Вера вернулась домой после операции и не узнала собственную квартиру: комод стоял не там, диван развернули, а её швейный угол исчез. Золовка пожала бы плечами, но сказала лишь одно: «Так удобнее». Кому удобнее, Вера поняла не сразу.
Ключ не провернулся с первого раза. Вера удивилась, потом подумала, что просто отвыкла за пять дней, и нажала на дверь плечом, как всегда делала, когда замок заедал.
Замок поддался. Дверь открылась беззвучно, и в лицо ударил запах: жареный лук, чужие духи с приторной пудровой нотой, и что-то ещё, неуловимо казённое, как в гостинице.
— Ну вот, и мы дома, — сказал Игорь у неё за спиной. Он держал сумку с её вещами и выглядел так, будто несёт не сумку, а поднос с хрусталём.
Вера шагнула в прихожую и остановилась.
Вешалка висела не там. Она висела слева, у самой двери в ванную, хотя всегда была справа, над обувницей, где Вера девять лет вешала куртку одним движением, даже не глядя. Рука сама потянулась вправо, нащупала пустую стену и повисла в воздухе.
Швы под повязкой натянулись. Три маленьких прокола, один у пупка и два справа под рёбрами, хирург сказал, что заживёт быстро. Сейчас они ныли так, будто знали что-то раньше неё.
— Игорь.
— Да?
— Где моя вешалка?
— Вот же. — Он кивнул влево с такой готовностью, словно ответил на экзамене. — Алла сказала, так удобнее. Дверь в ванную теперь не задевает куртки.
Она ничего не ответила. Сняла пальто, повесила его на крючок, который оказался слишком высоко, и прошла в комнату.
Комната была другая.
Диван, стоявший у стены под окном, теперь торчал посередине, углом к двери, как корабль, севший на мель. Комод, тот самый, тёмный, с бронзовыми ручками, доставшийся от бабушки Веры по маме, переехал к противоположной стене. На светлом ламинате там, где он стоял, остались четыре тёмные вмятины от ножек, ровным прямоугольником, как следы от посадки маленького космического корабля.
Телевизор повернули. Ковёр свернули и прислонили к батарее. На подоконнике не было её фиалок.
— Верочка! — Голос раздался из кухни, громкий, бодрый, с растяжкой на последнем слоге. — Ты уже тут? Я думала, вас в три ждать.
Алла вышла в коридор, вытирая руки о полотенце. Невысокая, плотная, в бирюзовом домашнем костюме, который Вера не видела раньше, с короткими светлыми волосами, подкрашенными так аккуратно, что корни не угадывались ни на миллиметр. Золовка улыбалась всем лицом, и от этой улыбки у Веры почему-то заныл левый висок.
— Ну что, как ты? Бледная какая. Садись, садись, я супчик сварила.
— Спасибо. — Вера сказала это тихо. — Алла, а почему всё стоит по-другому?
— А, это. — Алла махнула полотенцем, будто отгоняла муху. — Так удобнее.
И всё. Больше она ничего не добавила, как будто эти два слова объясняли и комод, и вешалку, и пустой подоконник, и вообще устройство мира.
Вера посмотрела на мужа. Игорь изучал носки собственных ботинок.
Алла приехала из Тулы за неделю до операции. Тогда это казалось разумным.
Операцию назначили на среду. Удаление желчного пузыря, плановое, лапароскопия, четыре-пять дней в отделении. Вера работала бухгалтером в строительной фирме, и конец квартала совпал с врачебным направлением, поэтому она тянула до последнего, отчёты сдавала из дома, с ноутбуком на коленях, пока боль под рёбрами не стала такой, что пришлось лечь прямо на кухонный пол и смотреть в потолок.
Дочери Соне было четырнадцать. Игорь работал на складе логистической компании, смены по двенадцать часов, два через два. Вера прикинула, как всё сложится, и поняла, что дома будет дыра. Ребёнку нужен ужин, а мужу чистая рубашка.
— Я приеду, — сказала по телефону Алла. — Какие разговоры. Ты что, думаешь, я не помогу? Мы же семья.
Вера тогда ещё подумала, что это красивое слово. Семья. Оно звучало как тёплое одеяло, которым накрывают, когда не хватает рук.
Алле было сорок шесть. Она работала продавцом-консультантом в магазине тканей, мужа не имела, детей тоже, жила в однушке, доставшейся от родителей, и приезжала в гости раз в год, на Новый год, привозя тульские пряники и подарки, всегда чуть-чуть не те. Свитер Соне на два размера меньше. Скатерть Вере с огромными маками, от которых рябило в глазах. Игорю одеколон, который он потом ставил на верхнюю полку в ванной и забывал.
Вера не любила Аллу. Не так, чтобы ненавидеть, а так, как не любишь сквозняк: терпишь, закрываешь форточку и ждёшь, когда пройдёт.
Но тут нужно было закрыть дыру. И она согласилась.
— Только ничего не трогай, — попросила она тогда, смеясь. — У меня там всё на местах, а то я потом неделю буду искать соль.
— Да что ты, Верочка! — Алла рассмеялась в трубку. — Я как мышка.
Вера вспомнила эту мышку сейчас, стоя посреди чужой комнаты со своей мебелью.
— Садись, — сказал Игорь. — Я чайник поставлю.
Она села на край дивана, и диван оказался не там, где она ждала, поэтому она села неловко, на самый уголок, и тут же ухватилась рукой за подлокотник, чтобы не сползти.
На кухне Алла гремела посудой и напевала что-то из советской эстрады, тянуче, невпопад. Вера слушала и разглядывала комнату, как разглядывают чужую квартиру: придирчиво, ища, за что зацепиться глазом.
На комоде, у новой стены, стояли какие-то незнакомые вещи. Фарфоровая собачка. Салфетка с вышивкой. Две пустые вазочки, одна голубая, другая с золотым ободком. Вера таких не покупала, и никто из семьи не покупал.
А где-то там, на прежнем месте комода, на стене, остались светлые прямоугольники от рамок. Фотографии тоже сняли. Свадебная, где Вера в узком платье цвета слоновой кости стоит на ступенях загса, щурясь от солнца. Та, где Соня совсем маленькая, четырёх лет, сидит на горшке с таким важным видом, что весь альбом ржал. Фотография её матери.
— Игорь, — позвала она, не повышая голоса.
Он появился в проёме.
— Где фотографии?
— Алла их в ящик убрала. Сказала, что они… — он замялся, — пыль собирают. И что на стенах лишнее давит.
— Давит.
