Соседка спросила в лифте про молодую женщину, которая заходит к ним, пока Вера на работе. Дома ждали пустая квартира, лишний стакан в сушилке и записка мужа. Правда оказалась совсем не той, которую она успела себе нарисовать.
Лифт у нас ползёт так, будто ему тоже некуда спешить. Зинаида Павловна успевала договорить всё, что копила с утра.
— Вера, голубушка, ты со смены? — Она ткнула пальцем в кнопку пятого этажа, хотя кнопка и так горела. — Ой, а я всё хотела спросить.
Пакет с картошкой резал пальцы. Я переложила его в другую руку и кивнула, ещё не зная, что кивать не стоило.
— А что за молодая женщина, что приходит к вам уже три недели, пока ты на работе? — спросила Зинаида Павловна и посмотрела на меня снизу вверх, очень внимательно, как смотрят на градусник.
Кабина дёрнулась между четвёртым и пятым. Или мне показалось.
— Какая женщина?
— Ну такая, молоденькая. Лет двадцати пяти, не больше. Куртка серая, рюкзак за плечами. Брови у неё ещё такие, знаешь, сросшиеся, почти на переносице. Я думала, родня какая. Она с твоим Серёжей до дверей идёт, а он ей ещё в спину смотрит, пока не зайдёт в подъезд.
Мне стало жарко, хотя в лифте пахло хлоркой и сыростью, как в подвале. Пальцы сами нашли ручку пакета и сжали её так, что побелели костяшки.
— Наверное, по делу, — сказала я. Голос вышел ровный. Чужой.
— Конечно, по делу, — с готовностью согласилась соседка. — Я ж не к тому. Я только думаю, может, мастерица какая? Шторы шить? Или от этих, из соцзащиты?
— Наверное.
Лифт остановился. Двери разъехались, и Зинаида Павловна вышла, обернувшись на пороге.
— Ты не обижайся, Верочка. Я же по-соседски.
Двери закрылись. Я осталась одна и поехала на шестой этаж, глядя на своё отражение в исцарапанной нержавейке. Женщина сорока четырёх лет, русые волосы до плеч, куртка с застрявшей на воротнике ниткой. Лицо спокойное. Только левый глаз почему-то дёргался.
Три недели. Я стала считать назад. Вторник, четверг. Потом снова вторник.
Дверь я открыла своим ключом и долго стояла в прихожей, не включая свет.
Квартира молчала. Не той тишиной, когда никого нет, а другой: будто здесь только что перестали разговаривать. На вешалке висела куртка Сергея, а ботинок его не было. Рядом с моими тапочками, у батареи, стояла пара розовых тапок. Новых, с лохматыми помпонами. Тридцать седьмой размер.
Я взяла один. Подошва была чистая. Ни царапинки, ни пятнышка.
— Нет, — сказала я вслух и поставила тапок на место, носком к стене, как он и стоял.
На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Почерк Сергея, крупный, с наклоном влево: «Ушёл в гараж, вернусь к восьми. Суп в синей кастрюле».
Суп. Он оставил суп.
Я прошла на кухню, и первое, что бросилось в глаза, был ряд стаканов в сушилке над раковиной. Два наших, привычных, с золотой каёмкой по краю, из сервиза, который нам подарили на свадьбу. И рядом третий, простой, гранёный, из тех, что хранились на верхней полке для гостей, которых у нас давно не бывало.
Стакан был перевёрнут вверх дном. Он ещё не высох до конца, на донышке дрожала одна капля.
Сегодня, подумала я. Сегодня утром, пока я стояла в автобусе с поручнем в кулаке.
В холодильнике, на средней полке, под плёнкой стоял пирог. Золотистый, с неровными краями, с дырочкой от вилки посередине. Я отогнула плёнку, отломила уголок и поднесла к лицу. Капуста с яйцом.
