В четверг вечером Алла искала прихватку для мяса, когда в дверь позвонила беременная незнакомка в красном пальто. Она знала про мужа Аллы то, чего не знала его жена. А вот правду не знала ни одна из них.
Звонок раздался, когда я стояла на коленях у духовки и перебирала ящик в поисках прихватки. Мясо доходило, по кухне плыл запах лаврового листа и чеснока, и я никого не ждала.
Геннадий уехал в понедельник. Вахта, четырнадцать дней, потом четырнадцать дома, так мы жили уже много лет.
Звонок повторился, длиннее. Не требовательно, а как-то вежливо, будто человек за дверью заранее извинялся.
— Полина, ты открывала? – крикнула я в коридор.
— Мам, я в наушниках! – донеслось из комнаты дочери.
Конечно, в наушниках. Я вытерла ладони о полотенце, которое всегда висело у меня на плече, и пошла к двери, не посмотрев в глазок. Привычка, за которую меня ругала сестра.
На площадке стояла женщина в красном пальто. Невысокая, сантиметров сто пятьдесят восемь, с чёрными волосами, стянутыми в тугой хвост, и с бледным лицом, на котором выделялись только глаза. Пальто было расстёгнуто, и под ним круглился живот. Месяцев пять, не меньше.
— Здравствуйте, – сказала она. – Вы Алла?
— Допустим.
— Меня зовут Нелли. Я хотела бы поговорить с вами, и лучше без свидетелей, если можно.
У меня за спиной щёлкнула духовка. Мясо, вспомнила я. Надо вынуть мясо.
— Вы по какому вопросу? – спросила я. – Если что-то продаёте, то мы не берём.
— Я не продаю. – Она сглотнула, и по тонкой шее прошла судорога. – Я пришла сказать, что ваш муж живёт со мной. Уже семь месяцев.
Я не сразу поняла, что услышала. Слова долетели, но будто через воду: вот они рядом, а смысла в них нет. Только прихватка, которую я так и не нашла, вдруг показалась самой важной вещью на свете.
— Простите, что? – переспросила я.
— Геннадий. Геннадий Сергеевич. Он живёт со мной с марта. Я знаю, как это звучит.
В подъезде гудел лифт. Где-то наверху хлопнула дверь, и с лестницы потянуло сыростью и чьим-то жареным луком.
Ни одна мышца у меня не дрогнула. Я почему-то отметила, что у неё красивое пальто, с хорошими пуговицами, и что оно ей мало в талии.
— Проходите, – сказала я. – Только обувь можете не снимать.
Это была глупость, и я это понимала. Но я не хотела, чтобы она разулась у меня в прихожей. Босая женщина в доме уже почти хозяйка.
Она прошла осторожно, как ходят по чужому льду. Задержалась у вешалки, где висела куртка Геннадия, которую он оставил, уезжая, потому что на севере у него была другая, тёплая. Взгляд её скользнул по куртке и тут же отскочил.
Я провела её на кухню. Выключила духовку, достала мясо голой рукой, обожглась и не вскрикнула. Поставила противень на подставку.
— Садитесь.
Она села на край табурета, на тот, где всегда сидел Гена. Я хотела сказать, чтобы пересела, но промолчала.
— Чаю? – спросила я.
— Спасибо, нет. Мне нельзя крепкий.
— Тогда воды.
Рука сама налила воду в стакан. Стакан застучал о кран, я поставила его на стол, и вода подступила к самому краю. Нелли не стала пить.
Два стакана на столе, мой и её, и между ними ровная клеёнка в мелкую клетку.
— Я правильно понимаю, – начала Нелли, – что вы не знали?
— Что я должна была знать?
— Что мы с Геннадием живём вместе.
— Он на вахте, – сказала я. – Под Сургутом. Уехал в понедельник.
Она опустила глаза и достала из сумки телефон. Экран у неё был с трещиной в правом углу. Пальцы набрали код, и она повернула телефон ко мне.
На фотографии спал мой муж. Лежал на чужом диване, подложив руку под щёку, и на ногах у него был клетчатый плед, зелёный с коричневыми полосами. Плед я покупала в Иваново, на ярмарке, в позапрошлом году, и в январе он увёз его на дачу. Так он сказал.
— Когда это снято? – спросила я.
— В августе.
Я посмотрела на мужа. Залысины, шрам на подбородке от детского велосипеда, правое ухо чуть оттопыренное. Всё то же самое, и всё же человек на экране был какой-то нездешний. Он спал так спокойно, как не спал дома много лет.
— Он сказал, что вы давно живёте как соседи, – проговорила Нелли. Она говорила ровно, почти как диктор, и только пальцы, теребившие ремешок сумки, выдавали её. – Что вы остались в квартире ради дочери. Что он числится здесь, но фактически давно съехал, а вы не возражаете.
— Не возражаю.
— Да. Так он сказал.
— Ну да, – ответила я. Любимая моя присказка, в которую я прятала всё, что не умела сказать. – А ещё что он сказал?
Нелли подняла на меня глаза. В них не было ни торжества, ни злости. Только усталая, какая-то бухгалтерская ясность.
— Что вы нездоровы и ничего не хотите. Что вам всё равно.
— Мне не всё равно.
