Свёкор ещё не остыл, а золовка уже мерила шагами комнаты, считая квадратные метры. Я стояла у плиты с чайником в руках и слушала, как стучат её каблуки по линолеуму: кухня, коридор, зал, спальня, снова кухня.
Тамара приехала утром. Прямо с поезда, в норковой шубе, с чемоданом на колёсиках и запахом духов, от которых у меня сразу заложило нос. Сладкие, густые, как варенье, которое забыли на плите. Она вошла, не разулась, прошла мимо меня и сказала:
— Где отец?
— В морге. Гриша поехал оформлять.
Она кивнула. Поставила чемодан у стены. И начала ходить.
Я знала эту походку. За семнадцать лет выучила наизусть. Тамара так ходит, когда считает. Когда прикидывает, что ей положено и сколько это стоит.
Чайник зашипел. Я выключила газ, достала две чашки. Белую с отбитой ручкой поставила себе. Синюю, с надписью «Лучшей дочке», вытащила из шкафчика для Тамары. Эту чашку Пётр Васильевич купил лет двадцать назад. Тамара пила из неё раз пять, не больше. А чашка стояла, ждала.
— Чай будешь?
— Потом.
Каблуки снова в зале. Я заварила себе, села, обхватила чашку пальцами. Руки были холодные, хотя на кухне работал обогреватель. Всё тело как будто замёрзло. Вчера ночью, когда скорая уехала, я просидела на крыльце до рассвета. Считала ступеньки. Их пять. Я пересчитывала раз за разом, сбивалась и начинала заново.
Пётр Васильевич умер тихо. Я зашла дать ему таблетки в одиннадцать вечера, а он уже не дышал. Лежал на спине, одеяло до подбородка, и лицо у него было спокойное. Как будто разрешил себе отдохнуть. Четыре года после инсульта он боролся. Заново учился держать ложку, заново ходил, заново говорил. А я была рядом. Каждый день.
Тамара вернулась на кухню, села рядом. Шуба расстёгнута, под ней чёрное платье. Губы накрашены ярко-малиновым. Она всегда красила губы, даже в горе.
— Документы на дом где?
— В папке, в шкафу Петра Васильевича. Зелёная папка.
— Я возьму посмотреть.
Не попросила, не спросила. Сообщила. Я кивнула. Спорить с Тамарой я перестала лет двенадцать назад. Нет, вру. Я никогда не начинала.
Мы с Гришей поженились в двухтысячном шестом. Мне было двадцать пять, ему двадцать семь. Свадьба маленькая: ЗАГС, ресторан «Берёзка» на двадцать человек, его родители, мои родители, друзья. Пётр Васильевич в костюме сидел прямо, как линейка, и почти не улыбался. Но когда я поднесла ему кусок торта на блюдце, он посмотрел на меня и сказал:
— Добро пожаловать.
Два слова. Для него это была целая речь.
Мы переехали к ним. Квартиры у нас не было, денег тоже. Гриша только устроился дальнобойщиком, я работала бухгалтером на полставки. Свекровь, Валентина Ивановна, приняла меня нормально. Не тепло, не холодно. Показала, где что лежит, объяснила, как свёкор любит чай: крепкий, с двумя ложками сахара, в стакане с подстаканником. А Тамара приехала на выходные и сразу всё испортила.
Она стояла в дверях нашей комнаты, смотрела на мои вещи в шкафу и говорила матери:
— И долго они тут жить собираются? На шее у вас?
Валентина Ивановна промолчала. Я тоже промолчала, хотя слышала каждое слово через стенку. Гриша был в рейсе. А Тамара продолжала:
— Приживалка. Привёл приживалку.
Это слово я услышала первый раз. Но не последний. Потом оно возвращалось снова и снова. Каждый приезд Тамары, каждый звонок, каждый праздник. Приживалка. Как будто бирка, которую мне повесили на шею, и я должна была с ней ходить.
Я не плакала. Не тогда. Плакать я научилась позже, в ванной, с включённой водой, чтобы никто не слышал. А тогда просто заправила волосы за левое ухо и пошла на кухню чистить картошку.
Валентина Ивановна умерла в десятом. Рак. Быстро и страшно. Три месяца от диагноза до конца. Тамара прилетела из Краснодара, где к тому времени жила с мужем и сыном, покомандовала на похоронах, поплакала красиво и улетела обратно.
