Невестка при сыне играла заботливую жену, а на кухне раздавала мне приказы: я поставила сыну условие

Дверь за Елисеем закрылась, и Анжела сразу выпрямилась – плечи, спина, даже голос другой стал. Ещё минуту назад она поправляла сыну воротник рубашки и называла его ласково, почти шёпотом, а теперь повернулась ко мне и сказала ровно, без всякой теплоты:

– Эмма Вениаминовна, уберите со стола. Елисей не любит, когда крошки остаются на скатерти.

Я молча потянулась к тарелке. Елисей съел всего три ложки, но крошек на скатерти и так почти не было. Анжела стояла рядом, смотрела, как я складываю посуду в раковину, и продолжила уже тише:

– И суп вчера вы пересолили. Елисей сказал, что пересолено, но промолчал. Я не стала его расстраивать.

– Я попробую сегодня меньше солить.

Я открыла кран.

– Попробуйте.

Анжела кивнула.

– И соль ставьте ближе, чтобы он сам досаливал, если нужно. Ему так удобнее.

Я кивнула, не оборачиваясь. Вода шумела. Анжела вздохнула и ушла в гостиную. Через минуту оттуда донёсся её голос, уже мягкий, певучий:

– Елисеюшка, ты нашёл зарядку? Я тебе на тумбочку положила, рядом с ключами.

– Нашёл, спасибо, солнышко.

Голос сына донёсся из коридора.

Я закрыла кран и вытерла руки. Полотенце было свежее, вчерашнее, но мне почему-то показалось, что и оно пахнет упрёком.

Мой муж Олег возился в кладовке, перебирал старые коробки с инструментами. Он у нас мастер на все руки, хотя на пенсии уже четвёртый год – в свои шестьдесят семь не может сидеть без дела. Я прислонилась к косяку и смотрела, как он аккуратно складывает свёрла по размерам.

– Опять?

Олег не поднял головы.

– Опять.

– Что на этот раз?

Он выложил свёрла в ящик.

– Соль. Говорит, я пересолила суп. И крошки на столе.

Олег хмыкнул, вытер руки о рабочую куртку.

– Эмма, ты же знаешь, как она в частной клинике устаёт. У них там запись расписана на месяц вперёд, клиенты нервные, администраторы болеют. Приходит домой – и хочет, чтобы всё было по полочкам.

– Я не против, чтобы всё было по полочкам. Я против, что при Елисее она со мной как с домработницей разговаривает, а без него – как с виноватой.

– Да ладно тебе.

Он махнул рукой.

– Молодая ещё, характер пока устаканивается. Потерпим.

– Сколько терпеть-то?

– Пока сами не поймут. Елисей у нас умный, увидит – поговорит с ней.

– Он ничего не видит, Олег. При нём она ангел. При нём мне чай подносит и спрашивает, удобно ли мне сидеть. А стоит ему за порог – и пошло-поехало.

Олег помолчал, посмотрел на меня внимательно.

– Ты ему скажи.

– Что я ему скажу? ‘Сынок, твоя жена меня обижает’? Ему тридцать четыре года, он сам с ушами, а я буду жаловаться как маленькая.

– А как тогда? Молчать?

– Пока не знаю.

Я честно посмотрела на мужа.

– Пока не знаю.

Вечером Елисей ушёл в кабинет – созвон по работе. На заводе срочный объект, новый техпроцесс с главным инженером согласовывали. Анжела сидела со мной на кухне, пила чай с мятой. Она поставила чашку на подставку:

– Эмма Вениаминовна, вы не могли бы завтра пораньше картошку почистить? Я после смены хочу пирог испечь, времени в обрез.

– Могу, конечно. А пирог какой?

– С капустой. Елисей любит.

– Он и впрямь любит.

– Вот и хорошо. И ещё – шторы в гостиной надо бы постирать. Пыль собирается, вы же видите.

– Вижу. Я в субботу постираю.