— Я это вижу.
Мясо остывало. Над ним курился пар, и жир на поверхности затягивался белой плёнкой. Двадцать лет я готовила это мясо по маминому рецепту и каждый раз думала, что Гене оно нравится.
Нелли положила руки на живот, легко, чтобы не привлекать внимания. Будто защищала что-то от моего взгляда.
— Я не за тем пришла, чтобы скандалить, – сказала она. – Я должна была понять сама. Я не знаю, где он.
Вот тут у меня впервые дрогнули пальцы. Пришлось убрать руки на колени.
— То есть как не знаете?
Случайно вырвалось это «то есть», и я тут же поймала себя на том, что говорю как свекровь. Но Нелли только кивнула.
— Девять дней назад он ушёл утром на работу и не вернулся. Телефон выключен. Я звонила, писала, обзвонила больницы. Сегодня я сидела на работе и вдруг подумала: у него же есть другая адреса. Я нашла вашу улицу в его документах. И пошла.
Девять дней назад. Я посчитала в уме, как привыкла считать всё подряд: деньги в кошельке, ступеньки до пятого этажа, дни до его возвращения. Девять дней назад была пятница. Он звонил мне в тот вечер, и голос был тихий, усталый, с шумом на заднем плане.
— Он звонил мне вчера, – сказала я. – Вечером.
Нелли замерла. Чёрный хвост мотнулся на плече.
— Во сколько?
— Около девяти.
— Мне тоже звонил. В девять. С незнакомого номера.
Мы смотрели друг на друга, и между нами на клеёнке остывало мясо.
В коридоре скрипнула половица.
— Мам, ты чего тут как в музее? – Полина стояла в дверях, сняв один наушник, второй болтался на шее. – Привет. А вы кто?
Шестнадцать лет, рост сто семьдесят, брекеты, которые она ненавидела, и привычка вставлять «типа» куда попало. Моя дочь смотрела на Нелли с вежливым любопытством, пока не опустила взгляд ниже. На живот.
— Полина, иди к себе, – сказала я.
— Мам.
— Иди.
— Типа что-то случилось?
— Ничего не случилось. Иди, пожалуйста.
Она не двинулась. Стояла, и по её лицу медленно разливалось что-то нехорошее. Не удивление. Узнавание.
— Это она, да? – спросила Полина.
Во рту у меня стало сухо.
— Что значит «она»?
— Ну, та, с которой папа был. Я их видела в августе. Возле «Ленты», на Революционной. Они шли, она в таком красном пальто была, только без живота. Он её за локоть держал.
— Полина.
— Я не хотела говорить. Короче, я думала, это его коллега. Или сестра чья-то. А потом он меня заметил, и такой: Полинка, привет, это Нелли, мы по работе. И дальше мы все пошли в разные стороны.
— И ты молчала? – спросила я.
— А что я должна была сказать? – голос у дочери сорвался, и она отвернулась к окну. – Что папа ходит с тётей? Мам, ты бы мне поверила? Ты бы сказала, что я придумываю.
Поверила бы я? Я не знала. Эта мысль была тяжелее самой новости, потому что в ней была правда.
Нелли поднялась.
— Простите, – сказала она тихо. – Я не хотела, чтобы ребёнок это услышал.
— Ребёнок уже большой, – хрипло отозвалась Полина. – Ребёнок вообще всё слышит.
Она ушла в свою комнату. Не хлопнула дверью, а закрыла аккуратно, и этот тихий щелчок прозвучал хуже любого удара.
Я осталась стоять посреди кухни. Телефон лежал на столе, и я взяла его и набрала номер мужа. Длинные гудки, и потом холодный женский голос: абонент недоступен.
— Я вам верю, – сказала я Нелли, не оборачиваясь. – Потому что дочь не могла придумать красное пальто.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы помолчали. Часы на стене, которые я ненавидела за то, что они отставали на минуту, тикали громко, каждый удар отдельно.
— Мне нужно позвонить сестре, – сказала я.
— Конечно.
— А вы подождите здесь. Или нет. Подождите в коридоре.
Нелли вышла. Она двигалась как человек, привыкший занимать мало места.
Вера отозвалась после второго гудка и сразу закричала:
— Алка, что случилось? Ты в такое время никогда не звонишь!
— Приезжай.
— Что? Говори нормально!
— Приезжай ко мне. Сейчас. И захвати то, что в холодильнике, что ты любишь.
— Ты меня пугаешь. Что с Полиной?
— С Полиной всё хорошо. С Геной, наверное, нет.
Сестра замолчала. Потом я услышала, как у неё в трубке что-то загремело, зашуршала куртка и хлопнула входная дверь.
— Еду. Двадцать минут. Не делай ничего, слышишь? Сиди и жди.
Я положила телефон и поняла, что я всё это время держала его двумя руками, как будто иначе не удержать.
Вера ворвалась в квартиру за семнадцать минут, в куртке нараспашку, с пакетом сыра и банкой огурцов. Сорок пять лет, медсестра, рост сто семьдесят два, громкий голос, который слышен на этаже выше. Она прошла прямо на кухню, оглядела меня и спросила:
— Кто умер?
— Никто.
— Тогда что?