— Ну да.
Вера кивнула. Подумала, что надо бы сейчас встать и пойти куда-то, сделать что-то, но тело, ослабленное наркозом и тремя днями на больничной каше, отказывалось сотрудничать. Она просто сидела и смотрела на светлые прямоугольники на обоях, которые выглядели как окна в какое-то другое время.
— Я устала, — сказала она.
— Полежи, — Игорь засуетился. — Сейчас подушку принесу.
— Не надо. Я сама.
Она встала, придерживая рукой бок, и пошла в спальню. Хотелось одного: лечь на свою кровать, закрыть глаза и проснуться в прежнем мире.
Дверь в спальню была открыта.
Кровати там не было.
Вернее, кровать была. Только стояла она у другой стены, изголовьем к окну, и на ней лежало не её постельное бельё в мелкую голубую клетку, а какое-то розовое, в цветах, с рюшами по краю. На тумбочке слева, с её стороны, стоял чужой будильник и лежал раскрытый кроссворд, исписанный карандашом. В углу у окна, где всегда стояла швейная машинка Веры, с полочкой для лоскутов и с лампой на гибкой ножке, теперь возвышался чужой чемодан, раскрытый, с вываливающимися из него кофтами.
Вера стояла в дверях и слышала, как у неё в ушах гудит.
В шкафу, когда она потянула створку, висела одежда Аллы. Её собственные платья, юбки, блузки сдвинуты к самому краю, на три плечика влезло всё, что раньше занимало половину штанги.
— Ты чего тут? — Алла появилась за спиной, тепло, участливо. — Не волнуйся, я твою комнату не заняла. Просто временно, Верочка. Мне же надо где-то спать, а Игорёк сказал, что на диване в зале неудобно, спина у меня.
— А мы с Игорем?
— Так вы на диване. В зале. Диван раскладной, ты же знаешь. Игорёк сказал, что вы потерпите, пока я здесь. Мне ведь до конца месяца всего. Ну, может, чуть дольше.
Вера повернулась. Медленно, потому что швы не давали быстро. Посмотрела на золовку, и та смотрела прямо, ясными голубыми глазами, в которых не было ни вызова, ни стыда, только доброжелательное непонимание, как у человека, которого спросили о чём-то очевидном.
— До конца месяца, — повторила Вера.
— Ну да. Или до весны, если честно, — Алла засмеялась. — Я с работы ушла, Верочка, меня там сократили, а у меня Тула и так надоела. Хочу в Москве пожить, пока не найду что-нибудь. Игорёк не против.
— Игорёк не против, — сказала Вера.
Она не кричала. Голос вышел ровный и потухший, как лампочка перед тем, как перегореть.
И тут она почувствовала это. Нутром почуяла. Что-то сдвинулось не в комнате, а в самом основании её жизни, в том, что она считала незыблемым, как фундамент.
Вечером Алла жарила котлеты. Запах стоял на всю квартиру, густой, мясной, с чесноком, и Вера лежала на раскладном диване, который Игорь разобрал для неё в зале, и слушала, как на кухне звякают тарелки.
Соня пришла из школы в шесть. Вошла в прихожую, наткнулась на вешалку не там, где она должна была висеть, и обернулась с лицом человека, поймавшего чужую тень.
— Мам! — Она влетела в зал. — Ты дома!
Она остановилась, не донеся рук до матери. У неё это было с детства: не обнять сразу, а сначала посмотреть, нет ли где-нибудь невидимого забора.
— Не бойся, — сказала Вера. — Иди сюда. Только аккуратно, у меня тут швы.
Соня обняла, пахнув шампунем и школьной раздевалкой. Длинные тёмные волосы с боков, как у отца, и тонкие брови, которые вечно были чуть приподняты, будто она всё время к чему-то прислушивалась.
— Ты видела? — прошептала она матери в плечо. — Тётя Алла всё переставила.
— Видела.
— Она мою комнату тоже. Стол к окну, а кровать к двери, и сказала, что так теперь лучше для глаз.
— А ты что?
— А я что. — Соня отстранилась, и в глазах у неё появилось то выражение, от которого у Веры сжалось всё внутри. — Я пыталась папе сказать. Он говорит: потерпи, мол, неделю-две, человек помогает.
— Помогает, — повторила Вера.
— Она мне вчера сказала, чтобы я свет в коридоре не включала после девяти. Электричество экономить. А папа сказал: тётя Алла права.
— Свет в коридоре.
— Да. И ещё она мою кружку выбросила. Ту, с лисой. Сказала, что с трещиной нельзя пить, это плохая примета.
Вера закрыла глаза. Кружка с лисой была подарком от Игоря на Сонин десятый день рождения. Тоже, конечно, ерунда. Вещь. Но Соня пила из неё какао три года и никогда не позволяла мыть в посудомойке.
— Мам. — Соня опустила голос. — А тётя Алла долго у нас будет?
— Не знаю, зайка.
— А ты её попросишь уехать?
Вера открыла глаза. Дочь смотрела на неё внимательно, не по-детски, и в этом взгляде было что-то такое, чего Вера раньше не замечала: ожидание, но не как у ребёнка, а как у человека, который давно просит о помощи и боится, что снова не получит.
— Я подумаю, — сказала Вера.
— Ладно, — ответила Соня. Так же, как отвечала в три года, когда обещали, что мультик посмотрим завтра.
Игорь пришёл с работы в девять. Он снимал куртку в прихожей, не глядя, повесил на крючок, привычным жестом протянув руку к тому месту, где раньше висела вешалка, и тоже промахнулся. Вера слышала из зала, как куртка шлёпнулась на пол.
— Чёрт, — выдохнул он. — Забываю всё время.
Он вошёл в зал, виновато улыбаясь. Сорок три года, невысокий, жилистый, с залысинами, которые начались в тридцать, и тёмными усами, которые он носил ещё со службы. Он сел на край дивана и потрогал её лоб, привычно, будто проверяя утюг.
— Как ты? Температуры нет.
— Нет.
— Болит?
— Терпимо.
Он кивнул. Помолчал. Вера слышала, как на кухне Алла снова включила радио, и оттуда доносилась певичка с хриплым голосом.
— Игорь.
— М?
— Почему ты мне не сказал?
— Про что?
— Про то, что Алла остаётся. До весны.
Он поморщился, как от зубной боли.
— Вер, ну я хотел, но ты же в больнице была. Не хотел расстраивать. Она позвонила, сказала, что ей негде жить, что сократили, что хозяйка квартиры в Туле…
— У неё своя квартира в Туле. Однокомнатная.
