– Будешь спорить – останешься ни с чем.
Он произнёс это так же ровно, как обычно просил подать соль. Кофе в его кружке ещё дымился. На блюдце лежал надкусанный пряник, тот самый, с мятной начинкой, который он покупал по вторникам в пекарне у метро двадцать лет подряд.
Марина смотрела на этот пряник и почему-то думала, что завтра вторник.
– Олег. Ты сейчас о чём вообще говоришь.
– О разводе. О том, что я подаю документы. О том, что квартира не твоя, дача не твоя, машина не твоя. Ты в курсе, Марин, правда? Ну. Или ты думала, что за двадцать три года что-то изменилось.
Он поднял на неё глаза. Спокойные, немного усталые. Как у человека, который долго решал задачу и увидел ответ в конце учебника.
– Я не хочу скандалов. Я честно. Собери вещи, я помогу тебе снять квартиру. Пару месяцев оплачу. Дальше сама. Даше скажем вместе, по-взрослому. Без истерик.
– Истерик, – повторила она. Медленно, как чужое слово.
– Истерик.
Она отвернулась к окну. Во дворе дворник Равиль скрёб мокрый асфальт. Октябрь навалился в один день: вчера ещё было солнце, а сегодня стекло в мелких каплях, и листья прилипли к отливу, рыжие, как лисий хвост.
– У тебя кто-то появился.
Это был не вопрос.
– У меня есть я, – сказал Олег. – И понимание, что я устал. От всего. От этой кухни, от этих пряников, от того, как ты ставишь тарелки в шкаф. Ты ставишь их шумно, Марин. Двадцать три года шумно.
Вот это её добило. Не разрыв брака, не квартира, не «собери вещи». Тарелки. Она всё ждала, когда же он скажет что-то важное, а он сказал про тарелки.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Хорошо, говорю. Допивай кофе.
Она встала, вышла в коридор, взяла с крючка куртку. Надела прямо на халат. Сунула ноги в кроссовки. Захлопнула дверь так же, как и все время, двумя оборотами.
Лифт пах мокрой псиной и сигаретами. Она спустилась на первый этаж, дошла до машины, села, положила руки на руль. Руль был холодный. Ключей не было. Ключи остались на тумбочке в прихожей, рядом с его брелоком от «Прогресса».
Она посидела так минут десять. Дворник Равиль прошёл мимо, кивнул. Она кивнула в ответ. Потом достала из кармана халата телефон – телефон был, кошелька не было – и написала Свете.
– Он хочет разрыв брака. Говорит, я ни на что не имею прав. Можешь сейчас?
Света ответила через полторы минуты.
– Выезжаю. Жди у кафе „Лаванда“. Не домой.
Марина сунула телефон обратно в карман, вышла из машины и пошла пешком. До «Лаванды» было двадцать минут. Она шла, и ей казалось, что ноги идут сами, а она сверху наблюдает, как эта женщина в халате под курткой переходит дорогу на красный и как её никто не сигналит.
У «Лаванды» пахло корицей. Официантка Зоя, знавшая её много лет, посмотрела странно, но ничего не сказала. Принесла чай без спроса.
Света приехала через сорок минут. В пальто нараспашку, с мокрыми волосами, в одной перчатке.
– Рассказывай. С начала. С кружки кофе.
Марина рассказала. Про пряник, про тарелки, про «помогу снять квартиру». Про то, что вообще-то свадьба была в октябре две тысячи первого, дочке Даше уже двадцать один, и это странно, когда тебе говорят про истерики, которых ты ещё не устроила.
Света слушала, не перебивая. Она двадцать лет работала в семейном праве. У неё было лицо человека, который слышал всё.
– Так. Квартира на ком?
– На Лидии Петровне. На свекрови.
– С какого года?
– С девятого. Мы купили, оформили на неё. Олег сказал – бизнес нестабильный, могут арестовать, пусть пока на маме.
– Деньги чьи?
Марина помолчала.