И тут я заплакала. Не рыдала, не вытирала глаза, просто слёзы потекли сами, и я стояла у стола и смотрела на мясо.
Вера обняла меня крепко, по-медицински, будто проверяла, цело ли всё внутри. Потом отстранила, взглянула и сказала:
— Слушай сюда. Рассказывай по порядку.
Я рассказала. Про звонок, про красное пальто, про фотографию с пледом. Вера слушала, и лицо у неё становилось всё более каменным, а когда я закончила, она тихо, очень чётко произнесла:
— Где эта женщина?
— В коридоре.
— Зови.
Нелли вошла и встала у стены. Вера смотрела на неё долго, сверху вниз, а потом вдруг шагнула и поставила перед ней стул.
— Садись. Ты беременная, нечего стоять. Сколько недель?
— Двадцать два.
— Давление как?
— Нормальное.
— Это ты так думаешь. Алла, налей ей чаю, слабого.
— Вера, – начала я.
— Что «Вера»? Она тут одна пришла, на ногах еле держится, и ты мне хочешь сказать, что она враг? Она такая же дура, как ты. Только моложе.
Нелли неожиданно улыбнулась. Одним уголком губ, быстро, и тут же стёрла эту улыбку.
— Я не дура, – сказала она. – Я бухгалтер.
— Бухгалтерам хуже всех, – отрезала Вера. – У них цифры сходятся, а жизнь нет. Рассказывай теперь ты. Только с самого начала.
Нелли рассказывала долго. Я слушала, и чем дальше, тем отчётливее понимала, что слушаю не про чужую жизнь, а про свою, вывернутую наизнанку.
Они познакомились в феврале, в очереди в МФЦ. Он стоял за ней, уронил паспорт, она подняла. Он сказал, что работает на севере и приезжает на две недели, что живёт один, потому что в прошлом браке «всё закончилось ещё несколько лет назад». Нелли тридцати четырёх лет, одна, с матерью в Костроме, с съёмной однушкой на улице Победы и с привычкой не верить красивым словам. Но он был тихий. Не обещал, не давил. Просто приходил и чинил кран.
— Кран? – переспросила я.
— У меня на кухне подтекал. Он починил за десять минут и ничего не взял.
Кран у нас подтекал третий год.
Вера крякнула. Я посмотрела на стакан, который всё ещё стоял на краю стола.
— Он переехал в марте, – продолжила Нелли. – Сказал, что на вахте тяжело платить за съёмную комнату, а у меня места много. Привёз сумку, пледы, электробритву. Он звал это «перебраться на время». Потом я узнала, что я беременна. Он обрадовался. Правда обрадовался, Алла. Я видела.
— Он всегда радуется, – сказала я. – Он умеет.
И вдруг подумала: а чем я теперь недовольна? Я сама ведь так же радовалась. Двадцать лет назад, на съёмной даче, когда он принёс мне из леса букет лютиков, и руки у него были в земле.
— Вахты были? – спросила Вера.
— Он уезжал. Правда уезжал. Говорил, что на север. Но… – Нелли запнулась. – Я бухгалтер, я не могу не смотреть на цифры. У него не было ни одного командировочного чека. Никаких билетов. Он возвращался загорелый, хотя какая в ноябре загар. Я один раз спросила, он обиделся. Больше не спрашивала.
— А деньги?
— Деньги были. Он отдавал мне каждый месяц пятьдесят тысяч на хозяйство. И ещё в июле я отдала ему триста тысяч.
Вера присвистнула.
— Зачем?
— Он сказал, что вложение. Что один знакомый открывает мастерскую по ремонту техники, и нужен взнос, а через полгода вернётся с процентами. Он показывал бумаги. Я не стала читать. Господи, какая я идиотка, я главный бухгалтер, я чужие договоры читаю по восемь часов в день.
Я встала. Подошла к окну. На подоконнике стоял кактус, который Гена притащил из командировки пять лет назад и гордо назвал «подарок из Тюмени». Колючий, неухоженный, потрескавшийся у корня. Я его не поливала по три недели, и он ни разу не умер. Упрямый.
Тюмень. Он тогда говорил: Сургут, Сургут. А кактус был из Тюмени.
— Он мне платил, – проговорила я медленно. – Каждый месяц. Не пятьдесят, а больше. Сто тысяч. Переводом, с карты.
— И вы не удивлялись? – спросила Нелли, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на жалость.
— Он и раньше столько присылал. Я думала, вахта хорошо оплачивается.
Вера и Нелли переглянулись. Они, незнакомые друг другу, посмотрели одинаково, и мне стало ясно, что в этом взгляде скрыто то, что мне только предстоит узнать.
— Поехали, – сказала Вера.
— Куда?
— К ней. На Победы. Посмотрим, что там у него в шкафу, раз он такой вахтовик.
— Вера, это неудобно.
— Неудобно спать на потолке, одеяло падает. А тут надо понять, что делать дальше. Нелли, ты не против?
— Нет, – ответила Нелли. – Я сама хотела просить.
Полине я сказала через дверь, что вернусь к ночи, чтобы она разогрела мясо и не садилась за телефон. Из-за двери донеслось угрюмое «ага», и я ещё минуту стояла в коридоре, надеясь на другое слово. Не дождалась.