– В субботу у нас гости придут, родители мои. Лучше в пятницу.

– Хорошо, в пятницу.

Анжела довольно кивнула и добавила мягче:

– Вы не обижайтесь, Эмма Вениаминовна. Я просто хочу, чтобы у нас дома было красиво. Елисей устает, ему должно быть приятно приходить.

– Конечно. Кто же спорит.

Она улыбнулась и унесла чашку в раковину. Я сидела и смотрела, как она моет посуду. Движения у неё были быстрые, точные, как у человека, который привык всё делать сам и не любит, когда делают иначе.

В кабинет я не пошла – мешать Елисею не хотелось. Подождала, пока он закончит, вышла на кухню якобы за водой. Он как раз вышел, потягивался, смотрел устало.

– Мам, ты чего такая тихая?

– Да так. Устала немного.

– Ты бы пораньше легла. Я завтра сам завтрак сделаю, не волнуйся.

– Да ладно, что ты. Я привыкла.

Он обнял меня за плечи.

– Ты у меня самая лучшая, мам. Анжела вот всё время говорит, что я тебя мало ценю.

Я замерла.

– Что говорит?

– Ну, что ты для нас всё делаешь, а мы как-то неблагодарные. Она переживает за тебя.

– Переживает. Это хорошо.

– А ты чего такая?

Он пригляделся.

– Не заболела?

– Нет, всё нормально. Иди отдыхай, тебе завтра рано.

Он ушёл, а я так и осталась стоять у стола. Получалось, при нём она жаловалась на меня – но жаловалась так, чтобы выглядеть заботливой. А без него – приказывала. Елисей этого не видел. Елисей видел только хорошую жену, которая печётся о свекрови.

Вечером Олег вернулся с прогулки, зашёл по пути в магазин. Сел на кухне, разложил хлеб и молоко.

– Поговорила с Елисеем?

– Поговорила. Бесполезно.

– Почему?

– Он говорит, Анжела за меня переживает. Что я для них много делаю, а они неблагодарные.

Олег нахмурился.

– Это она ему так подала? Хитро.

– Очень хитро. При нём она святая, а я жалобща. А без него – командир.

– Ну, так не давай ей командовать. Скажи: ‘Анжела, я сама знаю, когда картошку чистить’.

– Не могу я так, Олег. Она же невестка, жена сына. Я с ней ругаться не хочу.

– А она с тобой не хочет ругаться? Она тебя просто строит потихоньку. Сначала картошка, потом шторы, потом – ‘а почему вы, Эмма Вениаминовна, не так посмотрели’.

– Ты преувеличиваешь.

– Может, и преувеличиваю. Но посмотри сама – за последний месяц что изменилось?

Я посмотрела. Изменилось многое. Раньше Анжела спрашивала: ‘Вы не против, если мы в субботу к моим родителям поедем?’ Теперь ставила перед фактом: ‘В субботу мы едем к моим, вы одни посидите’. Раньше – ‘вы не могли бы’. Теперь – ‘сделайте, пожалуйста’. Слова те же, а интонация другая – приказная.

На следующий день Анжела пришла с работы раньше. Я как раз гладила бельё в гостиной. Она зашла, посмотрела на мою работу:

– Эмма Вениаминовна, вы рубашки Елисея на какой температуре гладите?

– На средней. Как всегда.

– А надо на минимальной. Ткань синтетическая, портится, блеск появляется. Вы в следующий раз спросите у меня, если не уверены.

– Хорошо. Спасибо, что сказали.

Она кивнула и ушла. Я выключила утюг и села на стул. Не от обиды даже, а от бессилия. Я не могла понять, почему я, женщина шестидесяти одного года, которая вела дом тридцать лет, должна отчитываться перед тридцатидвухлетней невесткой, как гладить рубашки.

Вечером, когда Елисей ушёл в душ, Анжела сидела со мной в гостиной. Телевизор работал тихо. Она вдруг сказала, не глядя на экран:

– Эмма Вениаминовна, вы не обижайтесь на меня. Я иногда резкая бываю.