— Ну да, но, понимаешь, там что-то с соседями. Она не рассказывает подробностей. Я не стал расспрашивать.
— А почему моя кровать теперь её?
— Вер, ну временно же. Я думал, ты не будешь против. Ты же всегда говоришь, что мы семья…
— Я говорю, что мы семья, — повторила Вера тихо. — Я. Но она не спросила меня, Игорь. Ни разу. Она позвонила тебе, ты согласился, она приехала, и поменяла всё. И фотографии сняла. И кружку Сонину выбросила.
— Про кружку я не знал.
— А про фотографии?
— Про фотографии… — Он потёр шею. — Ну, она сказала, что пыль собирают.
— Мою свадебную фотографию, — сказала Вера, — она сняла потому, что она собирает пыль.
— Вер.
— Что, Вер? Скажи мне, что ты думаешь. Ты думаешь, что я придираюсь?
Он молчал. Долго, по-мужски, с тем выражением лица, с которым отвечают на вопросы про зарплату и погоду.
— Я думаю, — наконец сказал он, — что ты только вернулась. Устала. И давай мы это обсудим через пару дней, когда ты окрепнешь. Хорошо?
Она кивнула. Не потому, что согласилась. Потому, что поняла: сейчас ответа не будет. Он ушёл на кухню, к сестре, и до Веры донёсся его голос, потише, чем обычно, и смех Аллы, тот самый, лёгкий, знакомый.
Она лежала и смотрела в потолок. Часы на стене показывали десять минут одиннадцатого. Кто-то перевесил их с кухни в зал, и теперь тиканье слышалось по-другому, громче, каждый удар отдельно.
Ночью ей не спалось. Диван, который был удобен для гостей на два дня, для живого человека с тремя свежими швами оказался пыткой. Пружина впивалась в бедро, а спинка, развёрнутая к окну, гудела ночным холодом.
Вера встала в начале четвёртого. Придерживаясь за стену, дошла до кухни, налила воды в стакан. Постояла у раковины, слушая, как капает кран. Кран всегда капал, она сто раз просила Игоря поменять прокладку, а он говорил: на выходных.
Стакан в руке подрагивал. Вода подступала к краю.
Она поставила его на стол и села. Кухня была тоже другая: стол сдвинули к стене, стулья расставили иначе, а на подоконнике, где раньше росла герань, теперь стоял пластиковый контейнер с чем-то зелёным и мелким, похожим на рассаду. Вера потрогала землю. Сухая.
— Не спится?
Она вздрогнула. В дверях стояла Алла в ночной сорочке цвета морской волны и с кремом на лице.
— Шов болит?
— Нет.
— Садись, я чаю налью. Мятного.
— Не надо.
— Надо, — Алла уже гремела чайником. — Ты же слабая, тебе тепло нужно. Я тебе лучше расскажу, как у нас в Туле такое лечили.
Вера слушала вполуха. Алла говорила о каком-то травнике, о тётке, которая вырезала желчный и потом пила только липовый настой, и о том, что операция — это не повод переставать жить, что женщина должна держаться.
— Вот ты, Верочка, всё на себе тянешь, — сказала она, ставя перед Верой кружку. — И работа, и дом, и ребёнок. Я как посмотрю на тебя, так и думаю: господи, да отдохни ты хоть раз. Поэтому я и приехала. Чтобы ты отдохнула.
— Спасибо.
— Да не за что. Я же понимаю. Ты у нас хозяйка, но иногда хозяйка должна позволить, чтобы ей помогли. И чтобы чуть-чуть по-другому было. По-новому. Свежим взглядом.
— Свежим.
— Конечно. Я вот что подумала. Тебе же теперь режим нужен, диета. Мясо нельзя жареное, а Игорёк любит. Вот я и взяла кухню под себя. Чтобы ты не нервничала.
Вера пила чай. Он был горячий, слишком мятный, и пахло от него чем-то аптечным. Она смотрела на Аллу поверх кружки и думала, что эта женщина, наверное, действительно верит в то, что говорит. И в этом было самое страшное. Она не врала. Она искренне считала, что оказывает услугу.
— А пока ты болеешь, — Алла понизила голос, доверительно, — я ещё вот что хотела сказать. Ты не обижайся. Игорёк мне рассказал, что у вас… ну, не очень. Что вы последнее время как-то отдалились.
Вера поставила кружку.
— Он тебе так сказал?
— Ну, не прямо. Но я же чувствую. Брат всё-таки. Вы с ним давно по-настоящему не разговаривали, я вижу. Он ходит как потерянный. И ты тоже вся в себе.
— Алла, — сказала Вера. — Иди спать.
— Я просто хочу помочь.
— Иди спать.
Алла посмотрела на неё и улыбнулась. Мягко, без обиды, как улыбаются людям, которые не понимают собственного блага.
— Хорошо, Верочка. Спокойной ночи. Ты не волнуйся. Всё будет хорошо.
Она ушла. Её тапочки шаркали по коридору, и Вера слышала, как скрипнула дверь в её, Верину, спальню.
«Всё будет хорошо». Вера повторила про себя эти слова. Так говорят людям, которых уже решили не слушать.
Утром, пока все спали, она проверила ящики комода.
Он стоял теперь у другой стены, прямо у окна, и чтобы выдвинуть верхний ящик, пришлось потянуть двумя руками, потому что ручка была слишком низкая. Швы протестующе кольнули.
В верхнем ящике лежали фотографии. Все, сложенные стопкой, без рамок, и рамки отдельно, в нижнем ящике, завёрнутые в газету. Вера вынимала их одну за другой. Стекло одной из рамок треснуло по диагонали.
Свадебная. Трещина проходила как раз через её лицо.
Она держала рамку обеими руками и разглядывала себя. Двадцать девять лет, руки в кружевных перчатках, сжатый в пальцах букет белых роз. Игорь рядом, молодой, с густыми волосами, смущённый, и смотрит не в камеру, а на неё.
И вдруг, неожиданно для самой себя, она засмеялась. Тихо, одним выдохом. Потому что стекло можно заменить. И рамку тоже. И вообще, это были всего лишь вещи, и она сама, взрослая женщина, с тремя швами, стояла в полутёмной комнате и держала в руках разбитую рамку, как будто в ней что-то важное уже сломалось окончательно.
— Мама?
Соня стояла в дверях в пижаме.
— Ты чего не спишь?
— Ты ходила. Я слышала. — Она подошла и посмотрела на рамку. — Это тётя Алла?