Мы поехали на Вериной машине, старой «Ладе» с запахом хвои из ароматизатора и детскими наклейками на заднем стекле, оставшимися от племянника. Нелли села сзади, я рядом с сестрой. Город плыл за окном мокрым октябрьским светом, и я смотрела на фонари и думала, что в этот самый момент где-то здесь сидит мой муж, живой или не живой, и слушает это же ровное гудение мотора.
Улица Победы оказалась обычной, серой, с рядом одинаковых девятиэтажек и вытоптанным газоном. Подъезд пах кошками и мокрой штукатуркой. Лифт не работал, мы поднимались на седьмой пешком, и на четвёртом Нелли остановилась, прижала ладонь к боку и тихо сказала: сейчас, минутку.
Вера подхватила её под локоть.
— Не спеши. Мы не на пожар.
Квартира была крошечной. Одна комната, кухня метров шесть, на стенах бежевые обои, которые клеили, наверное, ещё до рождения хозяйки. Но чисто. Пахло ванилью и свежим бельём. На подоконнике кашпо с розовой геранью.
Я вошла и сразу увидела его тапочки. Серые, с дыркой на левом носке, которую я когда-то штопала. Они лежали у порога, будто он вот-вот вернётся.
— Он забрал их из дома, – сказала я. – В марте. Я решила, что потерял.
Я не знаю, почему именно эти тапочки добили меня сильнее, чем всё остальное. Может, потому что я их штопала. Своими руками, чёрной ниткой, пока он смотрел футбол.
— Посмотрим шкаф, – напомнила Вера.
Нелли кивнула и показала на дверцу в углу. Внутри висели мужские рубашки, три или четыре, две пары брюк. Куртка на плечиках, не зимняя. На нижней полке стояла коробка из-под обуви.
— Это его, – сказала Нелли. – Я туда не заглядывала.
Вера достала коробку и открыла на кровати. Там лежали бумаги. Аккуратно сложенные, перетянутые резинкой, как у человека, который боится потерять и стыдится показать.
Первой попалась справка. Я увидела в левом верхнем углу знакомое название организации, где Гена работал уже одиннадцать лет, и ниже: «уволен по соглашению сторон, февраль».
Февраль.
Я прочитала дату. Перечитала. Потом передала лист Вере, потому что у меня задрожали руки.
— Он не работает с зимы, – сказала сестра негромко.
— Но деньги… – начала Нелли.
— Деньги были откуда-то.
Следующая папка. Кредитный договор. Банк «Северный», сумма восемьсот тысяч. Потом ещё один, на четыреста. Потом микрозаймы, пачка квитанций, штрафы, уведомления. Вера раскладывала бумаги на покрывале, как карты, а Нелли сидела на краю кровати, вцепившись в подушку.
— Полтора миллиона, – подсчитала она вслух ровным голосом, в котором слышался треск. – Почти полтора. Вот почему он просил у меня триста.
Я перевела взгляд на последний лист. Это был не договор. Это была копия моего паспорта.
— Это что? – спросила я.
— Не знаю, – ответила Вера.
Под копией лежала бумага с печатью нотариуса. Согласие супруги на передачу в залог недвижимого имущества. Подпись внизу: моя.
Я эту подпись не ставила.
Вернее, я её ставила. Только не там. В апреле, на кухне, он положил передо мной пачку документов по дачной страховке, мол, тут нужна твоя подпись, солнышко, формальность, давай без нервов. И я подписала три листа, не читая, потому что устала, потому что мясо в духовке, потому что Полина просила проверить сочинение.
Квартира была бабушкина. Анфисы Ивановны, которая вырастила меня и оставила мне эти сорок два метра на третьем этаже, с высокими потолками и скрипучим паркетом.
— Он хотел заложить квартиру, – проговорила я.
— Хотел или заложил? – спросила Вера.
На последней странице стояла печать банка. Но число было незаконченное: договор не подписан второй стороной. Он только подготовил всё. Ждал.
Чего ждал, я боялась додумать.
Мы вышли из подъезда в начале десятого. Моросил мелкий дождь, и красное пальто Нелли казалось в фонарном свете почти чёрным. Она тяжело дышала, придерживая рукой живот.
— Я не знала, – повторила она в который раз.
— Знаю, – сказала я.
— Вы мне не верите.
— Верю.
Я действительно верила. И именно это было невыносимо, потому что злиться на неё было легче, чем на него, а злость на него я пока позволить себе не могла.
— У него есть мать, – вдруг произнесла Вера. – Фаина Павловна. Живёт на Красноармейской. Если он где-то и прячется, то у неё.
Я закрыла глаза. Фаина Павловна, шестьдесят восемь лет, вязаные кофты, фраза через слово: «деточка, всё образуется». Она ни разу за двадцать лет не повысила на меня голос. Я привыкла считать её тихим человеком.
— Едем, – сказала я.
— Прямо сейчас? – удивилась Нелли.
— А когда ещё? Утром он уже придумает новую версию.
Мы ехали по пустеющим улицам. У светофора возле «Ленты» я вспомнила, что здесь Полина видела отца с красным пальто. Вспомнила и посмотрела на Нелли в зеркальце. Она смотрела в окно, и по щеке у неё ползла капля, то ли дождя, то ли нет.
