Дверь за Елисеем закрылась, и Анжела сразу выпрямилась – плечи, спина, даже голос другой стал. Ещё минуту назад она поправляла сыну воротник рубашки и называла его ласково, почти шёпотом, а теперь повернулась ко мне и сказала ровно, без всякой теплоты:
– Эмма Вениаминовна, уберите со стола. Елисей не любит, когда крошки остаются на скатерти.
Я молча потянулась к тарелке. Елисей съел всего три ложки, но крошек на скатерти и так почти не было. Анжела стояла рядом, смотрела, как я складываю посуду в раковину, и продолжила уже тише:
– И суп вчера вы пересолили. Елисей сказал, что пересолено, но промолчал. Я не стала его расстраивать.
– Я попробую сегодня меньше солить.
Я открыла кран.
– Попробуйте.
Анжела кивнула.
– И соль ставьте ближе, чтобы он сам досаливал, если нужно. Ему так удобнее.
Я кивнула, не оборачиваясь. Вода шумела. Анжела вздохнула и ушла в гостиную. Через минуту оттуда донёсся её голос, уже мягкий, певучий:
– Елисеюшка, ты нашёл зарядку? Я тебе на тумбочку положила, рядом с ключами.
– Нашёл, спасибо, солнышко.
Голос сына донёсся из коридора.
Я закрыла кран и вытерла руки. Полотенце было свежее, вчерашнее, но мне почему-то показалось, что и оно пахнет упрёком.
Мой муж Олег возился в кладовке, перебирал старые коробки с инструментами. Он у нас мастер на все руки, хотя на пенсии уже четвёртый год – в свои шестьдесят семь не может сидеть без дела. Я прислонилась к косяку и смотрела, как он аккуратно складывает свёрла по размерам.
– Опять?
Олег не поднял головы.
– Опять.
– Что на этот раз?
Он выложил свёрла в ящик.
– Соль. Говорит, я пересолила суп. И крошки на столе.
Олег хмыкнул, вытер руки о рабочую куртку.
– Эмма, ты же знаешь, как она в частной клинике устаёт. У них там запись расписана на месяц вперёд, клиенты нервные, администраторы болеют. Приходит домой – и хочет, чтобы всё было по полочкам.
– Я не против, чтобы всё было по полочкам. Я против, что при Елисее она со мной как с домработницей разговаривает, а без него – как с виноватой.
– Да ладно тебе.
Он махнул рукой.
– Молодая ещё, характер пока устаканивается. Потерпим.
– Сколько терпеть-то?
– Пока сами не поймут. Елисей у нас умный, увидит – поговорит с ней.
– Он ничего не видит, Олег. При нём она ангел. При нём мне чай подносит и спрашивает, удобно ли мне сидеть. А стоит ему за порог – и пошло-поехало.
Олег помолчал, посмотрел на меня внимательно.
– Ты ему скажи.
– Что я ему скажу? ‘Сынок, твоя жена меня обижает’? Ему тридцать четыре года, он сам с ушами, а я буду жаловаться как маленькая.
– А как тогда? Молчать?
– Пока не знаю.
Я честно посмотрела на мужа.
– Пока не знаю.
Вечером Елисей ушёл в кабинет – созвон по работе. На заводе срочный объект, новый техпроцесс с главным инженером согласовывали. Анжела сидела со мной на кухне, пила чай с мятой. Она поставила чашку на подставку:
– Эмма Вениаминовна, вы не могли бы завтра пораньше картошку почистить? Я после смены хочу пирог испечь, времени в обрез.
– Могу, конечно. А пирог какой?
– С капустой. Елисей любит.
– Он и впрямь любит.
– Вот и хорошо. И ещё – шторы в гостиной надо бы постирать. Пыль собирается, вы же видите.
– Вижу. Я в субботу постираю.
– В субботу у нас гости придут, родители мои. Лучше в пятницу.
– Хорошо, в пятницу.