– Половина – бабушкина. Мне бабушка оставила по завещанию. Помнишь, в пятом году. Я тогда продала её однушку на Энтузиастов, деньги лежали на счёте. Четыре года лежали. В две тысячи девятом доложили и купили эту. Вторую половину – Олег. Плюс ипотека на два года, которую гасили с общего счёта.
Света кивнула.
– Документы на продажу однушки у тебя есть?
– Должны быть. В папке с дачей.
– Папка у тебя дома.
– Папка у меня дома.
– Марина. Ты сейчас встанешь, вызовешь такси и поедешь ко мне. Ключи от моей квартиры в почтовом ящике, код – твой день рождения. Оттуда – никуда. Я сейчас еду к твоему дому и забираю документы. Какие успею. Диктуй, где лежат.
– Света, он меня не пустит обратно.
– Меня пустит. Я ему скажу, что забираю твои лекарства. У тебя же там лекарства?
– Тиреоидные. В холодильнике.
– Вот и отлично.
Света встала, допила чай одним глотком, расплатилась за двоих. У двери обернулась.
– Марин. Слушай меня внимательно. Мы не будем собирать вещи. Мы не будем снимать квартиру на его деньги. Мы будем спокойно разбираться. Он сказал – «останешься ни с чем»? Видимо, он что-то придумал. Унего уже есть план. Наша задача – узнать, какой.
Марина кивнула.
– И ещё. Ты сейчас думаешь, что ты одна. Это не так. Но поверить в это сможешь позже. Сейчас просто делай, что я говорю.
Света уехала. Марина осталась с чашкой, в которой плавал разваренный лимон. За окном Равиль теперь мёл уже чужой двор, через дорогу.
Она впервые за утро заметила, что на ней всё ещё халат.
В квартире Светы пахло книгами и чем-то яблочным. Кошка Муся обнюхала её кроссовки и ушла под диван. Марина легла как была, поверх пледа, и провалилась.
Проснулась от скрипа ключа. Света шла по коридору, ставила что-то на пол, разувалась.
– Я привезла папку. И твою сумку. И телефон зарядку. Лидия Петровна мне сказала странную вещь.
– Ты к Лидии заезжала?
– Заехала. По пути. Олег тебя обыскался уже, кстати. Звонил ей. Он ей сказал, что ты «неадекватно отреагировала».
– Я не реагировала никак.
– Я знаю. Лидия знает. Она мне тихо сказала, чтобы я не волновалась и чтобы ты ей вечером позвонила. И ещё. Она дала мне вот это.
Света достала из сумки конверт. Плотный, коричневый, с неровным краем.
– Она сказала – «пусть пока у Светы полежит, при мне не ищут».
– Что в нём?
– Я не открывала. Это не мой конверт.
Марина взяла. Конверт был тёплый, как будто его только что держали в руках. Она провела пальцем по краю. Он был заклеен скотчем поверх клея. Двойная страховка.
– Завтра, – сказала она. – Сегодня я не могу.
– Завтра, – согласилась Света.
Ночью Марина не спала. Она лежала и перебирала в памяти двадцать три года, как перебирают коробку с фотографиями, которую давно не открывали: вот свадьба, вот роддом, вот дача, вот тот год, когда Олегу ставили стент, и она три ночи не уходила из больницы, и медсестра Нина принесла ей раскладушку. Вот позапрошлое лето, когда он впервые не поехал с ними в Анапу – «дела, малыш, потом». Вот весной – он стал прятать телефон в рукав халата, когда шёл в ванную.
Всё было на поверхности. Всё она видела. Просто не хотела складывать в одну картинку.
Утром она открыла конверт.
Внутри было два документа и записка.
Первый – завещание Лидии Петровны. Заверенное нотариусом, копия. Датировано июнем этого года. По завещанию квартира – та самая, трёхкомнатная на Молодёжной, – отходит внучке Дарье Олеговне. Единственной наследнице этой конкретной квартиры. Всё остальное, дача и счета, – сыну Олегу.