И мы остались втроём: я, Гриша и Пётр Васильевич.
Гриша в рейсах по три недели. Иногда по месяцу. Звонил коротко, спрашивал, как дела, всё ли нормально. Я говорила: всё нормально. И это была правда. Потому что я привыкла.
Я готовила свёкру борщ по четвергам. Он ел молча, потом отодвигал тарелку и говорил:
— Хороший борщ.
Это было его «спасибо». Его «ты мне нравишься». Его «я рад, что ты здесь». Пётр Васильевич не умел говорить длинно. Бывший инженер, всю жизнь на заводе, привык к чертежам, а не к словам.
По вечерам он сидел за столом на кухне с толстой тетрадью в клетку. Писал что-то мелким почерком. Я никогда не заглядывала. Один раз, когда мыла пол и случайно толкнула стул, тетрадь упала, раскрылась. Я подняла, не читая. Но заметила даты. Столбиком, аккуратно, как в ведомости.
— Спасибо, — сказал он и закрыл тетрадь.
Тетрадь лежала потом на его тумбочке. Всегда. До самого конца.
В двадцатом году случился инсульт. Февраль, утро, я жарила яичницу. Услышала грохот в спальне. Пётр Васильевич лежал на полу, рот перекошен, глаза стеклянные. Я вызвала скорую, прижала его голову к своим коленям. Руки тряслись так, что я не могла набрать Гришин номер с первого раза. Со второго тоже. С третьего дозвонилась.
— Отца забрала скорая. Инсульт.
Тишина в трубке. Потом Гриша сказал:
— Еду.
Он приехал через два дня. Тамара позвонила, но не прилетела. Сказала: «У Костика соревнования по карате, не могу бросить». Костику было четырнадцать. Он занимался каратэ полгода и бросил через месяц после того звонка. Но Тамара не прилетела.
Пётр Васильевич вернулся из больницы через три недели. Левая рука не работала. Речь, как каша. Ходил, держась за стену. Я взяла отпуск, потом уволилась. Нас кормила Гришина зарплата, пенсия свёкра и мои двести рублей в час за удалённую бухгалтерию, когда получалось найти заказы.
Каждое утро я поднимала Петра Васильевича с кровати. Он весил восемьдесят килограммов, я сто шестьдесят четыре сантиметра ростом, пятьдесят семь кило. Запястья тонкие, спина ноет. Но я поднимала. Вела его в ванную. Помогала одеться. Кормила. Разминала ему руку, как показала врач. Тридцать минут утром, тридцать вечером. Он морщился от боли, но терпел.
Через полгода заговорил нормально. Через год начал ходить сам, с палочкой. Левая рука так и осталась слабой, но ложку держал.
И вот однажды, это был обычный вторник, я мыла посуду после ужина. Свёкор сидел за столом, пил чай. И вдруг сказал, тихо, почти себе под нос:
— Ты тут не чужая, Лена. Знай это.
Я замерла с тарелкой в руках. Вода текла из крана. Он больше ничего не добавил. Допил чай, встал, ушёл к себе. А я стояла и смотрела, как мыльная пена уходит в сливное отверстие. И не могла понять, почему от четырёх слов стало тепло в груди, как от печки.
Тамара звонила раз в месяц. Спрашивала про отца, но больше рассказывала про себя. Про ремонт в квартире, про Костика, про мужа Серёжу, который «опять ничего не делает». Иногда, между делом, роняла:
— Вы там держитесь. Хорошо, что ты дома сидишь, хоть какая-то польза.
Приживалка с пользой.
Похороны прошли на третий день. Ноябрь, земля уже схватилась первым морозом. Кладбище за посёлком, берёзы голые, небо серое, низкое. Я стояла в чёрном пальто и слышала, как лопаты бьют по глине. Звук тупой и окончательный. Во рту привкус металла, я прикусила щёку изнутри ещё утром и не заметила.
Народу пришло немного. Соседи, двое бывших коллег Петра Васильевича с завода, тётя Зина из дома рядом. Гриша стоял рядом, руки в карманах. Он всегда прятал руки в карманы, когда не знал, что делать. А он никогда не знал, что делать.