— Это я сама, наверное, уронила, — соврала Вера. Не хотела, чтобы дочь впутывалась.
— Ты врёшь.
— Соня.
— Мам, я не маленькая. — Дочь села рядом на пол, прямо на ламинат, поджав колени. — Она на прошлой неделе сказала, что потом всю квартиру перекрасит. В бежевый. Папа ничего не ответил.
— Когда это было?
— В пятницу. За ужином. Ты ещё была в больнице.
— И он ничего не сказал.
— Он сказал: «Ну, посмотрим». — Соня вздохнула совсем по-взрослому. — Мам, если она тут останется, то я уйду к бабушке. К маминой маме. Я серьёзно.
Вера притянула её к себе. Пахло тёплым детским сном.
— Никуда ты не уйдёшь.
— А что будем делать?
— Не знаю пока. Но знаю одно.
— Что?
— Я здесь живу. Это мой дом.
Соня ничего не ответила. Она только положила голову на мамино плечо, и они долго сидели так, на полу, среди сваленных в кучу рамок и фотографий, пока за окном не начало светлеть.
Соседка с третьего этажа, Тамара Ильинична, зашла днём. Ей было шестьдесят восемь, она всю жизнь проработала в паспортном столе и носила строгие очки на цепочке, которые вызывали уважение даже у участкового. Она пришла с пакетом антоновских яблок и рассматривала квартиру прямо с порога, цепким взглядом бывшей инспекторши.
— Ну-ну, — сказала она, не здороваясь. — Я, Верочка, смотрю, у вас тут полное новоселье.
— Проходите, Тамара Ильинична.
— Прохожу. Куда?
Алла выплыла из кухни, сияющая, в фартуке, с половником.
— Ой, здравствуйте! Чай будете?
— Не буду, — отрезала Тамара. — Я к Вере.
— Мы с Верочкой как раз… — попыталась Алла.
— Мы с Верочкой на кухне посидим. Вы, голубушка, пока в зале приберитесь.
И взяла Веру под локоть, развернула, повела на кухню, так что Алле оставалось только растерянно держать половник.
На кухне Тамара Ильинична закрыла дверь, села, огляделась.
— Так, — сказала она. — Рассказывай.
— Да что рассказывать, — сказала Вера. — Мебель переставили.
— Мебель, — Тамара поправила очки. — Я эту женщину три дня наблюдаю. Она вчера со мной на лестнице разговаривала. Знаешь, что сказала?
— Что?
— Что скоро в этой квартире всё будет по-другому. Что Вера, мол, слабая, а Игорь, мол, с сестрой всегда ладил лучше, чем с женой. И что она пришла наводить порядок.
Вера почувствовала, как в ушах снова загудело.
— Так и сказала?
— Слово в слово. Я людей по голосу слышу. У меня тридцать лет работа такая была: каждый, кто приходил за справкой, врал, и я по интонации сразу определяла, где. — Тамара Ильинична чуть наклонилась вперёд. — Она не врёт, когда говорит. Это хуже. Она так видит.
— Что мне делать?
— А вот это ты мне скажи. Ты в этой квартире прописана?
— Мы с Игорем в браке, квартира куплена в браке, ипотека закрыта в позапрошлом году. Оформлена на обоих, по половине.
— Значит, ты хозяйка наполовину.
— Да.
— А она?
— Она у нас гостья.
— Так вот, — Тамара Ильинична постучала сухим пальцем по столу. — Гостья должна знать, что она гостья. Это не жестокость. Это ясность. Только ты сама должна это сказать. И не с воплями, не со слезами. Тихо. Как будто объявляешь, что автобус задерживается.
— Я не умею так.
— А ты научись. Потому что, девочка, я за свою жизнь повидала достаточно таких, что приходили «на недельку». И знаешь, сколько из них уходили вовремя?
— Сколько?
— Ни одна.
Она встала, поправила цепочку на очках, оставила яблоки на столе.
— И мужу своему скажи прямо. Не жди, пока сам догадается. Мужчины сами не догадываются. Они не глупые, они просто думают, что если не смотреть, то оно само рассосётся.
Уходя, Тамара Ильинична задержалась в прихожей перед новым местом вешалки, хмыкнула и сказала громко, так, чтобы слышали в зале:
— Удобно, ничего не скажешь. Только обувь тут снимать негде.
Вечером Вера нашла на балконе свои коробки.
Она вышла подышать, придерживая шов, и споткнулась о картонный ящик, стоявший прямо у двери. Потом увидела второй, третий. Пять штук, перевязанных бечёвкой, с надписью чёрным фломастером «Верины вещи, разное».
Не веря себе, она присела на корточки и открыла верхний.
Обрезки ткани. Аккуратно скатанные лоскуты, которые она копила много лет для лоскутного одеяла, ещё не сшитого, но задуманного. Сантиметр, ножницы в чехле, коробка с пуговицами, где каждая лежала в своей ячейке. Всё это свалили в кучу. Пуговицы рассыпались по дну коробки и смешались с нитками.
В соседнем стояла швейная машинка «Чайка», мамина, старая, с потёртым корпусом, под которым Вера когда-то училась делать первые строчки. Её подняли и сунули в коробку без чехла.
Вера села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене. Достала из коробки сантиметровую ленту и стала медленно наматывать её на палец, не думая ни о чём.
Не потому, что хотелось плакать. Плакать как раз не хотелось. Хотелось тишины, и чтобы кто-нибудь выключил радио, которое Алла опять включила на кухне.
В дверях балкона появился Игорь.
— Вер, ты что тут сидишь? Холодно же.
— Это моя швейная машинка, Игорь.
— Я знаю.
— Она стояла в спальне.
— Ну… — Он помялся. — Алла сказала, что там места мало, и что ты после операции всё равно шить не будешь.
— Не буду шить.
— Ну, в ближайшее время.
— Игорь. — Она повернула голову. — Скажи мне честно. Ты когда-нибудь вообще смотрел, что она с этим домом делает?
— Да ладно тебе. Что она делает? Переставила мебель. Мебель можно переставить обратно.
— Можно. А фотографии? А кружку Сони?
— Ну, кружка…
— А то, что она сказала Соне свет не включать после девяти? А то, что она пообещала перекрасить стены? А то, что Тамара Ильинична слышала от неё на лестнице?
— Что слышала?
— Что скоро всё будет по-другому. Что ты с сестрой всегда ладил лучше, чем с женой.
Игорь побледнел, и вокруг носа проступили белые пятна.
— Это она не так сказала.