Второй документ – договор дарения. Не исполненный. Пустой бланк с подписью Лидии Петровны. На имя Марины. С датой, которую нужно было проставить.
Записка, написанная знакомым крупным почерком с наклоном вправо:
– Маришенька. Если ты это читаешь, видимо, он сделал то, что собирался. Я его мать, и я его люблю. Но я не слепая. Завещание – это на тот случай, если меня уже не будет. А договор – на тот случай, если я ещё буду, но не смогу. Если нужно – впиши дату и оформляй. Я подпишу ещё раз при нотариусе, при тебе. Дашу я люблю больше жизни, квартира её. Но ты в ней живёшь, и ты её заслужила. Он пусть живёт, где хочет. Позвони мне. Л. П.
Марина прочитала записку трижды. Потом ещё раз. Потом положила её на стол, пошла в ванную и стояла там под горячей водой, пока не кончилась горячая.
Когда вышла, Света сидела на кухне с кофе.
– Ну?
– Лидия меня прикрыла.
– В смысле?
– В полном.
Марина протянула ей листы. Света читала медленно, губами. Дочитала. Подняла глаза.
– Марин. Слушай. Я двадцать лет работаю. Я всякое видела. Но такое – редко. Обычно свекрови не такие.
– Лидия не свекровь. Лидия – Лидия.
– Тогда так. Мы с тобой сегодня едем к ней. Вместе. Обсуждаем спокойно. Потом я составляю план. Но сначала – кое-что ещё.
Света положила перед ней ноутбук. На экране была открыта выписка из ЕГРЮЛ.
– Я вчера, пока ехала от тебя, сделала запрос. Официальный. По фирме Олега, «Прогресс-Снаб». Смотри.
Марина смотрела. Ничего не понимала.
– Что я должна увидеть.
– Собственник. С марта этого года – не Олег. С марта собственник – Вероника Андреевна Малышева, тридцать два года, прописана в Балашихе. Олег – генеральный директор. Формально – наёмный работник.
– Малышева.
– Малышева.
– Это кто.
Света посмотрела на неё долгим взглядом.
– Это, Марин, тебе предстоит узнать. Но я почти уверена, что не коллега.
Вероника. Марина повторила про себя это имя несколько раз. Оно не цеплялось ни за что. Ни за одно застолье, ни за один корпоративный праздник, ни за одну фотографию в телефоне. Ни за один женский голос в его трубке.
– Зачем он переписал фирму.
– Вариантов два. Первый – любит и доверяет. Второй – вывел активы перед разводом. Чтобы при разделе имущества ты могла претендовать только на его зарплату. А зарплата у генерального директора у самого себя – сама понимаешь, какая. Минимальная.
– А квартира? Дача?
– Квартира на его матери. Ты в ней не собственник. Дача – куплена в две тысячи пятнадцатом, когда вы уже были в браке. Это совместно нажитое. Тут он не сможет отвертеться. Машина – на него, но это тоже совместное. Счета – надо смотреть, что на них осталось. Думаю, немного. Он выводил постепенно.
– Видимо «ни с чем» – это не фигура речи.
– С его точки зрения – нет.
Марина встала, подошла к окну. Во дворе у Светы росла старая яблоня, и на ней ещё висели два яблока, сморщенные, почерневшие.
– Света. Он двадцать три года. Двадцать три года, понимаешь.
– Понимаю.
– Я ему стент ставила. Я ему галстук гладила перед защитой диплома. Я ему борщ варила, когда температура. Я. Двадцать три года.
– Марин.
– Что.
– Поплачь уже. Пожалуйста. У меня сердце за тебя болит.
Но Марина не заплакала. Вместо этого она взяла со стола ручку, подошла к договору дарения Лидии Петровны и положила на него руку. Ровно, ладонью вниз.
– Я не буду это заполнять.
– В смысле?
– В смысле – не буду. Лидия мне дала выход. Но это её квартира. Если Даше по завещанию – пусть будет Даше. Я не полезу между ними.