Тамара стояла впереди, у самого края. Плакала. Платок прижимала к лицу. Красиво плакала, как в кино: плечи вздрагивают, голова чуть опущена, шуба блестит на тусклом солнце. Я подумала, что она, наверное, и правда любила отца. По-своему. Издалека. Как любят пейзаж за окном: смотришь, когда хочется, и отворачиваешься, когда надоест.
Поминки устроили дома. Я готовила с ночи: щи, пирожки с капустой, картошка, селёдка под шубой, компот. Тесто на пирожки я месила двадцать минут, не меньше, как научила когда-то Валентина Ивановна. Пока руки не заболят. Пока тесто не станет живым, упругим, тёплым.
Тётя Зина помогла расставить тарелки. Тамара переоделась из шубы в чёрный свитер и села во главе стола. Как хозяйка. Я разливала щи. Гриша открывал водку.
Выпили, помолчали. Потом заговорили, как обычно делают на поминках: «хороший был мужик», «не болел бы», «земля пухом». Тамара кивала, принимала соболезнования, как будто она тут главная. А я ходила из кухни в зал и обратно, подносила, убирала, мыла.
Когда гости разошлись, Тамара закурила на крыльце. Я вышла вынести мусор и услышала, как она разговаривает по телефону.
— Серёж, тут дом, конечно, не ахти, но участок двенадцать соток. Если продать… Нет, подожди, я узнаю. Нотариус в понедельник.
Она заметила меня и убрала телефон. Посмотрела сверху вниз. Тамара выше меня на голову, крупнее, и она умеет смотреть так, что чувствуешь себя мелкой. Не в смысле роста.
— Мусор выносишь?
Я кивнула.
— Хорошо. Хоть что-то.
Я спустилась по ступенькам. Раз, два, три, четыре, пять. Дошла до калитки, бросила пакет в бак, вернулась. Тамара уже ушла внутрь. Сигаретный дым висел в воздухе, сладковатый и горький одновременно.
Утром Тамара начала.
Я выжимала бельё в ванной, когда она вошла, привалилась к дверному косяку и сказала:
— Лен, нам надо поговорить.
Я повесила полотенце на верёвку. Промолчала. Она продолжила:
— Дом записан на отца. Наследники первой очереди: мы с Гришей. Дети.
— Я знаю.
— Так вот. Мне положена половина.
— Это к нотариусу.
— К нотариусу мы сходим. Но я хочу, чтобы ты понимала. Этот дом строил мой отец. Мой дед заливал фундамент. Я тут выросла.
Я разогнулась. Посмотрела на неё. Тамара стояла, скрестив руки на груди. Малиновые губы сжаты. Брови нарисованы ровно и строго, как забор.
— Я семнадцать лет тут живу, Тамара.
— Живёшь. Именно. Живёшь. Не строила, не платила, не вкладывала. Гриша хотя бы кровь родная. А ты кто?
Вот оно. Снова. Как по расписанию.
— Приживалка. Ты ведь это хочешь сказать?
Она даже не смутилась.
— Я хочу сказать, что дом делится между детьми. Закон такой. И если вы с Гришей думаете, что можете тут сидеть и меня отжать…
— Никто тебя не отжимает.
— Ну и хорошо. Все же договоримся.
Она вышла. Я стояла с мокрыми руками, и вода капала на кафельный пол. Кап-кап-кап. Мерно, спокойно. А внутри у меня что-то гудело, как провод под напряжением.
Гриша пришёл с работы вечером. Я рассказала. Он сел на табуретку, ссутулился, потёр лицо ладонями.
— Что ей надо?
— Половину дома. Или деньги.
— Откуда деньги?
— Продать. Разделить.
Он молчал. Потом:
— Может, пусть берёт? Уедем куда-нибудь, снимем квартиру.
Я посмотрела на него. На его сутулую спину, на руки, которые он тут же спрятал в карманы. Семнадцать лет. Я прожила в этом доме семнадцать лет. Готовила, мыла полы, стирала, ухаживала за его матерью, потом за его отцом. А он готов просто уехать.
— Лен, ну не воевать же с Томкой.
— А со мной можно?
Он поднял голову. Удивился. Я редко так говорю. Почти никогда.
— Я ничего не имел такого.
— Ладно.
