Первого января, после новогодней ночи, я вынесла из гостиной последнюю тарелку с оливье и увидела, что Лида, старшая сестра моего мужа, уже стоит у открытого холодильника с пакетом в руках. Пакет был плотный, тёмно-зелёный, с двумя ручками.
Я поставила тарелку на стол и сказала:
– Ты чего, Лида, холодильник открыла? Там же холодно.
Она обернулась, и я увидела, что в пакете уже лежит завёрнутая в фольгу запечённая рыба, которую я готовила специально к Новому году, и коробка конфет. Конфеты были недешёвые, в жестяной коробке, с орехами. Их принёс с работы мой муж Костя. Рыбу я накануне утром мариновала, потом запекала в духовке, поливала лимонным соком. Она стоила дорого, потому что я брала не мороженую, а охлаждённую, в магазине у дома. Лида с мужем Юрой ещё тридцать первого пришли к нам в гости и остались ночевать; принесли торт и бутылку лимонада. Торт мы съели почти весь, а лимонад остался. Но это были мелочи.
– Да вот, – сказала Лида, – думаю, остатки же пропадут. Надо разделить по-честному.
– По-честному? – Я ещё не поняла, о чём она.
– Ну да. Мы же все вместе ели. Значит, и остатки надо поделить между всеми. Я и говорю: давайте разделим поровну. Я уже начала упаковывать.
Она сказала это так спокойно, будто оказывала любезность. Я посмотрела на стол. Там ещё стояли салат с крабовыми палочками, нарезка сыра, колбаса, открытая банка маринованных огурцов, хлеб. Всё это было куплено нами с Костей, а салат я готовила сама.
– Лида, – я кивнула на пакет, – а почему ты рыбу упаковала? Мы же ещё не решили, как делить.
– А что решать? – Она чуть повела плечом. – Я и говорю: поровну. Вот я и упаковала то, что уже не будет лежать. Рыба-то что, она нарезанная, за ночь подсохнет.
Я не стала спорить сразу. Мне было неприятно, но я подумала: может, она действительно хочет как лучше. Может, просто взяла то, что первое попалось под руку. Но конфеты… Конфеты она тоже положила в свой пакет. А они стояли в гостиной, в шкафу, и, видимо, она за ними специально ходила.
– Лида, – я посмотрела на пакет, – а конфеты зачем? Они же не пропадут.
– Так я же для Сони, – сказала она. – Соня любит с орехами.
Соня – это её дочь, взрослая уже, живёт отдельно. Я не знала, что Соня любит именно эти конфеты. Может, и любит. Но они были для всех.
– Ты же сама сказала, что остатки надо делить, – сказала я. – А ты уже самое дорогое в пакет сложила.
– Надя, ну ты чего, как маленькая? – Лида посмотрела на меня с досадой. – Я же не себе беру. Я для семьи. И потом, ты же сама не следила. Надо было сразу сказать: не трогай, это моё.
Я стояла у стола и краснела. Не от стыда, а от несправедливости. Я не люблю ругаться, особенно первого января. Но и молчать не хотелось.
– Лида, это мой дом. Я готовила. Я покупала. И я не обязана следить, чтобы ты не унесла лишнего.
– Ой, вот только не начинай, – сказала она. – Подумаешь, рыба. Я же не всю забрала. Вон, салат остался, сыр остался. Бери себе.
Она говорила так, будто делала мне одолжение, оставляя салат и сыр. Я ничего не сказала, повернулась и вышла из кухни. В комнате Костя с Юрой смотрели телевизор, там шёл новогодний концерт. Костя увидел меня и спросил:
– Ты чего?
– Ничего, – сказала я. – Лида решила, что остатки надо делить. И уже упаковала рыбу и конфеты.
Костя поморщился. Он всегда морщится, когда речь заходит о Лиде. Она его сестра, старшая. Он привык, что она всегда права.
– Ну, пусть берёт, – сказал он. – Тебе жалко, что ли?
– Дело не в рыбе, – сказала я. – Дело в том, что она даже не спросила. Просто пришла и взяла.
– Она же сказала: поровну.
– Она сказала, а сама уже всё сложила. Понимаешь? Поровну – это когда все вместе решают. А она решила за всех.
Костя развёл руками и снова уставился в телевизор. Юра молчал. Он всегда молчит, когда Лида что-то делает. Я вернулась на кухню. Лида уже завязывала пакет.
– Ты знаешь, – сказала я, – я не против, чтобы ты взяла. Но давай тогда действительно разделим. Вот салат, вот сыр, вот колбаса. Рыбу ты взяла, конфеты тоже. Тогда мы с Костей возьмём салат и сыр, а ты больше ничего не берёшь. Идёт?
Лида посмотрела на меня так, будто я предложила что-то оскорбительное.
– Надя, ну что ты торгуешься, как на рынке? Я же не для себя. Я для Сони. И потом, ты же знаешь, я не люблю выбрасывать продукты. У меня рука не поднимается.
– А у меня, значит, поднимается?