Фаина Павловна открыла в халате, с бигуди под косынкой. Увидела сначала меня, потом Веру, потом Нелли, и лицо её на секунду стало совершенно пустым.
— Деточка, – сказала она. – Поздно ведь.
— Где Гена? – спросила я.
— Какой Гена? Он на вахте.
— Фаина Павловна.
— Алла, мы же с тобой не чужие. Что ты в дверях, проходи. И подругу твою пригласи.
— Это не подруга, – ответила я.
Фаина Павловна посмотрела на Нелли, на её живот, и лицо у неё дёрнулось.
— Я ничего не знаю, – сказала она тихо.
— Знаете, – отрезала Вера. – У вас тапки чужие в прихожей.
В прихожей действительно стояли мужские ботинки, сорок третий размер, коричневые, с налипшей грязью. Я их узнала. Я сама покупала Гене эти ботинки на день рождения, три года назад.
Фаина Павловна сжала пальцы на воротнике халата.
— Он спит, – проговорила она. – Он больной, Аллочка. Он три дня не ел.
— Он не больной, – сказала я. – Он должен полтора миллиона.
Свекровь отшатнулась.
— Откуда ты…
— Я видела бумаги.
— Не надо, не надо при ней! – Она кивнула на Нелли. – Девочка беременная, ей нельзя волноваться.
— Мне можно, – сказала Нелли. – Я уже. Пустите.
Она первой шагнула в коридор. Фаина Павловна не посмела остановить.
Комната, где спал Гена, была маленькой, с продавленным диваном и ковром на стене. Он лежал лицом к стенке, в рубашке, в которой уехал в понедельник, поверх одеяла. Рядом на тумбочке стояла тарелка с недоеденной кашей и выключенный телефон.
Я подошла и постояла над ним. Узнала затылок, знакомую складку на шее, ту самую родинку у линии волос. Двадцать лет я смотрела на этот затылок и думала, что знаю о нём всё.
— Гена, – сказала я.
Он не пошевелился. Но дыхание его изменилось. Стало неровным.
— Гена, вставай.
— Алл, дай полежать, – голос глухой, в подушку. – Мне плохо.
— Мне тоже.
Он повернулся. Лицо осунулось, щетина серая, под глазами тёмные подтёки. Он смотрел на меня несколько секунд, потом увидел Нелли, застывшую у дверного косяка, и закрыл глаза.
— Господи, – выдохнул он. – Обе.
— Обе, – подтвердила Вера. – Вставай, жених.
Мы сидели на кухне у Фаины Павловны. Вернее, мы с Верой сидели, а Нелли стояла у окна, прижавшись плечом к раме. Гена сидел напротив меня, ссутулившись, обхватив руками чашку, которую ему налила мать. Фаина Павловна возилась у плиты и украдкой вытирала глаза рукавом.
— Я хотел как лучше, – сказал он.
— Знаю, – отозвалась я.
— Я не хотел, чтобы вы узнали вот так.
— А как хотел?
— Алл, давай без нервов.
Я рассмеялась. Тихо, коротко, и сама испугалась этого смеха. Вера посмотрела на меня с тревогой.
— Без нервов, – повторила я. – Хорошо. Давай спокойно. Расскажи мне, Гена, как было дело. Только по порядку.
Он поднял глаза. Что-то в них мелькнуло. Облегчение, наверное. Он ждал крика, ждал посуды, а я сидела и говорила ровно, как говорят с ребёнком, который разбил вазу.
— Меня сократили в феврале, – начал он. – Не по моей вине, перестраивали участок. Я тебе не сказал, потому что ты и так тянула всё на себе. Я думал, найду другое место за месяц. Не нашёл. Потом два, потом три. Стыдно было, Алл. Приходить домой и сидеть без дела.
— И ты придумал вахту.
— Я просто… Я уезжал и сидел у мамы.
— Сидел у мамы, – сказала Фаина Павловна у плиты, не оборачиваясь. – Не ругай его, Аллочка. Он мне всё рассказал.
— Вы знали с февраля?
— С марта. Он пришёл и заплакал.
— И за весь этот год вы мне ни слова не сказали?
— Деточка, ты бы расстроилась.
Я медленно повернулась к свекрови, и в этот момент поняла, что её слова не злые. Она правда считала, что бережёт меня. Это было страшнее злобы.
— А деньги? – спросила я.
— Я брал кредиты, – признался Гена. – Хотел вернуть, как только найду работу. Каждый месяц отправлял тебе, чтобы ты ничего не заподозрила. Потом не хватало, брал новый, чтобы закрыть старый.
— Чтобы я не заподозрила.
— Да.
— И квартира? – спросила я. – Бабушкина.
Он замолчал. Тишина затянулась. Из радиоприёмника на подоконнике тихо бубнила какая-то передача про огородников.
— Я хотел только на время, – наконец выдавил он. – Взять кредит под залог, перекрыть все долги разом. И через год выкупить. Ты бы и не узнала.
— Подпись на согласии, – сказала я. – Ты воспользовался той страховкой.
— Алла…
— Ты подсунул мне это в апреле.
— Я собирался тебе сказать.
— Когда?
Он не ответил.