– Что ты. Какие обиды.

– Нет, правда. Я просто хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Елисей – он хороший, но он иногда не замечает мелочей. А я за ним слежу. И за вами тоже, чтобы вам было комфортно.

– Спасибо. Мне комфортно.

– Вот и хорошо.

Она помолчала.

– Только вы, пожалуйста, прислушивайтесь к тому, что я говорю. Я не со зла.

– Я прислушиваюсь.

Из ванной вышел Елисей, на ходу вытирая волосы полотенцем. Анжела тут же улыбнулась, встала:

– Елисей, чай будешь? Я заварю.

– Буду, спасибо, любимая.

Я смотрела на них и думала: как же так. При нём она – забота, при нём – нежность. А без него – учитель и надзиратель. И он этого не видит.

Утром я решила поговорить с Олегом серьёзно. Он пил кофе, читал новости на планшете. Я села напротив.

– Олег, так больше нельзя.

– Что случилось?

– Она меня сегодня поправила при Елисее. Сказала, что я не так разложила его носки в шкафу. По цветам, говорит, надо, а не по сезону.

– И что Елисей?

– Елисей сказал: ‘Мам, Анжела лучше знает, у неё система’.

Олег поставил чашку.

– Вот как.

– Вот так. Я не могу больше, Олег. Я не домработница. Я мать его, я в этом доме жила, когда её ещё не было в нашей жизни.

– Я понимаю. И что делать будем?

– Я не знаю. Может, нам съехать?

– Куда?

– Снимем квартиру небольшую. Мы с тобой на пенсии, нам хватит.

– Эмма, ты серьёзно?

– Серьёзно. Я не хочу, чтобы сын выбирал между мной и женой. И не хочу, чтобы жена его меня по струнке гоняла.

Олег долго молчал. Потом сказал:

– А Елисей?

– Елисей поймёт. Или не поймёт. Но так жить нельзя.

– Поговори сначала с ним. Без Анжелы.

– Я пробовала. Он не слышит.

– Значит, надо, чтобы услышал. Не ‘пробовала’, а добилась.

Дождалась выходного. Анжела уехала к подруге на день рождения и должна была вернуться поздно. Елисей был дома, читал что-то на диване. Я села рядом.

– Сынок, поговорить надо.

– О чём?

Он отложил планшет.

– Об Анжеле.

Он вздохнул.

– Мам, опять?

– Не ‘опять’. Серьёзный разговор.

– Что случилось?

– Она при тебе со мной ласкова, а без тебя – другая.

– Мам, ну что ты такое говоришь.

– Смотри. Вот на днях она поправила меня при тебе, как носки складывать. А вчера без тебя сказала, что я суп пересолила, и что я должна спрашивать у неё, как рубашки гладить. И ещё – что шторы постираю, когда она скажет, а не когда я решу.

– Мам, она просто хочет, чтобы было хорошо.

– Хорошо для кого? Для неё. Чтобы всё по её правилам.

– А для тебя разве плохо?

– Мне плохо, Елисей. Мне очень плохо. Я чувствую себя чужой в собственном доме.

Он помолчал, посмотрел в сторону.

– Мам, может, ты преувеличиваешь? Она же не со зла.

– Я не про зло. Я про то, что она меня не уважает. При тебе – улыбки, а без тебя – приказы. И я больше так не хочу.

– А как ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Серьёзно. Не ‘Анжелочка, маме плохо’, а по-мужски. Чтобы она поняла: я не домработница. Я мать твоя, и я живу здесь не по её милости.

Он поговорил с ней вечером. Я слышала голоса за закрытой дверью спальни – его, низкий, спокойный, и её, сначала удивлённый, потом обиженный, потом плачущий. Я сидела на кухне с Олегом, мы пили чай. Олег держал меня за руку.

– Ну всё.

Олег сжал мою руку.