Сергей терпеть не мог капусту. С тех пор, как мы познакомились, девятнадцать лет назад, он ни разу не съел ни ложки щей. Я варила их только когда он уезжал к матери в Тверь.
Время тянулось медленно, и каждая секунда была отдельная.
Я села на табурет, положила кусочек пирога на ладонь и смотрела на него, пока тесто не оставило на коже жирное пятно. Потом пошла в ванную мыть руки. Над раковиной, на полочке с зубными щётками, лежала заколка. Пластмассовая, зелёная, с блёстками, из тех, что носят совсем молодые. Не моя. У меня таких никогда не было.
Я сжала её в кулаке и так простояла минуты три, пока вода из крана текла впустую.
Девочка двадцати пяти лет. Может, двадцати четырёх. Брови на переносице. Заколка с блёстками. Пирог с капустой для человека, который капусту не ест.
Зачем она вообще печёт ему пироги, если он их не ест?
Нет. Правильнее было бы спросить: зачем он их берёт?
Я положила заколку обратно, ровно туда, где лежала, повернув блёстками вверх. Не знаю, зачем. Руки действовали сами, привычно, как на работе, когда сверяешь акты и подчищаешь хвосты. Нужно, чтобы всё лежало на своих местах. Чтобы он не заметил.
А потом пришла мысль, которая заставила меня опуститься на край ванны.
А кто заметит, что заметила я?
Тамаре я позвонила из спальни, прикрыв дверь, хотя в квартире никого не было.
— Верка, ты чего шёпотом? — сразу сказала сестра. На заднем плане гремела посуда, у неё всегда гремит. — Случилось что?
— Тома, мне соседка сказала, что к Серёже ходит молодая женщина. Три недели уже. Пока я на работе.
— Фу ты. — Грохот прекратился. — Что за женщина?
— Не знаю. Двадцать с чем-то лет, серая куртка, брови. У неё в нашей ванной заколка. И тапочки новые стоят.
— Тапочки! — Тамара присвистнула. — Ну, дорогая, это уже не соседка. Это обустройство.
Я молчала. В трубке сопело её дыхание, тяжёлое, как у человека, который не любит жалеть и вынужден.
— Вер. Ты же понимаешь, что мужики в их возрасте на таких вот и клюют. Сорок семь лет, седина пошла, живот. Тут любой дрогнет, если девочка посмотрит снизу вверх и скажет: «Ой, Сергей Николаевич, какой вы умный».
— Он не такой.
— Все не такие. Пока не поймают.
— Тома.
— Ладно. — Сестра выдохнула. — Не горячись. Ты ничего пока не знаешь. Может, и правда по делу. Спроси его прямо.
— А если он скажет, что нет никого?
— Тогда ты поймёшь, что он врёт.
— А если скажет «да»?
Томка помолчала.
— Тогда ты хотя бы будешь знать.
Я положила трубку и несколько минут разглядывала обои над кроватью. Бежевые, с мелким цветочком. Мы клеили их вдвоём, одиннадцать лет назад. Сергей стоял на стремянке, я подавала полосы, и мы так хохотали над кривым швом возле розетки, что я чуть не уронила банку с клеем. Шов так и остался. Мы его не переклеили. Говорили: пусть будет, это наш.
Вот что обидно. Я знала этот шов. Он знал его тоже. А я теперь не знала, чей он.
Если вспоминать три недели назад, то признаки были. Конечно, были. Просто я складывала их не туда.
Сергей стал чаще чистить зубы. Это я заметила, но решила, что к стоматологу собрался. Он стал мыть за собой тарелки, чего раньше за ним не водилось, и я радовалась: исправляется. Потом он вдруг попросил меня купить хороший растворимый кофе. Сам пьёт только чай, чёрный, крепкий, из большой кружки с отколотым краешком. А кофе просил хороший, не дешёвый. Я купила. Банка стояла на верхней полке, открытая только раз.