Вера положила на стол ладонь, тяжёлую, как кирпич.
— Гена, – спокойно произнесла она. – Я тебя двадцать лет знаю. Я тебя на руках держала, когда ты Полину крестил и от волнения упал в обморок. Скажи мне, ты правда считаешь, что это поступок мужчины?
— Вера, не лезь.
— Это моя сестра.
— Это моя жена!
— А это кто? – Вера ткнула подбородком в сторону Нелли. – Тоже жена?
Гена повернулся. Нелли смотрела на него в упор. Я видела, как у неё дрожат плечи под красным пальто, и как она их удерживает усилием, от которого побелели костяшки пальцев.
— Нелли, – начал он.
— Не надо, – сказала она. – Скажи только одно. Триста тысяч мои где?
— Я верну.
— Где они?
— Я закрыл часть долга. Микрозаймы. Там проценты были страшные.
— То есть мои деньги ты потратил на свои долги, – произнесла Нелли без выражения. – Которые брал, пока говорил мне, что открываешь мастерскую.
— Нелли, я хотел…
— Ты всё время чего-то хотел, – сказала она. – Я устала это слушать.
Она повернулась ко мне.
— Он мне говорил про вас, – сказала она. – Каждый вечер. Какая вы холодная. Что вам ничего не надо, что вы живёте в своём мире, что вы ни разу не спросили, как у него дела.
Гена зажмурился.
Я долго молчала. Часы на стене у Фаины Павловны тикали тоньше, чем мои, но так же отчётливо.
— Я спрашивала, – сказала я.
— Когда? – слабо отозвался он.
— Каждый вечер. Ты сам не отвечал. Говорил: нормально, устал. И я уходила мыть посуду.
Вера увела Нелли к себе ночевать. Без разговоров, взяла за локоть и повела к машине. Я смотрела им вслед из окна кухни и думала, что у меня не осталось сил даже ревновать. Мы с этой женщиной были связаны одним человеком, который сидел сейчас за моей спиной и ломал спички одну за другой.
— Алл, – сказал он тихо. – Давай домой.
— Куда?
— Домой. К нам. Полина, квартира, всё как было. Я найду работу. Правда найду. Устроюсь хоть охранником. Я только прошу, дай мне шанс.
Я повернулась. Он стоял, опустив голову, и вид у него был такой, что сердце, которое я считала окаменевшим, дало слабину. Это был мой Гена. Мальчик, который боялся отцовского ремня, и взрослый человек, который побоялся сказать правду.
Я вспомнила, как он носил Полину на плечах по двору, как вставал ночами, когда у неё резались зубы. Как мы вдвоём клеили эти самые обои в спальне, смеялись и испачкались клеем до ушей.
И подумала: а может, правда? Шанс. Полтора миллиона, но это деньги, а не жизнь. Продам дачу, возьму подработку, закрою. Полина вырастет в полной семье. Может, так даже лучше.
Ложная мысль, понятная, тёплая, как плед на плечах. Я позволила ей пробыть со мной минуту.
— Хорошо, – сказала я. – Поедем.
Он поднял лицо. Облегчение на нём было такое открытое, что мне стало неловко смотреть.
— Алл, спасибо. Я тебя не подведу.
— Только одно условие.
— Любое.
— Телефон. Дай мне свой телефон.
Он замешкался. Совсем чуть-чуть, но я успела поймать эту паузу.
— Он выключен, – сказал он.
— Включи.
Гена достал телефон из кармана, нажал кнопку. Экран загорелся, завибрировал, и на него один за другим посыпались сообщения. Двадцать, тридцать, сорок. Я не читала, только смотрела, как они выстраиваются в колонку.
Потом пришло ещё одно. От абонента, подписанного просто «Н.».
«Ты вернёшься? Я купила кроватку. Белую, как ты хотел».
Дата отправки была вчерашняя.
Я подняла глаза. Гена смотрел на экран, и лицо его менялось, пока не стало совсем серым.
— Алла, это не то, – начал он.
— Не говори, – сказала я.
— Она сама…
— Гена.
— Я просто не мог сказать ей «нет». Она же беременная.
Я молчала.
На Красноармейской пахло жареным луком и пылью, на подоконнике засыхала герань, а мой муж стоял передо мной с телефоном в руке и пытался объяснить, как человек может обещать кроватку двум женщинам сразу.
— Ты и мне ничего не мог сказать, – ответила я наконец. – Ты ничего никому не мог сказать. Ты умеешь только соглашаться. А потом исчезать.
— Это не так.
— Это так. Ты всегда был таким. Просто раньше это стоило мне только нервов.
Домой я вернулась одна. Гена остался у матери: я сказала, что приду за ответом утром, после того как проведу ночь в собственной постели и посмотрю на потолок. Он не возражал.
Подъезд встретил запахом сырых газет. Я поднялась на третий этаж, остановилась у двери и вдруг поняла, что не могу достать ключ. Он лежал в кармане, брелок с ёжиком, который Полина склеила когда-то из глины и покрасила гуашью. Я нащупала его пальцами. Он был шершавый и тёплый от руки.
Замок щёлкнул тихо.