Мы замолчали. Часы на стене тикали. Большие, с маятником, ещё Валентины Ивановны. Она привезла их из Тулы, из родительского дома. Каждый вечер Пётр Васильевич заводил их ключиком. После инсульта это делала я.
Завести часы. Налить чай. Размять руку. Дать таблетки. Поправить одеяло. Выключить свет. Это было моё. Каждый день. Четыре года.
И теперь дом, в котором я всё это делала, должен кому-то достаться по закону. По крови. По бумажке. А я, как бы, мимо. Приживалка. Временная. Расходный материал.
Тамара позвонила нотариусу в понедельник. Получилось Пётр Васильевич оставил завещание. Тамара этого не ожидала.
— Какое завещание? Когда он успел?
— Два года назад, — сказал нотариус по телефону. Тамара включила громкую связь, я слышала. — Пётр Васильевич Кожевников обратился ко мне двадцать второго января двадцать третьего года. Завещание оформлено по всем правилам. Приходите втроём: вы, сын и…
Пауза. Шуршание бумаг.
— И Елена Дмитриевна Кожевникова. Она тоже указана.
Тамара повернулась ко мне. Я стояла в коридоре с веником. Не подслушивала, просто мела пол.
— Ты знала?
— Нет.
— Врёшь.
— Не вру.
Она смотрела на меня секунд десять. Потом выдохнула, резко, как будто кто-то ударил в живот.
— Ладно. В четверг в два. Поедем.
Три дня до четверга прошли тяжело. Тамара ходила по дому, как волчица. Разговаривала по телефону с мужем, с какой-то подругой, с юристом. Я слышала обрывки:
— …если он отписал всё Гришке, я оспорю…
— …обязательная доля, мне положено…
— …четыре года она там сидела, ну и что? Сиделка, что ли? Так платить надо было, а не дом дарить…
Со мной она не разговаривала. Только на кухне, когда мы случайно сталкивались у чайника, бросала:
— Передай масло.
Или:
— Хлеб чёрствый. Свежий купи.
Как обслуге. Но я привыкла. Нутром чуяла: она боится. Не меня. Не Гришу. Боится того, что может быть написано в этом завещании. И ещё боится понять, что отец всё видел. Всё замечал. Каждый её неприлёт, каждый звонок на бегу, каждое «не могу, у Костика соревнования».
Гриша молчал. Он вообще эти три дня как будто стал тенью. Приходил, ужинал, ложился. Утром уходил. В рейс не брал, но и дома не присутствовал. Физически был, а по-настоящему нет.
В среду вечером я зашла в комнату Петра Васильевича. Первый раз после его смерти. Кровать заправлена, я заправила в тот же день, когда забрали тело. Тапочки у двери. Стакан на тумбочке, пустой. И тетрадка.
Толстая, в клетку, с коричневой обложкой. Потёртая по краям. Я взяла её в руки. Она была тяжёлая. Листы исписаны мелким, аккуратным почерком, буквы наклонены вправо, как строй солдат.
Я открыла первую страницу. Дата: «12 марта 2019». И строчка: «Лена сварила рассольник. Вкусный. Огурцы из своей банки».
Перевернула страницу. «4 апреля 2019. Лена побелила потолок в зале. Я хотел помочь, она не дала. Сказала: отдыхайте, Пётр Васильевич. А я вполне ещё могу потолок побелить. Но не стал спорить».
И дальше. Страница за страницей. Даты, записи. Короткие, как телеграммы. Всё про меня. Что я делала, что готовила, что сказала. Что принесла с рынка. Как чинила кран вместо Гриши. Как читала ему вслух, когда после инсульта глаза стали плохо видеть.
«22 января 2023. Был у нотариуса. Оформил завещание. Лена не знает. Не скажу пока. Скажет бумага».
Я закрыла тетрадь. Прижала к груди. Бумага пахла старым домом: деревом, пылью, чуть-чуть валокордином. Этот запах был для меня роднее любых духов. Горло стянуло, как будто кто-то намотал шарф и затянул узел.
Я положила тетрадь обратно на тумбочку. И ушла, тихо прикрыв дверь.
В четверг мы поехали к нотариусу втроём. Тамара за рулём своей арендованной машины, губы сжаты, малиновая помада чуть размазана в уголке. Я на заднем сиденье. Гриша впереди. Молчали все.