– Ну ты же хозяйка. Ты всегда можешь ещё приготовить.
Я не нашлась, что сказать. Логика была какая-то вывернутая, но я не могла понять, в чём именно. Лида взяла пакет и пошла в коридор. Юра уже надевал куртку и обувался. Лида тоже стала обуваться. Костя вышел их провожать.
– Спасибо за Новый год, – сказала Лида. – Всё было очень вкусно. Особенно рыба.
Она сказала это и улыбнулась. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как она уходит. В пакете у неё была моя рыба, мои конфеты и, кажется, было ещё что-то, что она успела положить, пока я не видела. Я не стала проверять.
Когда дверь закрылась, Костя вернулся и сказал:
– Ну что ты, в самом деле. Подумаешь.
– Костя, – сказала я, – ты не понимаешь. Она всегда так. Приходит и начинает распоряжаться. Как будто это её дом. Как будто мы тут просто гости.
– Она же хотела как лучше.
– Она хотела как лучше для себя. А остальные должны были сами позаботиться о своих интересах. Вот что она сказала.
Костя промолчал. Он пошёл в комнату и лёг на диван. Я осталась на кухне. На столе всё ещё стояли тарелки, салат, сыр. Я вдруг почувствовала такую усталость, что не могла даже пошевелиться. Села на табуретку. На улице шёл снег, во дворе кто-то ещё праздновал, но в комнате было тихо, потому что окна закрыты.
Я просидела так минут десять. Потом встала и начала убирать. Вымыла посуду, вытерла стол, убрала салат в контейнер. Делала это медленно, потому что руки не слушались. Я всё время думала: почему я не сказала ей сразу? Почему стояла и смотрела, как она складывает в пакет мою рыбу? Я могла сказать: ‘Лида, положи на место’. Но не сказала. Я боялась испортить праздник. А праздник всё равно был испорчен.
Вечером я позвонила Лиде. Не хотела, но Костя сказал: ‘Позвони, объясни, чтобы не было осадка’. Я набрала её номер.
– Лида, – сказала я, – я хочу поговорить про сегодняшнее.
– Про что? – удивилась она.
– Про остатки. Ты сказала, что надо делить поровну, но сама заранее упаковала самое дорогое. Это не поровну.
– Надя, ты серьёзно? Из-за какой-то рыбы?
– Дело не в рыбе. Дело в том, что ты решила за всех. Не спросила, не предложила. Просто взяла.
– Я же сказала: не люблю выбрасывать. И потом, ты могла тоже взять. Кто тебе не давал?
– Я не успела. Ты уже всё сложила.
– Ну, извини. В следующий раз буду медленнее складывать.
Она сказала это с усмешкой. Я почувствовала, что разговор идёт не туда.
– Лида, – сказала я, – я не хочу ссориться. Я просто хочу, чтобы ты поняла: это неприятно. Когда ты приходишь в гости и начинаешь распоряжаться, как у себя дома.
– Я не распоряжаюсь. Я помогаю.
– Ты помогаешь так, что остальным обидно.
– Ну, знаешь, – сказала она, – если тебе обидно из-за куска рыбы, то я тут ни при чём. А то, что ты не умеешь за себя постоять, – это уже другой разговор.
Она положила трубку. Я стояла с телефоном в руке и слушала короткие гудки. Костя спросил из комнаты:
– Ну что?
– Ничего, – сказала я. – Она считает, что я сама виновата.
Костя вышел на кухню. Он был в домашних штанах и футболке. Посмотрел на меня и сказал:
– Надя, ну что ты хочешь? Она всегда такая. Ты же знаешь.
– Знаю. Но я устала.
– От чего?
– От того, что я всегда должна думать за всех. А она приходит и берёт то, что хочет. И ещё говорит, что я сама виновата.
– Ну, она же без плохого умысла.
– А когда нарочно – это одно. А когда человек просто не замечает, что делает больно другим, – это тоже не лучше.
Костя обнял меня. Он редко так делает. Я стояла и думала: почему я должна объяснять взрослому человеку, что так нельзя? Почему она не понимает? Может, потому что ей всегда всё сходило с рук. Может, потому что её все любили и прощали. А я не хочу прощать. Я хочу, чтобы она поняла.
Но она не поймёт. Я знаю. Она скажет, что я не хочу делиться. Или что я выдумываю. Или что я порчу праздник. А я не порчу. Я просто хочу, чтобы было по-честному. Но честно – это когда все договариваются. А не когда один решает за всех.
Через два дня я поехала к Лиде. Не собиралась, но утром встала и поняла, что не могу больше держать это в себе. Надела пальто, взяла сумку и поехала на автобусе. Лида жила в соседнем районе, ехать было минут двадцать. В автобусе было почти пусто, все ещё отдыхали после праздников. Я думала, что скажу. Придумала слова: ‘Лида, я не из-за рыбы. Я из-за того, что ты не спросила’. Но когда приехала и позвонила в дверь, вдруг поняла, что заготовленные слова не подходят.
Лида открыла дверь. Она была в халате, с полотенцем на голове. Увидела меня и удивилась.