— А как?
— Не знаю. Но она не имела в виду ничего плохого.
— Игорь. — Вера говорила очень ровно. — Я сейчас задам вопрос, и мне нужен прямой ответ. Ты хочешь, чтобы она жила здесь до весны?
— Вер, ей некуда деваться.
— Ей есть куда. У неё квартира в Туле.
— Но там…
— Что там?
— Там сложно.
— Что сложно?
Он отвернулся к перилам, посмотрел во двор.
— Она там… Она в долгах, Вер. Она мне не говорила сразу. Кредит взяла, не вытянула, и квартиру, возможно, придётся продавать.
Вера молчала.
— Она стесняется, — продолжал Игорь тихо. — Она моя сестра. Единственная. Родители умерли, а у неё больше никого. Я не мог ей отказать.
— Родителей давно нет, — заметила Вера. — И Алла это знала, когда приезжала на Новый год с пряниками и ни разу не сказала, что у неё беда.
— Она гордая.
— Нет. Она не гордая. Она расчётливая.
Игорь резко обернулся.
— Не говори так про мою сестру.
— Хорошо.
— Она не такая.
— Хорошо, — повторила Вера, вставая. Колени хрустнули. — Я пойду лягу.
Она ушла в зал. Он остался стоять на балконе, один, глядя на двор, где мальчишки гоняли мяч между машинами.
На третий день Алла извинилась.
Это случилось за завтраком, без предупреждения. Вера сидела за столом, с ложкой овсянки, разваренной до состояния клейстера, когда Алла вдруг отложила вилку и сказала:
— Верочка. Я хочу перед тобой извиниться.
Все замолчали. Игорь замер с чашкой у рта. Соня, которая только что собиралась в школу и уже стояла в дверях с рюкзаком, медленно повернула голову.
— Я слишком много на себя взяла, — продолжала Алла, и голос у неё дрожал, а в уголках глаз блестело. — Я поняла вчера, когда ты на балконе сидела. Мне Игорёк сказал. Я не хотела тебя обидеть, честное слово. Мне казалось, что я помогаю, а я, получается, влезла в твою жизнь.
Вера смотрела на неё и не знала, что ответить.
— Я всё верну на место, — сказала Алла. — Сегодня же. Фотографии повешу, диван на место поставлю, твою машинку в спальню. А кровать… кровать оставим. Я просто… Мне правда негде спать, Верочка. Но я готова на раскладушке, если надо.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, слёзы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки.
— Ну что ты, Алла, — растерянно сказал Игорь. — Никто не…
— Нет, я виновата, — сказала Алла. — Я понимаю, что у вас семья, а я тут как чужая.
Вера почувствовала, как внутри что-то мягчеет. Как будто лёд, который она сама упрямо намораживала три дня, начал подтаивать по краям. Всё-таки Алла сказала это. Вслух. Извинилась.
— Ладно, — сказала Вера. — Давайте не будем.
— Ты меня простишь?
— Давайте просто всё вернём на места.
— Да-да-да! — Алла вскочила, схватила её за плечи, прижала. От неё пахло чесноком и теми приторными духами. — Ой, спасибо, Верочка. Я такая дура. Но ты у нас золотая.
Соня в дверях закатила глаза так выразительно, что Вера чуть не засмеялась.
И Вера подумала: ну вот. Всё уладилось. Бывает. Люди ошибаются. Она сама ошибается, и тоже, возможно, бывала бестактной. Надо быть добрее.
Она именно так и подумала. И именно в эту минуту.
К обеду диван вернулся к стене. Алла двигала его сама, пыхтя, с красным лицом, отказываясь от помощи Игоря: «Нет-нет, я сама, это моя вина». Фотографии вернулись на стены, правда, чуть иначе, чем раньше, потому что нужные гвозди остались в старых местах, а новые пришлось вбивать в другие. Швейную машинку переставили в спальню, поближе к окну, и на неё положили ту самую скатерть с огромными маками, как будто в качестве извинения.
Вера лежала на диване, который теперь стоял у стены, и смотрела на потолок. И думала, что всё хорошо. И что она, видимо, слишком резко отреагировала. И что надо пережить эти недели, раз уж так вышло.
Дверь в коридоре скрипнула около пяти. Игорь на смене, Соня на кружке. Вера слышала, как Алла разговаривает по телефону на кухне, негромко, но голос в тихой квартире всё равно проходил сквозь стены.
— Нет, мам, я же говорю, она нормальная, — говорила Алла, и в этом голосе не было ни слёз, ни дрожи, только лёгкая деловитая усмешка. — Просто с характером. Но ничего, я с ней справилась. Поплакала, она растаяла. Они такие, добренькие. Главное, вовремя слезу пустить.
Вера лежала не двигаясь. Дышать стало трудно, и швы вдруг запульсировали тугими толчками.
— Да нет, Игорь на моей стороне, ты что. Он вообще меня слушается. Я ему сказала, что в Туле мне деваться некуда, он и поплыл. Квартиру там я уже сдала, мам. Жильцы платят тридцать пять тысяч, хватит на кредит и ещё останется. А тут мне вообще ничего не надо. Живу бесплатно, готовлю, мне и в удовольствие.
Пауза.
— Нет, она ничего не заподозрила. Больная ходит, бледная, сил нет. Через месяц привыкнет. Знаешь, как это бывает: сначала сопротивляется, потом смиряется. Я её квартиру, считай, уже обжила. Спальню заняла, а там и зал под себя. А потом, мам, потом посмотрим. Игорёк мягкий, он сестру не выгонит. Только надо Веру пережить. Она слабая.
Вера медленно, придерживаясь за бок, села на диване.
В коридоре слышались шаги, потом звякнул чайник на плите, и Алла, чуть погромче, на всю квартиру запела что-то из репертуара Пугачёвой.
«Она слабая». Эти слова повторялись в голове снова и снова, пока не потеряли смысл. Слабая. Больная ходит. Слезу пустить. Квартиру сдала. Хватит на кредит.
Вера опустила взгляд на свои руки. Они лежали на коленях спокойно, как будто принадлежали не ей. Ни одна мышца не дрогнула.
Игорь вернулся в десятом часу и застал жену на кухне. Она сидела за столом, ровно, прямо, перед ней стояла кружка с остывшим чаем, а на столе лежал телефон, экраном вверх.
— Алла спит? — спросила она.
— Вроде да, свет в спальне погашен. А ты чего не ложишься?
— Сядь.
— Вер, я с двенадцати часов на ногах…
— Игорь. Сядь.