Ещё он прятал телефон. Не так, как прячут, когда боятся, а как прячут, когда берегут: ложил экраном вниз и накрывал ладонью, будто там лежала птица. Я ловила себя на мысли, что хочу эту птицу выпустить, и тут же ругала себя за подозрительность. Нельзя так, говорила я. Девятнадцать лет вместе. Мы с тобой всё пережили.
Мы действительно всё пережили. Даже то, о чём не говорили вслух.
То, что у нас с Сергеем нет детей, мы с ним проговорили однажды. Давно. На кухне, поздней осенью, когда у меня в очередной раз ничего не вышло и врач, женщина с усталыми глазами и золотыми серьгами, сказала, что больше пробовать не стоит. Я тогда просидела у плиты до утра. Сергей сидел рядом, не трогая меня. К рассвету положил руку на мои колени и сказал: «Ничего. Нам и так хорошо». И мы больше об этом не говорили.
Ни разу. Никогда. Это был наш договор.
И теперь приходила молодая, с зелёной заколкой. Красивая, наверное. Двадцать с чем-то лет. Живот плоский, талия тонкая. Она могла дать ему то, чего я не дала.
В груди что-то сдвинулось. Не в сердце даже, глубже.
Я встала, поправила покрывало на кровати и пошла на кухню проверять, как там суп.
Сергей любил порядок в кладовке. Кладовка у нас крохотная, метр на два, за дверью в конце коридора, и там, на верхней полке, хранилось всё, чему не нашлось места в комнатах: чемоданы, удочки, ёлочные шары, коробка с зимней обувью.
Я не собиралась туда заглядывать. Мне просто нужна была табуретка.
Я полезла за ней, задела локтем коробку с удочками, и сверху съехала другая, обувная, из-под ботинок, которых давно не носили. Упала мне прямо в руки. Тяжёлая. Не по размеру ботинок.
Снимать крышку я не планировала. Руки сделали это сами.
Внутри лежали фотографии. Чёрно-белые и цветные, выцветшие, с загнутыми уголками. Сверху конверт. Простой, белый, почтовый. Он был вскрыт и снова заклеен, видно, не раз открывался. На нём не было адреса, только одно слово: «Серёже».
Почерк был женский. Круглый. Незнакомый.
Я села прямо на пол кладовки, на ёлочную коробку, подтянув колени, и поднесла конверт к лицу. Пахло старой бумагой и чем-то сладким, детским, вроде талька.
Внутри лежал листок, сложенный вчетверо. Я развернула.
«Серёжа. Я не знаю, прочтёшь ли ты это письмо. Я пишу его в третий раз и в третий раз не отправлю, но пусть оно будет. Мы расстались в апреле, ты помнишь, как мы кричали на остановке. Я сказала тебе тогда, что мне всё равно. Это была неправда. Через месяц я поняла, что жду ребёнка. Я не пришла к тебе. Ты тогда собирался жениться на другой, и я не хотела быть камнем у тебя на шее…»
Последние слова расплылись у меня перед глазами.
Нет. Нет. Это не про меня. Я познакомилась с Сергеем девятнадцать лет назад, мы никогда не собирались жениться на других. Это не мы.
Я перевернула лист, но дальше текст не шёл, только дата вверху: двадцать пятое мая, год, который я сразу посчитала. Двадцать четыре года назад.
Двадцать четыре.
Мне вдруг стало холодно, и я поняла, что давно не дышу.
За письмом лежали снимки. На первом Сергей, молодой, лет двадцати двух, худой, с густой чёлкой, в лёгкой клетчатой рубашке стоял на фоне какого-то вокзала и смеялся, закинув голову. Рядом с ним девушка, невысокая, в сарафане, с косой, перекинутой через плечо. Она смотрела на него снизу вверх, не смеялась, а будто запоминала.
Другая карточка. Та же девушка одна, у окна. Живот под сарафаном уже круглый.
Третья. Сергей на скамейке с газетой, а позади, на заднем плане, виден край какого-то вокзала. Он не замечал, что его снимают.