– Марина, ты с ума сошла? Это единственное твоё прикрытие.
– Нет. У меня есть папка.
Она кивнула на принесённую Светой коричневую папку, ту самую, «с дачей».
– Открывай. Смотри сама.
Света открыла. Перебрала документы. Остановилась на одном, потом на другом. Потом выложила на стол всё.
Договор купли-продажи однушки на Энтузиастов, две тысячи пятый год. Продавец – Марина Викторовна. Выписка со счёта, где эти деньги лежали с пятого по девятый. Договор купли-продажи трёхкомнатной на Молодёжной, две тысячи девятый. Покупатель – Лидия Петровна. Платёжные поручения о переводе денег. С её счёта – половина. Со счёта Олега – половина.
– Марин. Это железно.
– Я знаю.
– Это доказательство, что половина квартиры куплена на твои личные, до-брачные, унаследованные деньги. Даже если она на Лидии – это трастовая схема. Я могу её развалить. Признать фиктивной. И половина будет признана твоей.
– Мне не нужна половина.
– Что?
Марина села. Взяла кружку с остывшим чаем. Посмотрела на Свету.
– Мне не нужна половина. Мне нужна честность. Я не собираюсь воевать с Лидией. Лидия – моя. Она моя гораздо больше, чем он. Я не буду её трогать. Но с ним я договорюсь по-другому.
– Как?
– Я ему предложу сделку.
– Какую сделку?
Марина улыбнулась. Первый раз за эти сутки. Некрасиво, одной стороной рта.
– Он же сам сказал: «Истерик не будет». Вот я и не буду устраивать истерик. Я приду к нему с бумагами и предложу выбор.
Вечером они поехали к Лидии Петровне.
Лидия жила на пятом этаже блочной девятиэтажки в Кузьминках, в двушке, в которой Олег вырос. На лестничной площадке пахло кошкой и варёной картошкой. У двери стояли два пакета с мусором – не её, соседские, ждали утра.
Лидия открыла сразу. Маленькая, сухая, в вязаной кофте на пуговицах. Седые волосы забраны в узел. Глаза светлые, прозрачные, как вода в стакане.
– Зашла, – сказала она и обняла Марину. Коротко, двумя сухими ладонями по спине.
Они прошли на кухню. На плите стоял чайник со сломанным носиком – мать Олега упорно не меняла его с девяносто четвёртого, говорила, «воду льёт – и ладно». На столе – вафли «Артек», две чашки, вазочка с клубничным вареньем.
– Садись, Мариш. Света, и вы садитесь.
Лидия разлила чай. Варенье не предлагала – знала, что Марина не любит клубничное. Из шкафчика достала баночку с малиновым, своей, дачной.
– Лидия Петровна, – начала Света, – мы хотим с вами поговорить про завещание.
– Да. Я поняла, что день настал.
Она сказала это так просто, как «да, я поняла, что пора чайник всё-таки менять».
– Вы знали.
– Я, Света, его мать. Я его видела с пелёнок. Я знаю, когда он врёт. Он привозил эту женщину ко мне в августе. Сказал – «партнёр по бизнесу, надо обсудить». Я им чай наливала и смотрела, как она на него смотрит. Партнёры так не смотрят.
– Лидия Петровна, – сказала Марина, – я не буду оформлять договор дарения.
Лидия подняла брови.
– Почему.
– Потому что это ваша квартира. И по завещанию она – Даше. Я не буду у внучки забирать её будущее. И у вас не буду ничего отбирать при жизни.
– Маришенька. Ты где будешь жить.
– Сниму. Найду. Я работаю, Лидия Петровна. Я не пропаду.
Лидия молчала долго. Потом встала, подошла к серванту – старому, полированному, с зеркальной задней стенкой, где стояли её хрустальные рюмочки и фарфоровая балеринка без одной руки. Открыла нижний ящик. Достала ещё одну папку, тоньше первой.
– Вот.
Положила на стол.
– Что это.