Он опустился на стул, настороженно. В его позе появилось то выражение, которое Вера знала по прошлым разговорам: сжаться, переждать, не разозлить.
— Я записала разговор.
— Какой разговор?
— Алла сегодня по телефону говорила с вашей матерью. — Вера говорила совершенно спокойно. — Я включила диктофон на телефоне. Она не знала.
— Ты что, шпионила за моей сестрой?
— Послушай сначала.
Она нажала на воспроизведение. Из динамика зазвучал голос, тот самый, с усмешкой и деловитостью: «Поплакала, она растаяла. Они такие, добренькие. Главное, вовремя слезу пустить». Игорь сидел неподвижно. Запись шла дальше. «Квартиру там я уже сдала, мам. Жильцы платят тридцать пять тысяч». Он дёрнулся, будто его ударили. «Я её квартиру, считай, уже обжила».
Вера выключила.
В кухне стояла тишина. Слышно было, как капает кран и как в комнате Сони щёлкнул выключатель.
— Это не она, — сказал Игорь наконец. — Это… может, подделка. Может, ты…
— Ты шутишь?
Он замолчал. Он смотрел в стол, и пальцы у него подрагивали.
— Она сказала, что квартиру в Туле не сдавала.
— Она сказала, что там долги и что квартиру придётся продавать.
— Да.
— А на самом деле она сдала её и получает тридцать пять тысяч в месяц. Платит кредит, остаётся ещё. И живёт у нас бесплатно. Это был её план с самого начала, Игорь. Дождаться, когда я лягу на операцию, приехать и обосноваться.
— Но она же извинилась. Утром. Плакала.
— А потом позвонила маме и сказала, что слезу вовремя пустила.
Он закрыл лицо руками. Вера смотрела на его макушку, на редеющие тёмные волосы, на плечи, ссутулившиеся, как в детстве, наверное, когда его ругали. Ей стало жаль его. Совсем немного, но жаль.
— Я не хотел верить, — сказал он глухо, из-под ладоней. — Знал. Нутром знал, что-то не то. Но она сестра. Единственная.
— Я понимаю.
— Ты не понимаешь. У неё никого. Родители, я и всё.
— У неё есть квартира, Игорь. И тридцать пять тысяч в месяц. А у меня есть дочь, которой запретили включать свет в коридоре, и муж, который три дня говорит «потерпи».
Он поднял голову. Глаза были красные.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Не знаю, — ответила Вера. — Правда не знаю. Я хочу, чтобы ты сам решил. Не потому что я скажу, а потому что ты сам этого хочешь. Это твой дом тоже.
— Я поговорю с ней.
— Когда?
— Завтра.
— Утром?
— Утром.
Она кивнула и встала, взяла кружку, понесла к раковине. Спина прямая, шаги мелкие, осторожные, как у человека, несущего что-то хрупкое.
Утром разговора не получилось.
Утром Игорь ушёл на работу в шесть, когда все спали. Оставил на столе записку: «Вер, не хотел будить. Вечером поговорим. Люблю». Вера прочитала её дважды, потом аккуратно сложила пополам и убрала в карман кардигана.
Алла вышла в семь, с полотенцем на голове, благоухая шампунем.
— Доброе утро, Верочка! Как спала? Я блинчики сделаю.
— Не надо.
— Как не надо? Тебе силы нужны.
Вера посмотрела на неё. Золовка стояла в дверях кухни, розовая после душа, улыбчивая, с мокрыми прядями у шеи. В руках миска с тестом. Ни следа вчерашних слёз. Ни следа извинений. Просто женщина, которая пришла и осталась.
— Алла, — сказала Вера. — Сядь, пожалуйста.
— Ой, а что такое?
— Сядь.
Алла нехотя поставила миску на стол, села, расправила халат на коленях.
— Я вчера слышала твой разговор с Фаиной Андреевной.
Пауза была совсем короткой, на вдох. Но Вера её увидела. Как в глазах у Аллы что-то мигнуло, быстро, цепко, а потом лицо снова стало простодушным.
— Какой разговор?
— По телефону. Про то, что я слабая. Про слёзы, которые вовремя пускают. Про квартиру в Туле, которую ты сдаёшь за тридцать пять тысяч.
— Верочка, ты что-то перепутала…
— У меня запись.
Теперь Алла молчала. Долго. Слышно было, как в соседней квартире включилась стиральная машина и как за стеной забубнил телевизор.
— Это подло, — сказала она наконец, очень тихо. — Записывать чужие разговоры.
— Подло, — согласилась Вера. — Я не буду спорить.
— Ты за мной шпионила.
— Я лежала на своём диване в своей гостиной. Ты разговаривала на моей кухне. Громко.
Алла вскинула голову.
— Значит, вот как. Хорошо. Давай начистоту. — Голос у неё изменился, потерял всю сладость, стал сухим и шершавым. — Да, я сдала квартиру. А что мне было делать? Я до сорока шести лет прожила как собака. Работала с утра до ночи, копейки считала. Ты думаешь, мне легко? А у тебя что? Муж, дочь, двушка, ипотека закрыта. Всё готовое. Ты хоть раз в жизни голодала?
— Это не повод занимать мой дом.
— Твой! — Алла усмехнулась. — Это квартира моего брата. Он тут хозяин, а ты…
— Купленная в браке, пополам, — спокойно сказала Вера. — Половина моя. Если нужно, я могу показать выписку.
— Бумажки!
— Бумажки. Но по ним ты здесь гостья, Алла. Ты не хозяйка и не жиличка. Гостья.
Она говорила тем самым ровным, чуть скучным голосом, каким объявляют, что автобус задерживается. Тамара Ильинична бы одобрила.
Алла встала. Лицо у неё пошло красными пятнами.
— Ты думаешь, Игорь тебя поддержит? Он мой брат. Он с детства мой брат. Он меня никогда не бросит.
— Возможно.
— Вот именно!
— Но выбирать будет он. Не ты и не я.
Золоная ушла в спальню, хлопнув дверью так, что в серванте звякнули бокалы. Вера осталась сидеть над миской с недоделанным тестом, и вдруг заметила, что руки у неё дрожат мелко и неудержимо. Она зажала их коленями. Подождала, пока утихнет.
День был длинный. Из спальни слышались звонки, торопливый шёпот, всхлипы. Алла плакала в трубку, на этот раз по-настоящему, взахлёб, и Вера слышала обрывки фраз: «выживает», «против меня», «сволочь».