Я перебирала снимки одной рукой, а другой всё сжимала письмо, и бумага у меня в пальцах становилась мягкой, как тряпочка.
Всё складывалось. Заколка, пирог, тапочки. Молодая женщина с бровями, как у Сергея.
Брови.
Я вспомнила, как в лифте Зинаида Павловна сказала: сросшиеся, почти на переносице. Как у Серёжи, добавила она сама себе в голове, потому что мозг не хотел этого признавать. Как у Серёжи. У него такие же. Всегда были. Он однажды сказал, что в детстве его дразнили Бровастик.
Господа.
Я положила карточки на колени. Руки дрожали, и фотографии тоже дрожали, будто живые.
Четверть века он молчал. Или не знал?
Нет. Сначала нужно было выдохнуть. Сначала нужно было вспомнить, как дышать.
В замке повернулся ключ.
Я не успела встать. Не успела даже сложить фотографии обратно в коробку, а коробку на полку. Дверь распахнулась, в прихожей зашумели, и голос Сергея, весёлый, непривычно звонкий, произнёс:
— Ну вот и пришли. Проходи, не стесняйся. Вер, ты дома? Я кое-кого…
Он замолчал.
Я стояла в коридоре с коробкой в руках, и свет из кухни резал мне глаза. Сергей, большой, сутулый, в старой ветровке, стоял на пороге с ключами в пальцах. А за его плечом, чуть позади, как прячутся дети, стояла девушка.
Серая куртка. Рюкзак. Брови, которые срастались на переносице так же, как у него.
Левая бровь у неё была чуть выше правой, а верхний левый зуб слегка выдавался вперёд, когда она сжимала губы. У Сергея зуб был такой же. Я столько лет целовала этот зуб и не замечала, что он выдаётся.
— Вера, — сказал Сергей. Он побледнел так, что на щеках проступили старые веснушки. — Верочка, я могу объяснить.
— Объясни.
— Я хотел…
— Объясни. Вот это. — Я приподняла коробку. Фотография на самом верху съехала и упала на пол.
Девушка наклонилась и подняла снимок. Посмотрела на него. На лице у неё что-то дрогнуло, а потом она осторожно, обеими ладонями, положила карточку обратно в коробку.
— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я Алина.
— Я догадалась, — ответила я и не узнала свой голос. Он был ровный, как линейка.
— Вера, давай присядем, — Сергей шагнул вперёд. — Пожалуйста. Давай на кухне.
— На кухне, — повторила я. — Хорошо.
Но вместо этого развернулась, поставила коробку на пол в коридоре и пошла в комнату. Не на кухню. Закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.
За дверью шептались. Потом Сергей негромко постучал.
— Вер.
— Дай мне пять минут.
— Хорошо.
Я слышала, как он отходит. Как они вдвоём идут на кухню. Как гремит чайник, как чьи-то ладони, молодые, торопливые, открывают шкаф и достают чашки. Знают, где они стоят. Знают.
Две недели назад я искала в этом шкафу заварник и не нашла. Оказывается, он стоял справа, а не слева, где я его всегда держала. Тогда я решила, что Сергей по рассеянности переставил. Господи.
Минут через десять я вышла.
На кухне горел верхний свет, жёлтый, нерадостный. Сергей сидел на своём привычном месте у окна, Алина напротив, у стены. Передо мной стоял пустой стул. Мой. Они не заняли его.
На столе в центре лежал разрезанный пирог. Гранёный стакан, тот, из сушилки, был налит до половины. Вода подступала к самому краю, Алина держала его обеими ладонями, как будто иначе не удержать.
— Садись, — сказал Сергей.
— Я постою.
— Вера.
— Постою.
Я прислонилась к дверному косяку и скрестила руки. Дерево холодило лопатки сквозь блузку.
Сергей потёр лицо ладонями и заговорил, глядя в стол.
