налила чаю с малиной, который берегла для Коли, когда тот простужался.
Руки у неё тряслись от злости, обиды и какого-то нелепого отчаяния. Татьяна Михайловна сидела, отогревая ладони о кружку, и оглядывала кухню хозяйским взглядом.
— Чисто у вас, — сказала свекровь. — Только шторы бы постирать, пыльноватые какие-то.
В этот момент в коридоре зазвенели ключи. С работы пришёл Коля. Увидев мать за кухонным столом, он замер на пороге. Лицо его вытянулось, потом налилось краской.
— Мама? — голос его был тихим и напряжённым. — Ты как тут? Ты же не звонила…
— Да вот, сынок, приехала погостить, погреться, — спокойно ответила Татьяна Михайловна, отхлёбывая чай. — Три дня в подъезде у вас ночевала, а днем в магазине торчала. Хорошо хоть батарея есть. Люди-то смотрят, головой качают. Спрашивают: «Бабушка, ты чья?». А я молчу, стыдно мне сказать, что сын родную мать на улицу выгнал.
Коля перевёл взгляд на Лену. В его глазах была смесь боли, гнева и растерянности.
— Ты… жила в подъезде? Три дня? Почему не позвонила мне? — переспросил он.
— А чего звонить-то? Ты же сам сказал: нельзя. Ну я и не стала навязываться вам, — в голосе матери зазвенели слёзы. — Думала, что хоть в подъезде погреюсь. Все теплее, чем дома.
— Господи, мам, — Коля сел на табурет и закрыл лицо руками. — Ты чего творишь-то?
Лена стояла у плиты, сцепив руки в замок, чтобы они не дрожали. Ей хотелось закричать, сказать, что это спектакль, что она нарочно приехала, чтобы их опозорить и заставить впустить её, но промолчала.
Спектакль удался. Свекровь была здесь. И, судя по её виду, она не собиралась уезжать завтра или послезавтра.
Вечер прошёл в тягостном молчании. Татьяна Михайловна устроилась на диване в гостиной с видом погорелицы, которой наконец-то дали приют. Лена с Колей заперлись в спальне.
— Это конец, — прошептала женщина. — Ты понимаешь, что это конец нашей спокойной жизни? Она будет жить здесь теперь.
— Лен, ну что я могу сделать? — Коля был раздавлен. — Она моя мать. Она трое суток в подъезде просидела! Что люди подумают? Что мы звери?
— А то, что она специально это сделала, ты не понимаешь? — Лена пыталась говорить тихо, чтобы не сорваться на крик. — Ей нужен был результат, и она его добилась. Ценой твоего позора и моего покоя.
— Хватит! — Коля резко оборвал её. — Я сам во всём разберусь. Она поживёт немного, пока морозы не спадут. А я съезжу в деревню и займусь домом. Всё сделаю сам, как и обещал.
Лена понимала, что спорить бесполезно. Виноватым чувствовал себя он, а не мать. И эту вину сейчас из него не вытравить.
Месяц, прожитый с Татьяной Михайловной, показался Лене вечностью. Свекровь оказалась права насчёт штор — по её настоянию невестка их постирала.
И насчёт борща — пришлось варить наваристый. Татьяна Михайловна комментировала всё: как Лена режет лук (не так), как гладит рубашки Коле (он всегда любил с отпаривателем), как расставляет обувь в прихожей.
Она занимала ванную по утрам, когда Лене нужно было собираться на работу, и громко разговаривала по телефону с подругами по вечерам, жалуясь на невестку, которая «выживает её из родного дома».
Коля к концу месяца осунулся. Он стал молчаливым и раздражительным. Дома мужчина практически не появлялся, задерживаясь на работе допоздна. Лена понимала, что их брак трещит по швам.
Наконец, морозы спали. Наступила календарная весна, хотя снег ещё лежал. Коля объявил, что в ближайшие выходные едет в деревню.
Он сдержал слово, данное самому себе. Татьяна Михайловна восприняла эту новость без энтузиазма.
— Да что ты там сделаешь один? — капризно протянула она. — Только деньги на ветер выбросишь. Давай лучше я тебе скажу, кому заплатить, он всё сделает.
— Нет, мам, — твёрдо сказал Коля. — Хватит. Я сам.
В пятницу вечером он уехал, а вернулся в воскресенье поздно вечером, уставший, злой, но с каким-то новым, решительным блеском в глазах. Лена ждала его.
— Ну что? — спросила она.
Коля тяжело опустился на стул.
— Я всё видел своими глазами, — начал он глухо. — Печь разваливается, это правда. Но денег, которые я переводил, там и близко нет. Я нашёл в её комнате коробки с новой косметикой, с духами, с какими-то шмотками и билеты на автобус до райцентра, и фотки. Она там с каким-то мужиком. Мать ему, видимо, деньги давала в долг. Но какой там долг, Лен… Она просто тратила наши деньги на свои развлечения. А теперь приехала к нам, потому что в деревне зимой с развалюхой, действительно, холодно, а на ремонт уже ничего не осталось.
Мужчина замолчал. Лена сидела рядом, боясь пошевелиться.
— Я договорился с бригадой, — продолжил Коля, глядя в одну точку. — В понедельник начинают. Я буду ездить каждые выходные, контролировать. И денег ей больше ни копейки. Я ей так и сказал. Она сначала кричала, потом плакала, а потом заявила, что в таком случае останется жить у нас насовсем.
Лена похолодела.
— А ты?
— А я сказал, что вышвырну ее в таком случае, — Коля поднял на Лену усталые глаза.
— И что она? — затаив дыхание, спросила Лена.
— Сказала, что мы изверги и что она уедет завтра же. Сказала, что у неё в городе есть подруга, которая её приютит. Пусть едет. Билет я ей купил на завтра. Провожу и вздохну свободно. И ты вздохни, Лен. Прости меня за этот месяц. И за всё.
Лена обняла его, чувствуя, как отступает тяжесть, давившая на плечи весь этот месяц.
Впереди была долгая работа над домом в деревне, над их отношениями, над чувством вины, которое Коле предстояло пережить.
Но главное было сделано. Он, наконец, взял ответственность на себя и перестал быть просто кошельком и объектом для манипуляций.
На следующий день Лена с работы не торопилась. Ей не хотелось присутствовать при сцене отъезда.
Когда она вернулась, в квартире было подозрительно тихо и чисто. Коля сидел на кухне с чашкой чая и улыбался.
— Уехала? — спросила Лена.
— Уехала, — кивнул Коля. — Скандалила, конечно, на прощание. Соседи опять всё слышали. Сказала, что мы ещё пожалеем, что мы не дети, а наказание, и что я на тебе женился и про мать забыл. Стандартный набор.
— А ты?
— А я сидел и слушал. Потом встал, поцеловал её в щёку и сказал: «Мама, дом в деревне я отремонтирую. Там будет тепло. И ты всегда сможешь туда вернуться. Но жить мы будем отдельно. Так будет лучше для всех». Она хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась, но уехала.
Мужчина немного помолчал, а потом взял Лену за руку.
— Знаешь, я сейчас понял одну вещь. Я так боялся её обидеть, так хотел быть хорошим сыном, что чуть не потерял свою семью. Ту, которую сам создал. Моя вина, что я позволял ей так долго нами манипулировать. Но больше этого не будет. С сегодняшнего дня мы сами строим свою жизнь. А ей… ей мы будем помогать, но на своих условиях.
За окном таял мартовский снег, и впервые за долгое время в маленькой квартире на седьмом этаже было по-настоящему спокойно и тепло.
Опытные сантехники уже давно не используют гибкую подводку, это пережитки прошлого