Соня пришла из школы в три. Остановилась в прихожей, прислушалась, потом тихо, как кошка, прошла в зал и села рядом с матерью.
— Что случилось?
— Мы поговорили.
— И что?
— Пока ничего.
— Она орёт.
— Не орёт. Рыдает.
— Это не страшно?
— Это очень громко, но не страшно.
Соня молчала. Потом протянула руку и положила ладонь поверх маминой.
— Мам. Я горжусь тобой.
Вера поморщилась: глаза вдруг защипало.
— Рано.
— Нет, правда. Ты как будто… ну… выпрямилась.
— Это швы. Они не дают горбиться.
Соня засмеялась, и этот смех, чистый, детский, пролетел по комнате как луч.
Игорь пришёл раньше обычного. В семь, а не в девять. С работы отпросился. Вера слышала, как он вошёл, как снял куртку, повесил на неправильный крючок и ничего не сказал. Только тяжело, надолго вздохнул в прихожей.
Он заглянул в зал. Посмотрел на жену, потом на дочь.
— Соня, иди к себе, пожалуйста.
— Но…
— Соня.
Дочь послушно ушла. Он закрыл за ней дверь и сел на стул напротив Веры. Лицо у него было серое.
— Она мне звонила в обед. Три раза. Говорит, ты её выгоняешь.
— Я её никуда не выгоняла.
— Что ты ей сказала?
— Что она гостья.
— Вер…
— Игорь. — Она сказала мягко, но твёрдо. — Я не прошу тебя выгнать сестру. Я прошу, чтобы ты сам определил, как долго она останется и на каких условиях. И чтобы она вернула на место всё, что переставила. Не в качестве извинения, а потому что это мой дом, и в нём всё должно стоять так, как я привыкла.
— Она плачет.
— Я знаю.
— Она говорит, что я предатель.
— Это ей виднее.
Он потёр лицо ладонями.
— Мне позвонила мать. Сказала, что ты жестокая.
— Фаина Андреевна?
— Да.
— А что она сказала про запись?
— Что запись надо стереть. Что это некрасиво.
— А что она сказала про то, что дочь её сдаёт квартиру и обманывает брата?
— Ничего. Говорит, это не твоё дело.
— А чьё?
Игорь молчал. Потом поднялся, подошёл к окну, постоял.
— Я не знаю, как с этим быть, — сказал он тихо. — Я люблю её. Она же сестра. Но она… Я сегодня целый день думал на складе. Паллеты таскал и думал. Вспоминал. Она с детства такая. У неё всё через слёзы. Помню, как мы в детстве конфеты делили, и она всегда ревела, пока мне не становилось стыдно. И я отдавал. Всё отдавал. Конфеты, велосипед, потом стипендию. Я никогда не замечал, что делаю.
— А сейчас замечаешь?
— Сейчас… — он обернулся, — сейчас впервые вижу.
Вера не ответила. Она смотрела на него, на человека, с которым прожила двадцать лет, и впервые за много дней не чувствовала ни злости, ни усталости, только глухую, спокойную тишину.
Эта ночь была самая длинная. Игорь лёг рядом с ней на раскладной диван, прямо в одежде, и до трёх они лежали молча, слушая, как за стеной ворочается Алла.
Вера думала о комоде. Нелепо, конечно. Огромные вопросы нависли над домом, а она лежала и думала о бабушкином комоде, который стоял сейчас не там. Бабушка привезла его в сорок девятом году из эвакуации, тёмный, тяжёлый, дубовый, с бронзовыми ручками, потемневшими от тысяч рук. Он пережил три переезда и не потерял ни одного ящика. Комод помнил, где он стоит. Помнил по вмятинам на полу.
И вдруг захотелось встать и поставить его на место. Сейчас, ночью, не дожидаясь утра, не дожидаясь никого. Просто сделать одну простую вещь: вернуть комод туда, где он стоял девять лет.
— Не спишь? — прошептал Игорь.
— Нет.
— Прости меня.
— За что именно?
— За всё. За то, что не слушал, что молчал. За то, что в больнице ты лежала одна, а я с ней…
— Игорь, ты ходил ко мне каждый день.
— Приходил на полчаса. А потом ехал домой, и она ужин накрывала, и мне было так… удобно. Понимаешь? Удобно. Приехал, поел, лёг. Я не замечал, что за этим удобством ты лежишь на казённой койке.
Вера повернула голову. В темноте белело его лицо, неузнаваемо потерянное.
— Я не про удобство тебя прошу, — сказала она. — Я про то, чтобы ты выбрал.
— Я выбрал.
— Когда?
— Только что. Пока лежал.
Она ничего не ответила.
— Утром скажу ей, чтобы собирала вещи.
— Не надо так.
— А как?
— Скажи, чтобы вернулась в Тулу. Что мы поможем найти работу, если нужно. Что можем деньгами помочь, пока не встанет на ноги. Но жить здесь она не будет.
— Она не согласится.
— Согласится или нет, это её дело. Главное, чтобы ты не отступил.
— Не отступлю.
— Ты уверен?
— Нет, — честно сказал он. — Но попробую.
И она почему-то поверила. Не словам. Тому, что он в темноте произнёс «нет». Раньше он бы сказал «уверен».
Утром Вера встала раньше всех. Встала, потому что не могла лежать.
Она подошла к комоду. Посмотрела на тёмные вмятины на ламинате, четыре ровных прямоугольничка. Присела, прикоснулась к ним пальцами. Вмятины были глубокие, а ламинат вокруг чуть выгорел на солнце, и край этого светлого пятна ложился точно по контуру.
Легко сказать, переставить комод. Он весил килограммов семьдесят. А у неё три шва и врач, запретивший поднимать больше трёх килограммов.
Она постояла. Потом пошла в спальню, где Игорь ещё спал в одежде на краешке дивана, и тронула его за плечо.
— Помоги мне с комодом.
Он открыл глаза, сразу, без перехода, как человек, спавший вполглаза.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он встал, зевнул, потёр лицо. Они вместе вернулись в зал. Игорь взялся за один край комода, Вера стояла рядом, придерживая его пальцами, не поднимая, просто показывая направление.
— Левее, — сказала она.
— Так?
— Ещё чуть. Вот.
Комод встал на свои четыре вмятины. Ножки утонули в них с тихим, едва слышным щелчком, как ключ в замке.
Вера выдохнула. Не заметила, что до этого не дышала.
— Что тут происходит? — В дверях стояла Алла, в бирюзовом халате, с заспанным лицом и растрёпанными волосами. — Вы с ума сошли? Шесть утра!