– Это, Мариш, дарственная на мою двушку. На тебя. Уже оформленная. Подписанная. Две недели назад. Нотариус – мой, проверенный, Алла Сергеевна, с Волжского бульвара, она меня сорок лет знает.
Марина смотрела на неё и ничего не говорила.
– Я, – продолжала Лидия, – перееду к сестре в Рязань. Мы с Зиной давно собирались жить вместе. Ей восемьдесят, мне семьдесят два, вдвоём веселее. Дом у неё свой, сад, всё. Я хотела ещё год потянуть, но раз всё так – , сейчас. Оформим продажу или обмен, я там себе комнатку выкуплю, а эта квартира твоя.
– Лидия Петровна.
– Не «Лидия Петровна». Мама. Я тебя двадцать три года так называла про себя. Пусть будет вслух.
Марина встала, обошла стол, наклонилась и обняла её. Лидия была маленькая, как подросток. Пахла геранью с подоконника и стиральным порошком «Лотос».
– Я не могу у вас квартиру взять.
– Можешь. Я хозяйка, я дарю. Не хочешь – выкупишь у меня по символической цене, рубль. Но взять надо. Слышишь меня.
– Слышу.
– И ещё. Мариш. Я тебя не обижу. Я это тебе обещала, когда Даша родилась. Помнишь.
Марина помнила. Роддом на Тимура Фрунзе, палата на четверых, Лидия пришла с букетом мимозы в марте, присела на край кровати и сказала: «Я тебя не обижу, Мариш. Никогда». Марина тогда подумала, что это вежливость. Свекровины слова, полагается говорить.
Двадцать один год она оказалась неправа.
Они сидели ещё долго. Света в какой-то момент вышла в коридор позвонить – по работе, извинилась. Лидия и Марина остались одни.
– Мам, – попробовала Марина на язык. Слово пошло тяжело, но пошло.
– Что, дочь.
– А с ним что будет.
Лидия помолчала.
– С моим сыном, – сказала она, – будет то, что он сам себе устроил. Я его не брошу, я его мать. Но и помогать ему обманывать тебя я не буду. Он умный мальчик, Мариш. Умный и трусливый. Это самое плохое сочетание. Он всю жизнь боялся проиграть и поэтому всегда играл чужими фишками.
– А он знает, что вы переоформили.
– Нет. Узнает после. Я ему скажу. Сама. Мне ни перед кем не отчитываться, квартира была моя, я могу дарить кому хочу. Он, конечно, будет ругаться. Ну и пусть. Я мать. Перетерпит.
Марина кивнула.
– И вот ещё что, Мариш. Ты с ним не воюй. Не надо. Ты встань и уйди красиво. Он сам себе всё устроит, ты не поверишь, как скоро. У таких, как он, всегда всё рассыпается. Им нужно, чтобы рядом кто-то был, кто любит. А кто любит за деньги, тот и уйдёт с деньгами.
– Вы про Веронику.
– Я про всех веронік сразу.
Домой – видимо теперь уже не домой, а в квартиру – Марина возвращаться не хотела. Но за документами ехать надо было. На следующее утро они со Светой подъехали к подъезду в десять. Олег, по расписанию, уехал на работу в девять. На всякий случай Света позвонила его секретарше Наташе – «Олег Викторович у себя?» – «У себя, встреча до двенадцати». Отлично.
Марина поднялась одна. Света осталась в машине – «чтобы ему не было о чём говорить потом».
Квартира встретила её запахом чужого утра. На столе в кухне – две кружки, не одна. Маленький след от помады на ободке одной. Марина посмотрела на след. Внутри не шевельнулось ничего. Как будто её эмоциональный мотор заглох вчера и ещё не завёлся.
Она прошла в спальню. Собрала одежду – не всю, только нужное на ближайший месяц. Достала из тайника под полкой коробку с украшениями – мамино кольцо, бабушкины серьги, подаренный Олегом на пятнадцать лет совместной жизни медальон. Медальон положила на тумбочку. Оставь.