— Ты прочитала письмо. Я понимаю. Хорошо. Тогда проще.
— Проще для кого?
— Для всех. Алина… — Он запнулся. — Алина моя дочь.
Казалось бы, я уже знала. Я сама это произнесла в мыслях в кладовке, пока сидела на ёлочной коробке. Но слово прозвучало, и в кухне стало тесно, будто в нём не хватало воздуха.
— Дочь, — сказала я.
— Мы познакомились полтора месяца назад. Мне позвонил незнакомый номер. Я думал, из банка.
— Не из банка.
— Нет. — Он поднял на меня глаза. Они были красные. — Это была Алина. Она нашла меня по письму. По адресу. Её мать написала мне двадцать четыре года назад и не отправила. Алина полгода назад разбирала вещи и нашла.
— Мать жива? — вырвалось у меня. Глупый вопрос.
— Жива, — сказала Алина. — В Новосибирске. Мы с ней… Мы поссорились. Она не знала, что я искала.
— Понятно.
Ничего мне не было понятно.
На секунду мне захотелось выйти. Просто взять сумку, надеть куртку и выйти на лестницу, спуститься вниз, пройти через двор, мимо скамейки, где сидит Зинаида Павловна со своими тайнами, мимо аптеки, на остановку, сесть в любой автобус.
— Полтора месяца, — произнесла я. — Ты знаешь об этом полтора месяца. А соседка говорит: три недели ходит. Где остальные?
— Первые две недели мы просто писали друг другу, — быстро сказала Алина. — Потом я приехала. Мы встретились в кафе у вокзала. Потом он…
— Потом я предложил приходить сюда, — перебил Сергей. — Не в кафе же сидеть. Я хотел, чтобы она увидела, как мы живём. Увидела дом.
— А меня?
— Что — тебя?
— Меня почему не позвал?
Сергей промолчал. В тишине было слышно, как капает кран. Он всегда капает, я столько раз просила починить.
— Скажи, Серёжа. — Я старалась не повышать голос, и от этого он дрожал ещё сильнее. — Почему ты не позвал меня? Тебе позвонила дочь. Твоя дочь. Ты о ней двадцать четыре года не знал. Ты пришёл домой, поужинал со мной, лёг рядом. И молчал полтора месяца.
— Боялся.
— Чего? Что я выгоню её?
— Что ты…
Он не договорил. Глаза его метнулись к Алине и обратно.
— Говори, — сказала я.
— Что ты решишь, будто я тебя предал.
— А ты не предал?
Он открыл рот и закрыл. Алина шумно втянула воздух.
— Это я, — сказала она.
Мы оба повернулись.
— Это я просила его не говорить. Сергей хотел вам сразу рассказать, в первый же вечер, а я попросила подождать. Это моя вина.
Она говорила ровно, но стакан в её руках чуть заметно подрагивал. Вода шла кругами.
— Почему? — спросила я.
— Я хотела сначала посмотреть на вас.
— На меня?
— На вас. — Алина подняла голову. У неё были серые глаза, светлее, чем у Сергея, но разрез тот же. — Я не знала, как вы к этому отнесётесь. Мама говорила, что жена у отца есть. Что они живут давно. Я думала: если я просто появлюсь у порога, вы можете меня не пустить. Или Сергея заставите… не общаться со мной. Я боялась.
— И поэтому приходила, пока я на работе.
— Да.
— Чтобы я не видела.
— Чтобы вы не видели раньше, чем я буду готова.
Вот так. Ровно, чётко, без слёз. Молодая женщина говорила со мной, как с начальницей, у которой просят отпуск.
Я отвела взгляд. За окном зажглись фонари, и в стекле отразилась кухня: три фигуры за одним столом. Одна стоит. Две сидят. Совсем как в плохом кино, где никто не знает, кто здесь лишний.
— Скрин, — вдруг вспомнила я. — Мне Тамара говорила про скрин какой-то.