В прихожей горел свет. На кухне сидела Полина, подперев щёку ладонью, и перед ней стоял нетронутый ужин: мясо с картошкой, накрытые крышкой, как я приучила.
— Ты не ела? – спросила я.
— Тебя ждала.
— Полин, я…
— Мам, не надо. Расскажешь, когда захочешь. Просто скажи: папа жив?
— Жив. У бабушки Фаины.
— Понятно.
Она встала, подошла и обняла меня. Неловко, длинными руками, ткнувшись носом в плечо. От неё пахло яблочным шампунем и подростковой обидой.
— Я должна была сказать, – пробормотала она. – Про август.
— Нет.
— Должна была.
— Нет, – повторила я. – Это не твоя работа. Не твоя работа вообще.
Я погладила её по спине. Ощущала сквозь ткань свитера острые лопатки, точно такие, как у меня в шестнадцать.
— Он вернётся? – спросила Полина.
— Не знаю.
— А ты хочешь?
Я задумалась. Честно. Впервые за этот бесконечный вечер я задала вопрос не «что делать», а «чего я хочу». И обнаружила, что ответа у меня нет. Есть только усталость, плотная, как вата, и ещё одна мысль, неудобная, колючая.
— Я хочу выспаться, – сказала я. – А потом посмотрим.
— Ладно.
Мы вдвоём сели за стол, разогрели мясо и съели его молча, из одной тарелки, как делали, когда Полине было шесть и она боялась грозы.
Утром меня разбудил звонок. Не в дверь, телефонный. На экране высветилась Вера.
— Алка, спишь?
— Уже нет.
— Нелли у меня. Всю ночь не спала, ходила по квартире. Просила передать, что она подаст заявление в банк. На него. За мошенничество с её деньгами.
— Это её дело.
— Она хочет, чтобы ты знала. Чтобы не вышло, будто они в сговоре.
— Я не думаю, что они в сговоре.
— Алл, ты точно в порядке?
— Нет.
— Приехать?
— Нет. Мне надо одной.
Я лежала на спине и смотрела в потолок. По нему расползалась знакомая трещина, которую Гена обещал заделать три года назад. Три года. Он много чего обещал.
Я встала, оделась, умылась. В зеркале на меня смотрела женщина с сединой у виска и родинкой над бровью, очень усталая и очень спокойная. Я не сразу узнала это спокойствие. Оно пришло откуда-то со дна.
На кухне, у раковины, я остановилась. Двадцать лет я мыла здесь посуду, и всегда снимала кольцо, чтобы не царапать, и клала его на край, чтобы не потерять. Потом надевала снова, не глядя.
Сегодня я сняла кольцо и посмотрела на него. Золотое, тонкое, чуть вытертое на внутренней стороне. Положила на край раковины.
Мыть было нечего.
Я включила воду, послушала, как она шумит, и выключила.
Кольцо осталось лежать на раковине. Не нарочно. Просто руки уже привыкли без него.
Гена пришёл в одиннадцать. Позвонил в дверь коротко, неуверенно, и я открыла сразу, потому что услышала его шаги ещё на лестнице. Он стоял на пороге чисто выбритый, в свежей рубашке, которую мать, видимо, выгладила ночью. В руках у него был пакет с яблоками.
— Привет, – сказал он.
— Привет.
— Можно?
— Заходи. Только в комнату не проходи, Полина спит.
Он вошёл. Повесил куртку на привычный крючок, хотя на этом месте уже висела его вторая, северная. Постоял, не зная, куда деть пакет, и в конце концов поставил на тумбочку.
— Яблоки, – пояснил он. – Антоновка. Ты любишь.
— Люблю.
— Я подумал, мы поговорим.
— Поговорим.
Мы прошли на кухню. Он сел на свой табурет, я на свой. Между нами стол, и на столе ничего, ни скатерти, ни чашек. Только кольцо на краю раковины, видное с любого места.
Гена заметил его сразу. Взгляд задержался, потом метнулся в сторону.
— Алла, – начал он, – я всю ночь думал.
— И что надумал?
— Что виноват. Что дурак. Что могу всё исправить.
— Как?
— Работу найду. У Саши на заводе берут слесарей. Я позвонил, он обещал помочь. Через месяц выйду. Долги разложу, маме скажу, пусть продаст гараж. Тебя ни во что не втяну, слово даю.
— Слово, – повторила я.
— Алл, ну что ты.
— Ты когда-нибудь выполнял своё слово?
Он поморщился, как от зубной боли.
— Много раз.
— Назови.
— Я… ну…
— Назови один.
Гена замолчал. Он сидел и перебирал в памяти годы, и я видела, как у него шевелятся губы, будто он проговаривает списки. Я ждала. Не торопила. Часы на стене отстукивали минуты.
— Крышу на даче, – сказал он наконец. – В девятнадцатом.
— Крышу делал Борис Иванович. Ты только деньги привёз.
— Деньги заработал.
— Хорошо. Деньги заработал.
Он поднял руки и уронил на колени.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Я посмотрела на него долго. Потом встала, подошла к шкафчику над мойкой, достала оттуда тонкую папку. Положила перед ним.
— Я ночью съездила к нотариусу, который заверял твоё согласие. Он работает с восьми, сегодня первый приём. Его секретарь нашла в журнале запись от апреля. Согласие оформлено на основании моей подписи, но в поле «присутствовала лично» стоит прочерк.