На полке шкафа, за коробкой с шарфами, лежала папка. Её папка. Со всеми документами на квартиру, дачу, машину. Она забрала папку. Положила в рюкзак.
В кабинете Олега она задержалась. Ящик стола, тот, что он всегда запирал, – сегодня был не заперт. Вчера он спешил, не проверил. Марина открыла.
Внутри – папка с логотипом «Прогресс-Снаб». Внутри папки – документы. Договор передачи доли Веронике Малышевой. Расписки. И – на самом дне – ксерокопия свидетельства о рождении. На имя некой Алисы, фамилия Малышева, дата рождения – апрель этого года. Отец: Малышев Игорь Юрьевич. Мать: Малышева Вероника Андреевна.
Марина посмотрела на эту бумагу минуту. Потом сфотографировала все документы на телефон. Потом аккуратно положила папку обратно, в том же порядке, как взяла.
Алиса не была дочерью Олега. Отец – какой-то Малышев Игорь Юрьевич, по совпадению фамилий. Муж Вероники, видимо. Или бывший. Итут Олега, возможно, обманывают. А он переоформил на неё фирму. Умный мальчик, умный и трусливый. Мать знала, о чём говорила.
Марина закрыла ящик. Взяла рюкзак. Вышла из квартиры, не оглядываясь.
В лифте она впервые заплакала. Ровно, без звука. До первого этажа.
Встреча с Олегом была назначена через четыре дня. В кафе, на нейтральной территории. Света настояла, чтобы Марина была при ней, в деловом костюме, без эмоций, с папкой. Марина настояла, чтобы кафе выбрала она сама. Выбрала «Лаванду». Зою она предупредила, Зоя поставила им столик в углу, у окна.
Олег пришёл ровно. В сером пуловере поверх рубашки. Побритый, пахнущий одеколоном «Диор», который она ему подарила на прошлый Новый год.
– Привет, – сказал он и сел.
– Привет, – сказала Марина.
– Света, – кивнула Света.
– Олег, – кивнул Олег.
Зоя принесла меню. Он заказал эспрессо. Марина – просто воду. Света – ничего.
– Марин. Ты зря не вернулась домой. Мы бы всё решили.
– Мы всё решим сейчас.
– Хорошо. Давай.
Марина открыла папку. Достала первый лист.
– Это договор купли-продажи однушки моей бабушки на улице Энтузиастов. Продавец – я. Покупатель – семья Кузнецовых. Сумма – один миллион двести тысяч рублей. Две тысячи пятый год.
– И что.
– Это второй лист. Выписка с моего счёта. Деньги лежали там с две тысячи пятого по две тысячи девятый. Четыре года.
– Марин.
– Это третий лист. Договор купли-продажи нашей с тобой трёхкомнатной на Молодёжной. Две тысячи девятый год. Покупатель – твоя мать. Платёжные поручения: с моего счёта переведено девятьсот тысяч. С твоего счёта переведено девятьсот тысяч. Ипотека – триста тысяч, закрыта к две тысячи одиннадцатому с общего счёта.
– Это к чему всё, Марин.
– К тому, Олег, что половина этой квартиры куплена на мои личные, до-брачные, унаследованные деньги. Это не совместно нажитое. Это моё. Фиктивное оформление на твою мать – трастовая схема, легко оспариваемая. Суд признаёт мою половину за мной.
Он молчал.
– Но это 1 часть. Есть вторая.
Она достала телефон. Развернула фотографии документов из его ящика. Показала одну, вторую, третью.
– Это передача доли фирмы «Прогресс-Снаб» Веронике Малышевой. Март этого года. За семь месяцев до того, как ты объявил мне разрыв брака. Операция, проведённая с целью сокрытия совместно нажитого имущества. Это, Олег, уголовно не преследуется, но гражданско – отменяется. Я могу засудить о признании сделки недействительной. Твоя фирма вернётся к тебе, и половина её доли, заработанной в браке, будет моей.