Анжела довольно кивнула и добавила мягче:
– Вы не обижайтесь, Эмма Вениаминовна. Я просто хочу, чтобы у нас дома было красиво. Елисей устает, ему должно быть приятно приходить.
– Конечно. Кто же спорит.
Она улыбнулась и унесла чашку в раковину. Я сидела и смотрела, как она моет посуду. Движения у неё были быстрые, точные, как у человека, который привык всё делать сам и не любит, когда делают иначе.
В кабинет я не пошла – мешать Елисею не хотелось. Подождала, пока он закончит, вышла на кухню якобы за водой. Он как раз вышел, потягивался, смотрел устало.
– Мам, ты чего такая тихая?
– Да так. Устала немного.
– Ты бы пораньше легла. Я завтра сам завтрак сделаю, не волнуйся.
– Да ладно, что ты. Я привыкла.
Он обнял меня за плечи.
– Ты у меня самая лучшая, мам. Анжела вот всё время говорит, что я тебя мало ценю.
Я замерла.
– Что говорит?
– Ну, что ты для нас всё делаешь, а мы как-то неблагодарные. Она переживает за тебя.
– Переживает. Это хорошо.
– А ты чего такая?
Он пригляделся.
– Не заболела?
– Нет, всё нормально. Иди отдыхай, тебе завтра рано.
Он ушёл, а я так и осталась стоять у стола. Получалось, при нём она жаловалась на меня – но жаловалась так, чтобы выглядеть заботливой. А без него – приказывала. Елисей этого не видел. Елисей видел только хорошую жену, которая печётся о свекрови.
Вечером Олег вернулся с прогулки, зашёл по пути в магазин. Сел на кухне, разложил хлеб и молоко.
– Поговорила с Елисеем?
– Поговорила. Бесполезно.
– Почему?
– Он говорит, Анжела за меня переживает. Что я для них много делаю, а они неблагодарные.
Олег нахмурился.
– Это она ему так подала? Хитро.
– Очень хитро. При нём она святая, а я жалобща. А без него – командир.
– Ну, так не давай ей командовать. Скажи: ‘Анжела, я сама знаю, когда картошку чистить’.
– Не могу я так, Олег. Она же невестка, жена сына. Я с ней ругаться не хочу.
– А она с тобой не хочет ругаться? Она тебя просто строит потихоньку. Сначала картошка, потом шторы, потом – ‘а почему вы, Эмма Вениаминовна, не так посмотрели’.
– Ты преувеличиваешь.
– Может, и преувеличиваю. Но посмотри сама – за последний месяц что изменилось?
Я посмотрела. Изменилось многое. Раньше Анжела спрашивала: ‘Вы не против, если мы в субботу к моим родителям поедем?’ Теперь ставила перед фактом: ‘В субботу мы едем к моим, вы одни посидите’. Раньше – ‘вы не могли бы’. Теперь – ‘сделайте, пожалуйста’. Слова те же, а интонация другая – приказная.
На следующий день Анжела пришла с работы раньше. Я как раз гладила бельё в гостиной. Она зашла, посмотрела на мою работу:
– Эмма Вениаминовна, вы рубашки Елисея на какой температуре гладите?
– На средней. Как всегда.
– А надо на минимальной. Ткань синтетическая, портится, блеск появляется. Вы в следующий раз спросите у меня, если не уверены.
– Хорошо. Спасибо, что сказали.
Она кивнула и ушла. Я выключила утюг и села на стул. Не от обиды даже, а от бессилия. Я не могла понять, почему я, женщина шестидесяти одного года, которая вела дом тридцать лет, должна отчитываться перед тридцатидвухлетней невесткой, как гладить рубашки.
Вечером, когда Елисей ушёл в душ, Анжела сидела со мной в гостиной. Телевизор работал тихо. Она вдруг сказала, не глядя на экран:
– Эмма Вениаминовна, вы не обижайтесь на меня. Я иногда резкая бываю.