– Сейчас выйдет.

Вышла Анжела. Видно, что плакала, но держится. Подошла ко мне.

– Эмма Вениаминовна.

Голос её дрожал.

– Простите меня.

– За что?

– За то, что я… помыкала вас. Что я постоянно указывала.

– Да. Командовала.

Она опустила глаза.

– Я не хотела. Я просто… у меня в клинике всё время кто-то командует, я привыкла, что дома тоже надо контролировать. Чтобы порядок был. Чтобы Елисей был доволен.

– Елисей был бы доволен, если бы ты меня уважала. А не если бы я по твоей дудке плясала.

– Я поняла. Больше не буду.

– Посмотрим. Слова – это одно, дела – другое.

Она кивнула и ушла в спальню. Елисей вышел через минуту, сел напротив.

– Мам, она правда поняла.

– Посмотрим.

– Ты не веришь?

– Я хочу верить, Елисей. Но ты же понимаешь – за один разговор такое не меняется.

– Дай ей время.

– Дам. Но если не изменится – я съеду.

– Куда?

Он испуганно посмотрел.

– Не знаю. Сниму что-нибудь. Мне лишь бы спокойно жить.

Он молчал, потом сказал:

– Мам, не надо съезжать. Это наш дом. Твой тоже.

– Вот и договорились. Мой тоже. Значит, и правила мои здесь имеют вес.

– Имеют. Я Анжеле сказал.

Прошла неделя. Анжела держалась – не приказывала, не поправляла, спрашивала: ‘Эмма Вениаминовна, вы не против, если…’. Я отвечала: ‘Не против’ или ‘Давай обсудим’. Она принимала мои ответы. Но я видела – ей тяжело. Она сдерживалась, а не изменилась. Это разные вещи.

Однажды вечером она пришла с работы уставшая, села на кухне, уронила сумку. Я наливала ей чай.

– Тяжёлый день?

– Ужасный. Клиентка скандал закатала, начальник орал, ещё одна администратор заболела, меня на ресепшн поставили.

– Понятно. Выпей чай.

Она выпила, посмотрела на меня.

– Эмма Вениаминовна, а вы как?

– Нормально. Гуляли с Олегом, в магазин сходили.

– А суп?

– Сварила. Попробуй, не пересолен ли.

Она попробовала.

– Нормально. Не пересолено.

– Я старалась.

Она улыбнулась.

– Простите меня. Я правда была неправа. Не только тогда, когда Елисей говорил. Я и до этого… я вас не уважала. Думала, раз мы с Елисеем тут хозяйничаем, я могу правила устанавливать. А вы тут с ним выросли, это и ваш дом тоже. Я должна была считаться, а не указывать.

– Спасибо, что сказала. Это важно.

– Я не сразу поняла. Елисей мне объяснил. Не сразу, но объяснил.

– Молодец Елисей.

– Да. Молодец.

Олег зашёл в кухню, посмотрел на нас, улыбнулся.

– Ну что, мир?

– Перемирие.

– Тоже хорошо. Главное – начало.

Анжела посмотрела на меня.

– Эмма Вениаминовна, а можно на ты? И просто Эмма, когда Елисей не слышит?

– Можно. Если ты тоже будешь просто Анжела.

– Договорились.

Мы допили чай молча. Но молчание было уже другое – не напряжённое, а выжидающее.

Я не знаю, что будет дальше. Может, она снова сорвётся – усталость никуда не делась, работа тяжёлая. Может, я снова почувствую себя лишней, когда она устанет. Но теперь я знаю: я не обязана молчать. Я не обязана терпеть. Я могу сказать ‘нет’, ‘я не хочу’, ‘мне это не подходит’. И сын меня услышит. И муж меня поддержит. А невестка… она молодая, она ещё научится держать язык за зубами, когда злится. Это уже прогресс.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Невестка при сыне играла заботливую жену, а на кухне раздавала мне приказы: я поставила сыну условие