– Марин. Ты откуда…
– Из ящика твоего стола. Ты забыл закрыть.
Он побледнел.
– А вот это. – Она показала следующую фотографию. – Свидетельство о рождении Алисы Малышевой. Отец – Малышев Игорь Юрьевич. Мать – Вероника Малышева. Я так понимаю, это твоя Вероника. И, я так понимаю, ребёнок не твой. И, я так понимаю, фамилия её мужа тоже не твоя. Ты переписал фирму на замужнюю женщину, у которой только что родился ребёнок от мужа. Со стороны развода – идеально. Со стороны возврата фирмы – будет весело.
Олег смотрел на неё и не узнавал. Она это видела. За двадцать три года он впервые смотрел на неё так.
– Что ты хочешь, – сказал он. Не спросил. Констатировал.
– Я хочу развестись.
– И всё.
– Не всё. Я хочу, чтобы мы поделили дачу пополам. Продаём, делим деньги. Машину забираешь ты, её ты выплачивал. Счёт на Альфе, пятьсот тысяч, делим пополам. Квартиру твоей матери не трогаем. Совсем. Она её хозяйка, она делает с ней что хочет. Она, кстати, переоформила двушку в Кузьминках на меня, но это тебя не касается, это её решение.
– Что.
– Двушку в Кузьминках. Мамину. Она мне подарила. Сама. Две недели назад. У нотариуса Аллы Сергеевны, с Волжского бульвара. Я туда перееду.
– Она…
– Да. Она. Она тебе не говорила, потому что не обязана. И, Олег, она сама с тобой поговорит, не лезь к ней через меня. Это 1..
Она сделала паузу. Отхлебнула воды.
– 2. Про фирму. Я не буду подавать иск о возврате доли. При одном условии. Ты подписываешь соглашение о разделе имущества в том виде, как я сказала. Дача, машина, счёт. Без фирмы. Фирма остаётся там, где она есть. С Вероникой. И с её мужем. И с её дочерью. Разбирайся сам. Это твоя проблема, не моя.
– Марина.
– 3.. Даше мы скажем вместе. Без «истерик». Но скажем правду. Не про Веронику, если не хочешь, – про это сам решай. А про то, что разрыв брака ты инициировал и ты пытался оставить меня ни с чем, – я скажу ей сама. Не с ненавистью, с фактами. Она взрослая, ей двадцать один, она разберётся.
– Ты её настраиваешь.
– Я её уважаю. Это разные вещи.
Он долго молчал. Эспрессо остыл. Зоя проходила мимо, делала вид, что не смотрит.
– А если я не соглашусь.
Света открыла рот впервые за весь разговор.
– Тогда, Олег Викторович, мы в понедельник подаём три иска. Первый – о признании сделки по передаче доли фиктивной. Второй – о признании квартиры на улице Молодёжной совместно-раздельной собственностью в части, равной пятидесяти процентам. Третий – о разделе. Суд мы выиграем. У нас все бумаги. Также, ваша Вероника Малышева в этот момент узнает, что на неё записано ООО с активами, за которые она теперь отвечает. Её муж Игорь Юрьевич Малышев – тоже. Их семья станет интересной.
Олег потёр переносицу.
– Сколько у меня времени.
– Ответ до пятницы. Соглашение подписываем до следующей среды. Текст я вам пришлю завтра.
Он кивнул. Потом посмотрел на Марину. Впервые – не сверху.
– Марин.
– Да.
– Прости.
Она посмотрела на него. На его серый пуловер, на седину у висков, на морщинку у правого глаза, которой не было ещё три года назад.
– Олег. Я тебя не прощаю и не не прощаю. Я тебя просто отпускаю. Это разное.
Он встал. Положил на стол две купюры за эспрессо. Вышел не оглянувшись.
Зоя подошла через полминуты.
– Ещё воды, Мариш?
– Лучше чай. С лимоном. И тебе, Свет, с лимоном?
– И мне.