— Какой скрин? — не понял Сергей.
— Не важно. Это из другого.
Неважно. Я просто искала, за что ухватиться, и хваталась за любую мелочь.
Сергей встал, подошёл ко мне и остановился в шаге. Он не пытался обнять. Только смотрел.
— Вера. Я должен был сказать. Я знаю. Я каждый вечер ложился и думал: завтра. И каждое утро находил причину. Потому что у нас с тобой был договор, помнишь? Мы ни разу не обсуждали…
— Не надо.
— …про детей.
— Не надо, Серёжа.
— Я не хотел, чтобы ты думала, что она встала между нами.
— Вот как. — Я невесело усмехнулась. — Ты не хотел, чтобы я так думала. А я теперь думаю.
— Вера…
— Я услышала это от соседки. В лифте. Ты понимаешь? Зинаида Павловна, которая даже имя нашей кошки не помнит, знала о твоей дочери раньше меня.
Молчание.
— Я думала, у тебя любовница, — сказала я негромко. — Я пришла домой, увидела стакан в сушилке и подумала: любовница. Я сидела в ванной на краю, я заколку твоей дочери держала в руке и думала: молодая, красивая, он мне изменил. Знаешь, что самое страшное? Мне почти стало легче. Потому что это я умею. Это понятно. Про это пишут в журналах, и есть, что делать. А про это…
Я махнула рукой в сторону стола, к пирогу, к девушке с бровями Сергея.
— Про это я не знаю, что делать.
Алина тихо поставила стакан и поднялась.
— Мне лучше уйти.
— Сядь, — сказал Сергей.
— Нет. Я уйду. Я сама всё это затеяла.
Она взяла рюкзак. Пальцы у неё были тонкие, обкусанные на ногтях, она неловко цеплялась ими за лямку.
— Простите, — сказала она мне. — Я не хотела вас ранить. Я просто хотела… — Она сглотнула. — Неважно. Пирог оставьте. Он с капустой, вы, наверное, любите. Сергей Николаевич говорит, вы на выходных всегда щи варите.
Она ушла в прихожую. Я слышала, как она торопливо обувается, как шуршит куртка, как дважды щёлкает замок: не получается с первого раза.
Сергей шагнул за ней.
— Не надо, — сказала я.
Он остановился.
— Это я не про неё. Это про тебя. Не иди за ней сейчас. Дай я.
Я вышла на лестничную площадку в домашней кофте, без куртки. Алина уже спустилась на один пролёт и стояла, держась за перила, лицом к стене. Плечи у неё мелко ходили.
В подъезде пахло жареной картошкой с шестого этажа и кошачьим кормом. Где-то хлопнула дверь, и по лестнице разнёсся детский смех.
— Подожди, — сказала я.
Она не обернулась.
— Алина.
— Я всё поняла. Я уйду и больше не буду приходить. Я просто хотела увидеть, как он живёт. И убедиться, что он правда…
— Что он правда что?
— Что он хороший. — Голос у неё сорвался. — Мне мама всю жизнь говорила, что он бросил. А он не бросал. Он вообще не знал. Я хотела понять, какой он.
Я спустилась на несколько ступенек, остановилась рядом, не касаясь. Между нами лежал бетонный пролёт, с выщербленным краем и жёлтой полосой. Я видела на ней пятно от чьей-то жвачки.
— Какой он? — спросила я.
Алина повернула ко мне лицо. Мокрое, красное, совсем детское.
— Он каждый день чистил зубы по два раза. Я сперва не поняла. А потом заметила, что он перед моим приходом бежит в ванную и вертится у зеркала. Как мальчишка. Он купил мне эти тапки, представляете? Сам, не говоря ничего. Я пришла, а они стоят. Он краснел и говорил, что случайно взял. Двадцать четыре года я мечтала узнать, какой у меня папа, а оказалось, что он вот такой. Неловкий. С кружкой отколотой.