Гена побледнел.
— Это значит, – продолжила я, – что его можно оспорить. Дальше решат юристы. Я уже написала заявление об отзыве.
— Ты ходила к нотариусу?
— К семи утра. Ждала под дверью.
— Алла, ты же сказала…
— Я сказала, что приду за ответом утром. Вот ответ.
Он смотрел на папку, но не прикасался.
— Ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я просто больше не собираюсь делать вид, будто ничего не случилось. Квартира моя, бабушкина. Ты можешь здесь бывать, когда приходит Полина, и если она захочет. Но жить здесь ты не будешь.
— А мне куда?
— К маме. К Нелли. К Саше на завод. Ты взрослый.
Гена вдруг резко встал. Табурет качнулся и упал, ударившись о линолеум.
— Ты просто мстишь!
— Нет, – ответила я. – Если бы я мстила, я бы рассказала Полине, как ты её в январе обманул, когда обещал забрать с олимпиады и не приехал. Или всей родне. Или твоему бывшему начальнику.
— Ты не имеешь права так со мной.
— Имею.
— Я твой муж!
— Был.
Последнее слово вылетело само, и мы оба вздрогнули. Оно повисло в кухне, тихое и очень чёткое.
Гена опустился на корточки, поднял табурет. Поставил на место. Сел.
— Алл, – сказал он глухо. – Я правда любил тебя.
— Знаю.
— Просто я не знал, как с тобой разговаривать. Ты такая… правильная. Всегда всё знаешь. А я… я не такой.
— Не знала я ничего, Гена. Ты мне не оставил выбора, чтобы узнать.
Он закрыл лицо ладонями. Плечи вздрагивали, но звука не было. Он плакал, как плачут мужчины его круга, беззвучно, давясь воздухом.
И я не бросилась его утешать.
Это было самым странным. Раньше я бы подошла, обняла, сказала: ну всё, ну ладно, разберёмся. А сейчас я сидела на своём табурете и смотрела на человека, которого знала двадцать лет, и ничего не двигалось внутри. Ни жалости, ни злости. Тихо.
За окном проехала машина. Во дворе заорал кто-то на кошку.
— Иди, – сказала я наконец. – Сумку собери. Всё, что тебе нужно. Полина проснётся, я с ней сама поговорю.
— А кольцо? – спросил он, не отнимая рук от лица.
— Что кольцо?
— Ты его сняла.
— Да.
— Навсегда?
Я подумала, прежде чем ответить.
— Не знаю. Пока оно лежит на раковине.
Он собирался долго. Ходил по квартире, как чужой, открывал ящики, закрывал, забывал, что искал. Потом вышел в прихожую с клетчатой сумкой, в которой лежали две рубашки, бритва и книжка про рыбалку, и остановился перед зеркалом.
Я вышла проводить. Из своей комнаты вышла Полина, заспанная, с растрёпанными косичками, и встала у стены, скрестив руки.
— Ты уходишь? – спросила она.
— Да.
— Надолго?
— Не знаю.
— Ясно.
Она не бросилась к нему, не заплакала, только смотрела прямо и холодно. Лицо у неё было моё, до последней чёрточки.
— Полинка, – начал он.
— Пап, не надо. Ты потом позвонишь, когда будет что сказать. А пока иди.
Гена кивнул. Потянулся было поцеловать её в макушку, но она отшатнулась, и он опустил руку.
— Я позвоню, – сказал он.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. В подъезде гулко прозвучали его шаги, и стихли внизу.
Мы с Полиной стояли в прихожей и слушали тишину. Потом она спросила:
— Мам, а ты как?
— Не знаю, – честно ответила я. – Спроси через неделю.
— Ладно. Хочешь блины?
— Что?
— Блины. Я умею, меня Ксюха научила. Тесто на кефире.
Я рассмеялась. Впервые за двое суток по-настоящему.
— Хочу.
Она ушла на кухню. Загремела миской, застучала венчиком о стенку, и этот будничный звук был лучше любых слов.
Я остановилась у раковины. Кольцо лежало на краю, блестело в свете окна, и мне вдруг показалось, что оно ничего не весит. Не хотелось ни выбросить его, ни надеть. Просто пусть лежит.
В дверь позвонили.
Я вздрогнула. Полина высунулась из кухни с венчиком в руке.
— Это он, наверное. Забыл чего.
— Может быть.
— Открыть?
— Нет, я.
Я вытерла ладони о полотенце, которое по привычке висело у меня на плече, и пошла в прихожую. Остановилась перед дверью. Впервые за много лет прильнула к глазку.
На площадке стояла Нелли. В красном пальто, с папкой подмышкой и с таким лицом, будто пришла не просить, а предлагать. А за её спиной, на ступеньках, сидела Фаина Павловна, бледная, с узелком в руках, и смотрела в пол.
Звонок прозвенел ещё раз. Тихо, вежливо, будто человек за дверью заранее извинялся.
Я положила руку на замок и прислушалась к блинам, которые зашипели на сковородке за моей спиной.
Потом повернула ручку.
Муж ушёл к подруге жены,но не ожидал, что сделает бывшая