Соглашение он подписал в пятницу. Без правок. Дача продалась в январе, деньги разделили. Счёт разделили ещё раньше. С фирмой у него, как и предсказывала Лидия, рассыпалось быстро: Вероника вернулась к Игорю Юрьевичу, фирма осталась на ней, она её продала своему двоюродному брату за копейки, Олега выставили. К лету он работал наёмным управляющим на чужом складе в Котельниках.
Даша переживала недолго. Сначала молчала, потом плакала, потом сказала: «Мам, я всё поняла ещё в прошлом году, когда он перестал приезжать домой по субботам». В декабре она переехала жить к Марине в Кузьминки, в бывшую комнату отца. Спала на том же диване, на котором Олег спал подростком. Шутила, что это у них семейное.
Лидия перебралась к сестре в Рязань. Звонила каждое воскресенье, в семь вечера, по видео. Показывала сад, показывала кота Василия, показывала, как Зина печёт пирог с картошкой. Один раз за всю зиму спросила про сына. Марина ответила коротко: «Живёт. Работает». Лидия кивнула. Больше не спрашивала.
Сервант бабушки – тот самый, полированный, с балеринкой без руки – Лидия в Рязань не увезла, сказала: «Не влезет, пусть у тебя будет». Марина его переставила в гостиную новой квартиры. Балеринку починила – приклеила руку на эпоксидку. На нижнюю полку положила ту коричневую папку, потом – конверт с завещанием, потом – своё собственное, новое, составленное в феврале. По новому завещанию всё отходило Даше. Кроме балеринки. Балеринка – Лидии, если переживёт. Если не переживёт – Даше, пусть передаст своей дочери, если будет дочь.
Весной Марина вышла на работу в новую контору – ей предложили место главного бухгалтера в небольшой клинике на Авиамоторной. Зарплата была средняя, коллектив – женский, тихий, начальник – врач, не разбиравшийся в цифрах и уважавший тех, кто разбирается. По вторникам она ходила в пекарню у метро и покупала пряники с мятной начинкой. Не потому что не могла от них отвыкнуть. Потому что они были вкусные, и ей было сорок четыре, и она имела право есть пряники, которые любит, и не объяснять этого никому.
В один из вторников, в середине мая, она шла домой через двор своей новой квартиры. У подъезда стоял Равиль, бывший её дворник, – оказалось, он перешёл работать в её новый дом, так совпало. Он кивнул, она кивнула. Над ним цвела старая яблоня. Белые лепестки сыпались ему на плечи, как снег.
Она поднялась на свой этаж, открыла дверь, сняла туфли. В прихожей пахло яблочным пирогом – Даша пекла. Из кухни доносилось радио, тихо, «Маяк», новости.
– Мам, ты?
– Я.
– Мой руки, ужинать будем.
Марина вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей – женщина в светлой блузке, с седой прядью у виска, с глазами, которые перестали быть мокрыми изнутри.
Прошла на кухню. Даша резала помидоры на доске – той самой, деревянной, с обгоревшим уголком, которую Марина привезла со старой квартиры. Одну из двух вещей, которые она оттуда забрала. Вторая – бабушкин сервант.
– Как день, – спросила Даша.
– Нормально. Как твой.
– Нормально.
– Тарелки достать.
– Достань.
Марина открыла шкаф. Достала две тарелки. Поставила их на стол. Тихо. Очень тихо. Не потому что боялась кого-то разбудить. Потому что ей так хотелось.
И впервые за много-много лет она подумала, что вечер – это просто вечер. Не ожидание. Не подготовка. Не перерыв между. А просто вечер, в который можно поужинать с дочерью, послушать «Маяк», вымыть тарелку и пойти спать. Без ультиматумов. Без кружки с недопитым кофе. Без чужой помады на ободке.
И если это – «остаться ни с чем», то пусть. Пусть будет ни с чем. С таким «ни с чем» она, кажется, впервые в жизни согласна.
— Кредитная карта закрыта! Я больше не содержу твоих родственничков! — отчеканила Неля