— Алла, — сказал Игорь. — Нам надо поговорить.
— Опять? Игорёк, я же просила…
— Садись.
— Да не сяду я!
— Алла.
Она замолчала, потому что никогда раньше не слышала, чтобы он говорил таким голосом. Не громким. Низким и очень усталым, голосом человека, у которого закончились оправдания.
Она села.
— Ты меня обманывала, — сказал он. — Про Тулу, про долги, про кредит. Про то, что тебе некуда деваться.
— Я не обманывала, я просто…
— Ты сдала квартиру и приехала жить к нам.
— Мне нужно было время, чтобы встать на ноги!
— Тебе нужно было просто попросить. Сказать мне честно: Игорь, я хочу пожить в Москве, помоги. Я бы подумал. Мы с Верой бы обсудили. А ты решила всё за нас. И за Соню. И за мою жену, пока она лежала на операционном столе.
— Ты что, из-за неё…
— Из-за себя, — перебил Игорь. — Из-за того, что я позволил. Ты не виновата, что я позволил. Но больше не позволю.
Алла смотрела на него, и лицо у неё менялось, как меняется вода, когда в неё бросают камень. Было видно, как она ищет нужную маску: слёзы, обиду, гнев. И не находит ни одной, которая сработала бы.
— Я тебя в детстве от дворовых ребят защищала, — сказала она наконец, и голос звучал глухо, почти по-детски. — Ты забыл?
— Не забыл.
— И вот так?
— Я благодарен. Я правда благодарен, Алла. Но ты не можешь эту благодарность растянуть на всю мою жизнь. Ты не можешь с неё всё время получать.
Она открыла рот, закрыла. Потом перевела взгляд на Веру. Долго смотрела. И в этом взгляде не было уже ни ненависти, ни притворства, только какое-то странное, почти растерянное признание.
— Ты выиграла, — сказала она.
— Тут нет победителей, — ответила Вера.
— Не говори мне этих глупостей. — Алла криво усмехнулась. — Всегда есть победитель. Просто ты, наверное, вежливая.
Она встала.
— Когда мне нужно уехать?
— Сегодня, — сказал Игорь. — Я возьму тебе билет на вечерний поезд.
— Хорошо.
Она ушла в спальню. Слышно было, как открылся шкаф, как зашуршали пакеты.
Игорь сидел, уставившись в пол. Вера подошла и положила ему руку на плечо. Он не пошевелился.
Уехала Алла в девять вечера. Игорь отвёз её на вокзал и долго не возвращался. Вера сидела на кухне, пила чай из белой кружки с тонкой трещиной по краю и слушала, как капает кран.
Тишина в квартире стояла новая, непривычная, но не пустая. Наполненная.
Соня ходила по комнатам и расставляла вещи по прежним местам. Вернула свою кровать к стене, где она стояла раньше. Повесила на крючок обратно вешалку, ту, настоящую, в прихожей справа. Перенесла Верину швейную машинку обратно к окну в спальне, подключила лампу, и та загорелась тёплым жёлтым светом.
Вера прошла по квартире босиком, трогая стены, косяки, дверные ручки. Всё было на своих местах. Почти. Некоторые мелочи изменились навсегда: на обоях виднелись пятна от гвоздей, на подоконнике стояла чужая рассадка, а в шкафу висело розовое постельное бельё, которое Алла забыла. Но главное вернулось.
В дверь позвонили.
Она открыла и увидела Тамару Ильиничну, с банкой солёных огурцов.
— Ну что, — сказала соседка, оглядывая её с головы до ног. — Живая?
— Живая.
— Выгнала?
— Муж выгнал.
— Хорошо, — кивнула Тамара Ильинична. — Значит, не зря столько лет в паспортном работала. Людей научилась видеть.
— Заходите.
— Нет, я на минутку. Огурцы возьми, это от нервов. — Она всучила банку. — И вот что скажу. Ты, Верка, не думай, что победила. Победа — это когда она больше не придёт. А она придёт. Через год, через два. С новыми слезами.
— Знаю.
— И что?
— И тогда я скажу ей то же самое. Только быстрее.
Тамара Ильинична хмыкнула, поправила очки.
— Вот это правильно.
Она ушла, шаркая тапочками по лестнице. Вера закрыла дверь, повернула ключ дважды, потом ещё раз, просто так, и прислонилась лбом к холодному металлу.
Можно было бы заплакать. Она даже подумала об этом. Но слёз не было, было другое: ровное, спокойное чувство, как бывает, когда после долгой качки наконец ступаешь на твёрдую землю.
Игорь вернулся в одиннадцатом часу. Он тихо вошёл в прихожую, повесил куртку на крючок справа, не промахнувшись, и остановился.
— Уехала, — сказал он.
— Хорошо доехала?
— Позвонила из купе. Сказала, что… — он замялся, — что звонить не будет. Какое-то время.
— Ладно.
— Вер.
— М?
— Я идиот.
— Ты не идиот. Ты брат.
— Одно другому не мешает.
Она улыбнулась. Он подошёл и обнял её, осторожно, обходя бок со швами, и они так и стояли в прихожей, обнявшись, под тускло горящей лампочкой.
— Я завтра рамку для свадебной фотографии куплю, — сказал он ей в волосы. — Новую. Ту, что треснула, выброшу.
— Не выбрасывай.
— Почему?
— Пусть в ящике лежит. Мне кажется, пригодится.
— Для чего?
— Чтобы помнить.
Он не стал спрашивать, о чём.
Ночью Вера проснулась и пошла в зал, босиком, прислушиваясь к скрипу половиц. Свет она не включала. В окно падал фонарь со двора, и в его бледном круге стоял комод, на своих четырёх вмятинах, тёмный, тяжёлый, неподвижный.
Она провела рукой по гладкой крышке. На ней лежал тонкий слой пыли.
Пыли, которую Алла так и не сумела стереть.
Вера усмехнулась, достала из ящика тряпку и вытирать не стала. Положила тряпку обратно, закрыла ящик. Пусть будет. Завтра вытрет. Или послезавтра.
У неё теперь было время.
За окном в темноте шумел двор, и в кухне, как всегда, капал кран. Она подумала, что в выходные нужно всё-таки поменять прокладку. Самой. Игорь опять скажет «на выходных», а она возьмёт ключ и сделает.
Потому что это её дом. И всё в нём стоит так, как удобно ей.
— Мишенька, ты же обещал, что поможете! Поговори со своей женой, она мне денег давать не хочет! — свекровь решила прилюдно опозорить невестк