— Он до сих пор из неё пьёт, — сказала я.
— Знаю. Я предложила купить новую. Он отказался.
Мы обе замолчали. Свет в подъезде дрогнул и погас, потом снова включился. Я смотрела на её руки, на обкусанные ногти, и вспоминала себя в двадцать четыре, когда ещё надеялась.
— Ты мне зубами скрипела в голове всё это время, знаешь? — Слова вырвались сами. — Не ты, а то, чего у нас не было. Я боялась, что если ты придёшь, я не выдержу. Начну думать, как всё могло быть. Какой у нас мог быть ребёнок. Каким бы он стал.
— Простите.
— Не за что. Ты тут ни при чём.
Алина вытерла нос рукавом куртки. Она это сделала так же, как Сергей, ребром ладони, коротким движением. Я никогда раньше не замечала этого жеста у него, пока не увидела со стороны.
— Я не хочу занимать чужое место, — сказала она. — У вас с ним своя жизнь. Я не претендую. Мне ничего не нужно. Ни денег, ни… я работаю, у меня есть комната в общежитии, я учусь на заочном. Я только хотела…
— Чего?
— Чтобы кто-то знал, что я есть.
Эти слова упали между нами, как тот стакан, который не разбился, но подпрыгнул на столе.
В груди у меня что-то сдвинулось. Не боль. Другое. Тёплое и неудобное, как спрятанная под одеждой рука.
— Он знал, — произнесла я. — Не про тебя. Но он всегда чувствовал, что у него где-то есть кто-то. Однажды ночью, лет десять назад, сказал мне во сне: «Я должен успеть». Я тогда решила, что снится работа.
— Правда?
— Правда.
Я не стала говорить, что это, возможно, был просто сон. Алине нужна была эта история. А мне, как выяснилось, нужно было её рассказать.
— Вера Андреевна, — Алина, наконец, повернулась всем телом. — Можно я скажу честно?
— Скажи.
— Мне страшно, что вы меня возненавидите.
— Я пока не знаю, что чувствую.
— Это честно.
— Да.
Мы стояли на лестнице, две женщины, у одной серая куртка, у другой домашняя кофта с растянутыми рукавами, и между нами была сложная, неудобная тишина. Не злая. Просто пока ничья.
На верхней площадке скрипнула дверь. Я подняла голову. Сергей выглянул, не решаясь спуститься, и застыл, ухватившись за косяк. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который ждёт приговора и не знает, что хуже: услышать или не услышать.
— Серёжа, — позвала я.
— Да?
— Ты полтора месяца не мог мне сказать. Это не прощается быстро.
— Я знаю.
— Я на тебя очень зла. И буду злиться ещё.
— Хорошо.
— Ты решил за меня, что я не вынесу. Знаешь, как это называется?
— Знаю.
— Но я рада, что ты не оставил её одну.
Он медленно кивнул. Я заметила, как у него дрогнул подбородок, и отвернулась. Некоторые вещи не нужно видеть.
Потом снова повернулась к Алине.
— Пойдём наверх. Пирог остынет.
— Вы уверены?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что я уже месяц варю щи, которые ем одна, пока ты где-то там пьёшь чай из гранёного стакана, — сказала я, и сама удивилась, что голос у меня вдруг стал мягким. — И знаешь что? Капусту я очень люблю.
Алина сначала не поняла. Потом поняла, и лицо у неё дрогнуло. Она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышел всхлип, короткий, смешной, и она торопливо зажала рот ладонью.
Я протянула ей руку.
Это было непросто. Рука не слушалась, пальцы будто чужие. Но Алина посмотрела на неё, потом на меня, и осторожно, двумя пальцами, взялась за мои. Ладонь была холодная, сухая, с мозолью на подушечке у большого пальца.
Мы поднялись на шестой этаж. Сергей отошёл в сторону, пропуская нас, и ничего не сказал. Хорошо, что не сказал.