– Что ты. Какие обиды.
– Нет, правда. Я просто хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Елисей – он хороший, но он иногда не замечает мелочей. А я за ним слежу. И за вами тоже, чтобы вам было комфортно.
– Спасибо. Мне комфортно.
– Вот и хорошо.
Она помолчала.
– Только вы, пожалуйста, прислушивайтесь к тому, что я говорю. Я не со зла.
– Я прислушиваюсь.
Из ванной вышел Елисей, на ходу вытирая волосы полотенцем. Анжела тут же улыбнулась, встала:
– Елисей, чай будешь? Я заварю.
– Буду, спасибо, любимая.
Я смотрела на них и думала: как же так. При нём она – забота, при нём – нежность. А без него – учитель и надзиратель. И он этого не видит.
Утром я решила поговорить с Олегом серьёзно. Он пил кофе, читал новости на планшете. Я села напротив.
– Олег, так больше нельзя.
– Что случилось?
– Она меня сегодня поправила при Елисее. Сказала, что я не так разложила его носки в шкафу. По цветам, говорит, надо, а не по сезону.
– И что Елисей?
– Елисей сказал: ‘Мам, Анжела лучше знает, у неё система’.
Олег поставил чашку.
– Вот как.
– Вот так. Я не могу больше, Олег. Я не домработница. Я мать его, я в этом доме жила, когда её ещё не было в нашей жизни.
– Я понимаю. И что делать будем?
– Я не знаю. Может, нам съехать?
– Куда?
– Снимем квартиру небольшую. Мы с тобой на пенсии, нам хватит.
– Эмма, ты серьёзно?
– Серьёзно. Я не хочу, чтобы сын выбирал между мной и женой. И не хочу, чтобы жена его меня по струнке гоняла.
Олег долго молчал. Потом сказал:
– А Елисей?
– Елисей поймёт. Или не поймёт. Но так жить нельзя.
– Поговори сначала с ним. Без Анжелы.
– Я пробовала. Он не слышит.
– Значит, надо, чтобы услышал. Не ‘пробовала’, а добилась.
Дождалась выходного. Анжела уехала к подруге на день рождения и должна была вернуться поздно. Елисей был дома, читал что-то на диване. Я села рядом.
– Сынок, поговорить надо.
– О чём?
Он отложил планшет.
– Об Анжеле.
Он вздохнул.
– Мам, опять?
– Не ‘опять’. Серьёзный разговор.
– Что случилось?
– Она при тебе со мной ласкова, а без тебя – другая.
– Мам, ну что ты такое говоришь.
– Смотри. Вот на днях она поправила меня при тебе, как носки складывать. А вчера без тебя сказала, что я суп пересолила, и что я должна спрашивать у неё, как рубашки гладить. И ещё – что шторы постираю, когда она скажет, а не когда я решу.
– Мам, она просто хочет, чтобы было хорошо.
– Хорошо для кого? Для неё. Чтобы всё по её правилам.
– А для тебя разве плохо?
– Мне плохо, Елисей. Мне очень плохо. Я чувствую себя чужой в собственном доме.
Он помолчал, посмотрел в сторону.
– Мам, может, ты преувеличиваешь? Она же не со зла.
– Я не про зло. Я про то, что она меня не уважает. При тебе – улыбки, а без тебя – приказы. И я больше так не хочу.
– А как ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Серьёзно. Не ‘Анжелочка, маме плохо’, а по-мужски. Чтобы она поняла: я не домработница. Я мать твоя, и я живу здесь не по её милости.
Он поговорил с ней вечером. Я слышала голоса за закрытой дверью спальни – его, низкий, спокойный, и её, сначала удивлённый, потом обиженный, потом плачущий. Я сидела на кухне с Олегом, мы пили чай. Олег держал меня за руку.
– Ну всё.
Олег сжал мою руку.
– Сейчас выйдет.