– Надя? Ты чего?
– Я поговорить.
– Проходи.
Я разулась и прошла на кухню. У Лиды было чисто, на столе стояла чашка с чаем, лежала газета.
– Ты извини, я не прибрана, – сказала Лида. – Ты чего так рано?
– Не рано. Одиннадцать.
– Ну да. Я думала, ты на работе.
– У меня сегодня выходной.
Я села на табуретку. Лида села напротив. Она смотрела на меня с настороженностью, как будто ждала ссоры.
– Лида, – сказала я, – я не из-за рыбы пришла. Я из-за того, что ты сказала.
– А что я сказала?
– Ты сказала, что я сама виновата. Что я не умею за себя постоять.
– Ну а что, не так? – Она посмотрела с недоумением. – Ты сразу не сказала твёрдо: ‘Лида, не трогай’. Стояла и смотрела. А потом позвонила и начала предъявлять.
– Я не начала предъявлять. Я хотела объяснить.
– Ну и объяснила. Только я не поняла, чего ты хочешь.
– Я хочу, чтобы ты поняла, что так нельзя. Ты приходишь в гости, ты не хозяйка. Не можешь решать, что и кому достанется.
– Я и не решала. Я предложила разделить.
– Ты предложила, а сама уже упаковала. Это не предложение. Это факт.
Лида помолчала. Взяла чашку, отпила чай, потом поставила обратно. Я видела, что она злится, но сдерживается.
– Надя, – сказала она, – ты знаешь, что я тебе скажу? Ты всегда была такая. Всё держишь в себе, а потом обижаешься. Я же не телепат. Я не знаю, что ты думаешь. Могла сказать сразу.
– Я не успела. Ты очень быстро всё сложила.
– Ну, извини. Я быстрая.
Она опять усмехнулась. Разговор шёл по кругу. Я не знала, что ещё сказать. Думала, что если приеду и объясню, она поймёт. Но она не понимала. Считала, что права. И я не могла её переубедить.
– Лида, – сказала я, – я не хочу с тобой ругаться. Я просто хочу, чтобы ты знала: мне было неприятно. И в следующий раз я скажу сразу. Но и ты подумай.
– О чём?
– О том, что ты не одна. Что есть другие люди. И у них тоже есть желания.
– У меня тоже есть желания, – сказала Лида. – Я хотела, чтобы Соня поела конфет. Что в этом плохого?
– Ничего. Но ты могла спросить.
– Я не подумала.
– Вот именно. Ты не подумала. А я должна была подумать за тебя. И за Костю. И за Юру. Я всегда думаю за всех. А ты просто берёшь.
Лида не ответила сразу. Я видела, что она не согласна. Может, ей было нечего сказать. Может, поняла, что я права. А может, просто устала спорить.
– Ладно, – сказала она. – Я поняла. В следующий раз спрошу.
– Спасибо.
Я встала. Лида тоже встала. Она проводила меня до двери. Я надела пальто, обулась и вышла. На улице всё ещё шёл снег. Я постояла на крыльце, потом пошла к остановке. Чувствовала, что сделала всё, что могла. Но легче не стало. Потому что я знала: она не поняла. Просто сказала то, что я хотела услышать, чтобы я отстала. А в следующий раз будет то же самое.
Дома Костя спросил:
– Ну что, поговорили?
– Поговорили.
– И что?
– Ничего. Она сказала, что спросит в следующий раз.
– Ну и хорошо.
– Не хорошо. Она не поняла.
– Надя, ну что ты хочешь? Она такая. Ты её не переделаешь.
– Я знаю. Но я хотя бы сказала.
Костя покачал головой. Он не понимал, зачем я ездила. Считал, что это пустая трата времени. Может, был прав. Но я не могла иначе. Я должна была сказать. Потому что молчать – это тоже неправильно.
Я сидела на кухне и смотрела на пустой стол. Новый год закончился. Остатки были съедены или убраны. Но что-то осталось. Что-то неприятное, что не проходило. Я думала: почему я не сказала ей сразу? Почему стояла и смотрела? Может, потому что тоже привыкла, что она всегда права. Может, потому что боялась: скажу – она обидится и уйдёт. А я не хотела, чтобы она уходила. Хотела, чтобы осталась. Но она ушла. И забрала с собой рыбу и конфеты. И что-то ещё. Что-то, что было важнее рыбы.
Я не знаю, как это назвать. Может, уважение. Может, право распоряжаться. Может, привычка считать, что ты всегда прав. Но я знаю, что в следующий раз не буду молчать. Скажу: ‘Лида, положи на место’. И если она обидится, то пусть. Потому что молчать – это как соглашаться. А я не согласна.
Но сейчас я сижу и думаю: а может, я слишком строга? Может, она действительно хотела как лучше? Может, я просто устала и поэтому всё воспринимаю так остро? Я правда не знаю. Но знаю, что мне было неприятно. И я не хочу, чтобы это повторилось.
Любовница позвонила сама, она не знала, что я уже у нотариуса