На кухне мы сидели до одиннадцати. Говорили мало, чаще молчали, и в молчании было место, которого я боялась ещё утром.
Алина рассказала, что учится на бухгалтера заочно, работает в аптеке на ресепшене, и я сказала, что у меня на работе как раз нужен человек на первичку, но, конечно, это не к спеху. Она ответила: «Я подумаю». Сергей сидел между нами и смотрел то на одну, то на другую, как мальчишка, которого пустили на чужой праздник.
Я ела пирог. Он оказался вкусным. Тесто тонкое, капуста сочная, и яйцо порублено мелко, как делала моя мать.
— Кто тебя научил? — спросила я.
— Бабушка. Мамина мама. Она давно… её нет уже. Вот пирог только остался.
Я кивнула и не стала спрашивать дальше.
К одиннадцати Алина засобиралась. Она нервно перебирала лямки рюкзака, и я видела, как ей хочется, чтобы кто-нибудь сказал: останься. И как она не позволит себе об этом попросить.
— Автобус ещё ходит? — спросил Сергей.
— Ходит. Я быстро.
— Я провожу.
— Не надо, у вас ужин остывает.
— Он уже остыл, — сказала я.
Все трое посмотрели на синюю кастрюлю с супом, которую никто не открывал. Алина фыркнула. Сергей тоже. Я почувствовала, как у меня самой дрогнули уголки губ.
В прихожей Алина присела, чтобы завязать шнурки. Я стояла рядом и вдруг заметила, что она не заплетает бантики, как все нормальные люди, а завязывает быстрый двойной узел, ту самую «заячью петлю», какой пользуется Сергей. Он тоже не умел иначе. Однажды я пыталась научить его бантику, он мучился три минуты, плюнул и сказал: «Я так привык».
Мне захотелось рассмеяться. И заплакать. Я не сделала ни того, ни другого, а просто смотрела, как две одинаковые руки, взрослая и молодая, одинаково стягивают шнурки.
— Приходи в субботу, — сказала я.
Алина вскинула голову.
— Правда?
— Не к обеду. К двум. Я щи сварю.
— Вы же говорили…
— Я говорила, что люблю капусту. Я не говорила, что сегодня тебя прощаю. — Я скрестила руки на груди. — Мне нужно время. Я не умею быстро. Но дверь для тебя закрыта не будет.
— Я не хочу, чтобы вам было тяжело.
— А мне и будет тяжело. — Я пожала плечами… нет, я просто коротко кивнула. — Но, как выясняется, не только тяжело. Иди. Аккуратнее там, на остановке, темно.
Она ушла. Мы остались стоять с Сергеем в прихожей и слушали, как затихают шаги на лестнице, как внизу хлопает дверь подъезда.
— Вера.
— Не сейчас.
— Хорошо.
— Мы поговорим. Но не сегодня. Я пока не знаю, что скажу.
— Хорошо, — повторил он тихо.
Я пошла на кухню. Включила воду, взяла со стола гранёный стакан, из которого пила Алина, и долго мыла его с мылом, хотя он и так был чистым. Вытерла насухо. Подняла на уровень глаз, посмотрела на свет. Грани брызнули по стене маленькими радугами.
Потом открыла верхний шкаф, где стояли наши бокалы с золотой каёмкой, и подвинула их влево. Освободилось место.
Гранёный я поставила рядом. Не в сушилку, не на дальнюю полку для гостей. В ряд, к двум другим.
Три стакана. Теперь их было три.
За спиной вздохнул Сергей. Он стоял в дверях, и я не обернулась, чтобы не увидеть его лицо.
— Тапки оставь у батареи, — сказала я. — В субботу пригодятся.
Капля воды сползла по гранёной стенке, задержалась на донышке и упала на полку. Одна.
Я закрыла шкаф и пошла выключать свет.
Свекровь завопила — ты растяпа, и ударила меня по щеке. А муж её поддержал