Вышла Анжела. Видно, что плакала, но держится. Подошла ко мне.
– Эмма Вениаминовна.
Голос её дрожал.
– Простите меня.
– За что?
– За то, что я… помыкала вас. Что я постоянно указывала.
– Да. Командовала.
Она опустила глаза.
– Я не хотела. Я просто… у меня в клинике всё время кто-то командует, я привыкла, что дома тоже надо контролировать. Чтобы порядок был. Чтобы Елисей был доволен.
– Елисей был бы доволен, если бы ты меня уважала. А не если бы я по твоей дудке плясала.
– Я поняла. Больше не буду.
– Посмотрим. Слова – это одно, дела – другое.
Она кивнула и ушла в спальню. Елисей вышел через минуту, сел напротив.
– Мам, она правда поняла.
– Посмотрим.
– Ты не веришь?
– Я хочу верить, Елисей. Но ты же понимаешь – за один разговор такое не меняется.
– Дай ей время.
– Дам. Но если не изменится – я съеду.
– Куда?
Он испуганно посмотрел.
– Не знаю. Сниму что-нибудь. Мне лишь бы спокойно жить.
Он молчал, потом сказал:
– Мам, не надо съезжать. Это наш дом. Твой тоже.
– Вот и договорились. Мой тоже. Значит, и правила мои здесь имеют вес.
– Имеют. Я Анжеле сказал.
Прошла неделя. Анжела держалась – не приказывала, не поправляла, спрашивала: ‘Эмма Вениаминовна, вы не против, если…’. Я отвечала: ‘Не против’ или ‘Давай обсудим’. Она принимала мои ответы. Но я видела – ей тяжело. Она сдерживалась, а не изменилась. Это разные вещи.
Однажды вечером она пришла с работы уставшая, села на кухне, уронила сумку. Я наливала ей чай.
– Тяжёлый день?
– Ужасный. Клиентка скандал закатала, начальник орал, ещё одна администратор заболела, меня на ресепшн поставили.
– Понятно. Выпей чай.
Она выпила, посмотрела на меня.
– Эмма Вениаминовна, а вы как?
– Нормально. Гуляли с Олегом, в магазин сходили.
– А суп?
– Сварила. Попробуй, не пересолен ли.
Она попробовала.
– Нормально. Не пересолено.
– Я старалась.
Она улыбнулась.
– Простите меня. Я правда была неправа. Не только тогда, когда Елисей говорил. Я и до этого… я вас не уважала. Думала, раз мы с Елисеем тут хозяйничаем, я могу правила устанавливать. А вы тут с ним выросли, это и ваш дом тоже. Я должна была считаться, а не указывать.
– Спасибо, что сказала. Это важно.
– Я не сразу поняла. Елисей мне объяснил. Не сразу, но объяснил.
– Молодец Елисей.
– Да. Молодец.
Олег зашёл в кухню, посмотрел на нас, улыбнулся.
– Ну что, мир?
– Перемирие.
– Тоже хорошо. Главное – начало.
Анжела посмотрела на меня.
– Эмма Вениаминовна, а можно на ты? И просто Эмма, когда Елисей не слышит?
– Можно. Если ты тоже будешь просто Анжела.
– Договорились.
Мы допили чай молча. Но молчание было уже другое – не напряжённое, а выжидающее.
Я не знаю, что будет дальше. Может, она снова сорвётся – усталость никуда не делась, работа тяжёлая. Может, я снова почувствую себя лишней, когда она устанет. Но теперь я знаю: я не обязана молчать. Я не обязана терпеть. Я могу сказать ‘нет’, ‘я не хочу’, ‘мне это не подходит’. И сын меня услышит. И муж меня поддержит. А невестка… она молодая, она ещё научится держать язык за зубами, когда злится. Это уже прогресс.
ЗАЧЕМ ВЫЖИМАТЬ СЦЕПЛЕНИЕ ПРИ ЗАПУСКЕ АВТО?