Контора нотариуса располагалась в старом здании на улице Ленина. Второй этаж, дверь с табличкой. Пахло бумагой и ещё чем-то канцелярским, как в бухгалтерии, где я когда-то работала. Тонер, пыль, чуть-чуть растворимый кофе.
Нотариус, Алексей Семёнович, оказался сухим мужчиной лет шестидесяти. Очки на кончике носа, пиджак с кожаными заплатками на локтях. Он указал на стулья:
— Присаживайтесь.
Тамара села первой. Спина прямая, руки на коленях, пальцы сцеплены. Я села с краю. Гриша между нами. Стулья деревянные, жёсткие. Под стулом у Тамары тихо гудела батарея.
— Алексей Семёнович достал папку. Бежевую, с завязками. — Завещание Петра Васильевича Кожевникова, составленное двадцать второго января две тысячи двадцать третьего года. Нотариально удостоверено, подписано в моём присутствии и в присутствии двух свидетелей.
Тамара подалась вперёд.
— Читайте.
Нотариус поправил очки и начал.
Я не запомнила юридические формулировки дословно. Помню только, что сначала шли стандартные фразы: «находясь в здравом уме и твёрдой памяти», «настоящим завещанием», «принадлежащее мне имущество». А потом Алексей Семёнович произнёс:
— «Жилой дом и земельный участок по адресу: посёлок Ракитное, улица Садовая, дом четырнадцать, завещаю Кожевниковой Елене Дмитриевне, моей невестке».
Тишина.
Я услышала, как тикают часы на стене кабинета. Круглые, белые, офисные. Не то что наши, с маятником. Но тикали так же ровно.
— Что? — Тамара повернулась ко мне, потом к нотариусу. — Повторите.
— Жилой дом и земельный участок завещаны Елене Дмитриевне Кожевниковой. Невестке наследодателя.
— А дети? А мы?
Нотариус снял очки, протёр полой пиджака, надел обратно.
— Далее по тексту. «Дочери моей, Тамаре Петровне Селивановой, завещаю автомобиль ВАЗ-2107 и гараж при доме». «Сыну моему, Григорию Петровичу Кожевникову, завещаю денежные средства на банковском счёте в размере, имеющемся на момент смерти».
— Сколько на счёте?
— Это вы узнаете в банке.
Тамара встала. Стул скрипнул по полу.
— Это незаконно. Он был не в себе. После инсульта. Она его заставила!
Нотариус посмотрел на неё спокойно. Видимо, не первая такая сцена в его кабинете.
— Тамара Петровна, завещание составлено в две тысячи двадцать третьем году. К тому моменту Пётр Васильевич прошёл медицинское освидетельствование. Заключение прилагается. Дееспособность подтверждена.
— Она его обработала! Четыре года обрабатывала!
— Тамара Петровна, я понимаю ваши чувства. Но завещание оформлено по закону. Вы можете обратиться в суд, если считаете нужным. Это ваше право.
Тамара повернулась ко мне. Лицо красное, малиновая помада слилась с кожей. Глаза мокрые, но не от горя. От злости.
— Ты знала. С самого начала знала. Поэтому и крутилась вокруг него. Ухаживала. Пирожки, борщи, ручку ему разминала. Всё ради дома, да? Всё ради этих стен?
Я молчала. Во рту было сухо, как будто наелась песка. Руки лежали на коленях, пальцы стиснуты. Ногти впивались в ладони. Больно, но эта боль держала на месте.
— Скажи хоть что-нибудь!
— Я не знала, Тамара.
— Врёшь!
— Я узнала сейчас. Вместе с тобой.
Гриша сидел и молчал. Руки в карманах. Он смотрел в пол.
— Гриша, — Тамара повернулась к брату. — Ты что, нормально к этому относишься? Отец отдал дом чужой бабе, а не своим детям!
Гриша поднял голову. Посмотрел на сестру. Потом на меня. Потом снова на сестру.
— Лена не чужая.
Три слова. Тихо, ровно. Как его отец сказал бы. Я почувствовала, как что-то горячее толкнуло изнутри, под рёбрами.
— Подождите, — нотариус поднял руку. — Есть ещё кое-что. К завещанию приложен конверт. Пётр Васильевич попросил передать его в момент оглашения.
Он протянул мне конверт. Белый, обычный, из тех, что продаются на почте. На конверте, мелким почерком: «Лене».
Я взяла. Руки не дрожали. Нет. Дрожали, но чуть-чуть, на самых кончиках пальцев.
— Откроете дома?
— Да.
— Нет! — Тамара шагнула ко мне. — Открывай здесь. При всех. Нечего прятать.
Я посмотрела на неё. На ярко-малиновые губы, на нарисованные брови, на шубу, которую она накинула на плечи, как мантию. На её руки, крупные, ухоженные, с кольцами. Эти руки ни разу не поднимали свёкра с кровати. Ни разу не разминали ему пальцы. Ни разу не мыли пол в его комнате. Ни разу не заводили часы на стене.
— Хорошо.
Я открыла конверт. Внутри один лист. Тетрадный, в клетку. Тот же почерк, наклонённый вправо.
Я прочитала вслух. Не знаю, зачем. Может, чтобы Тамара услышала. Может, чтобы самой поверить.
«Лена. Я не умею говорить. Ты знаешь. Всю жизнь молчал, и Валя меня ругала за это. Но я всё видел.
Ты пришла в наш дом девчонкой. Тихая, тонкая, с глазами как у испуганной кошки. Я думал: не приживётся. А ты прижилась. Нет. Ты не прижилась. Ты стала домом.
Когда Валя болела, ты не спала ночами. Я слышал, как ты ходишь. Когда меня свалило, ты подняла. Не врач, не Гриша, не Тамара. Ты.
Тамара звонит раз в месяц. Гриша в рейсах. А ты тут. Каждый день. Каждое утро. Каждый борщ по четвергам.
Дом должен быть у того, кто в нём живёт. Не у того, кто имеет на него бумажку. Я строил этот дом для семьи. Ты моя семья, Лена. Больше, чем кровь. Иногда больше.
Прости, что не говорил при жизни. Я заводской инженер, а не поэт. Но ты не чужая. Ты тут не чужая.
Пётр».
Я закончила читать. Сложила лист и убрала обратно в конверт.
В кабинете было тихо. Батарея гудела. Часы тикали. Нотариус смотрел в стол.
Тамара стояла у окна, спиной ко мне. Плечи опущены. Шуба съехала на одну сторону. Она молчала, и в этом молчании было что-то другое. Не злость. Не обида. Что-то, с чем труднее справиться.
Потом она сказала, глухо, почти шёпотом:
— Он ни разу мне так не писал.
Я не ответила. Потому что это была правда, и правда не требовала ответа.
Гриша встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. Рука тяжёлая и тёплая. Он не сказал ничего. Но и не спрятал руки в карман.
Мы вышли из конторы. На улице пахло снегом, хотя снега ещё не было. Только воздух стал колким, стеклянным. Я вдохнула глубоко, и лёгкие обожгло холодом.
Тамара шла впереди. Быстро, не оглядываясь. Каблуки стучали по асфальту. У машины она остановилась, достала сигарету, закурила. Руки у неё дрожали. Я видела. Она заметила, что я вижу, и отвернулась.
— Поехали домой, — сказала я.
— Это теперь твой дом, — она затянулась, выдохнула. — Поздравляю.
— Это просто дом, Тамара. В нём места хватит.
Она посмотрела на меня. Долго. Как будто первый раз видела. И я поняла, что она действительно видела меня первый раз. Семнадцать лет смотрела и не видела. А сейчас увидела, потому что отец показал.
— В нём места хватит, — повторила я тише.
Она бросила сигарету. Затушила каблуком. Малиновая помада стёрлась, и без неё лицо стало мягче, старше, человечнее. Обычная уставшая женщина сорока восьми лет, которая приехала хоронить отца и узнала, что он любил другую женщину больше.
Нет. Не больше. Иначе. Любил того, кто был рядом.
Домой ехали молча. Но молчание было другим. Не тяжёлым, а каким-то пустым, выдохнутым. Как после грозы, когда воздух уже чистый, а земля ещё мокрая.
Тамара рулила и не включала радио. Гриша смотрел в окно. Я сидела сзади и держала конверт в руках. Мяла уголок. Бумага становилась мягкой, тёплой от пальцев.
Когда подъехали к дому, Тамара заглушила мотор и сидела минуту, положив руки на руль.
— Лен.
— Да.
— Ты правда не знала?
— Правда.
Пауза. Она побарабанила пальцами по рулю.
— Я должна была чаще приезжать.
Это не было извинением. Не было раскаянием. Просто факт. Но для Тамары и факт, произнесённый вслух, стоил дорого.
— Да, — сказала я. — Должна была.
Она хмыкнула. Не обиделась. Может быть, даже обрадовалась, что я не стала утешать. Тамара уважала прямоту, хотя сама чаще пользовалась напором.
Мы вышли из машины. Я поднялась по ступенькам. Раз, два, три, четыре, пять. Привычное число. Дверь открылась легко, и изнутри пахнуло теплом: дерево, старые обои, чуть-чуть валокордином. Запах дома.
Моего дома.
Я прошла на кухню, поставила чайник. Достала три чашки. Белую с отбитой ручкой, синюю «Лучшей дочке» и зелёную, Гришину, с пятном от маркера, которое не отмывалось уже пять лет.
Тамара вошла, постояла в дверях. Потом сняла шубу, повесила на крючок. Каблуки сбросила у порога и прошла на кухню босиком. Без каблуков она казалась ниже и проще.
— Я возьму папины фотографии? Со стены в зале. Хочу себе.
— Конечно.
Она кивнула. Села за стол. Обхватила чашку ладонями, как я делаю, когда мёрзну. И вдруг я увидела, что её руки, крупные, ухоженные, с кольцами, похожи на руки Петра Васильевича. Те же широкие ладони, те же короткие пальцы. Отцовские руки.
— Он правда каждый день записывал?
— Что?
— Я видела тетрадь. Заглянула, пока тебя не было.
— Я тоже заглянула. Вчера.
Она опустила голову.
— Там ничего про меня?
Я вспомнила. Страницы, исписанные мелким почерком. Даты, события. Рассольник, побелка, таблетки. Про Тамару было. Редко. «Тамара звонила. Говорила про ремонт. Сказал: приезжай. Сказала: не могу».
— Есть. Немного.
— Немного.
Она повторила это слово и замолчала. Чай остывал. Пар тянулся вверх и таял.
Потом Тамара выпрямилась, отпила, поставила чашку.
— Я не буду оспаривать. Ты знай.
Я кивнула.
— Но машину и гараж заберу.
— Забирай. Это твоё.
— И приеду на Новый год. С Серёжей и Костиком.
— Приезжай.
Она посмотрела на меня и вдруг улыбнулась. Криво, одним уголком рта, но это была первая улыбка за пять дней. Не для зеркала, не для чужих. Настоящая.
— Ты и правда не чужая. Отец не ошибался.
Я не ответила. Потому что горло перехватило, и я знала: если открою рот, голос сломается. Вместо этого я встала, подошла к часам на стене. Большие, с маятником, Валентины Ивановны. Открыла дверцу, вставила ключик, повернула. Механизм загудел, маятник качнулся.
Тик-так. Тик-так.
Часы шли. Дом стоял. И я в нём была не чужая.
Вечером, когда Тамара ушла спать в свою бывшую комнату, а Гриша уже храпел, я зашла к Петру Васильевичу. Включила настольную лампу, жёлтый свет лёг на тумбочку, на тапочки, на пустой стакан.
Взяла тетрадку. Открыла последнюю запись. Дата: восьмое ноября, за четыре дня до смерти.
«Лена принесла яблоки с рынка. Антоновка. Пахнут хорошо. Я съел одно. Она порезала на дольки, потому что зубы у меня уже не те. Не сказала ничего, просто порезала. Вот за это и ценю. Не жалеет, не суетится. Делает».
Я закрыла тетрадь. Положила рядом с подстаканником, в котором столько лет стоял стакан с крепким чаем и двумя ложками сахара.
И выключила свет. Аккуратно, как он учил: за шнурок, не за лампочку.
Тик-так. Тик-так.
Дом дышал. И я дышала вместе с ним.
– Ты здесь никто, мы квартиру сдаем! – заявила свекровь. Я молча вызвала полицию и заперла дверь снаружи