В понедельник, на большой перемене, когда у меня освободился урок, я достала телефон, открыла приложение и отозвала заявление о регистрации брака. Три кнопки, подтверждение, короткая сухая строчка: ‘Заявление отозвано’. Я убрала телефон в сумку и пошла в класс, где меня ждали двадцать шесть второклассников и столбик примеров на доске.
В школе никто ничего не знал. Завуч знала только, что я беру три дня в конце месяца, и в учительской меня спрашивали, куда мы поедем. Я отвечала, что пока не решили. Формально это было правдой.
До конца уроков я держалась нормально. Проверила тетради, разобрала с детьми задачу про яблоки, раздала записки про родительское собрание, вытерла доску. Только когда все ушли и в кабинете стало тихо, я села за первую парту, положила руки на столешницу и просидела так минут десять, глядя на карту полушарий над шкафом.
Всё решилось в воскресенье вечером.
Я приехала к Кириллу около семи. У меня был свой ключ, он дал его ещё в феврале, когда мы подали заявление. Я открыла дверь, разулась в коридоре, где всегда стояли его ботинки и лежали упаковки плинтуса – он их закупает заранее, у него так принято. На кухне горел свет. Кирилл сидел за столом, перед ним лежал лист бумаги, весь исписанный столбиками, и калькулятор.
– О, привет, – сказал он, не поднимая головы. – Садись, я тут посчитал.
Я села напротив и пододвинула к себе лист. Там были имена, фамилии и цифры. Много строк, аккуратно, в два столбика.
– Что это?
– Гости. Я прикинул, сколько нас получится, если звать всех.
Он откинулся на спинку стула, как всегда, когда заканчивал смету.
– Получается сорок восемь человек. Это не свадьба, это отчётный концерт. Ты представляешь, сколько это стоит?
– Ты же сам говорил, что банкетный зал на Лесной нормально выходит.
– Выходит, – согласился он. – По три с половиной тысячи с человека. Считай.
Я считать не стала. Я смотрела на второй столбик, где были написаны короткие строки: моя мать, моя тётя с мужем, моя двоюродная сестра с мужем, ещё одна тётя, с которой мы видимся раз в год на дни рождения. Шесть человек. У меня было шесть человек.
– У меня там шесть, – сказала я.
– Я знаю. Я поэтому и говорю.
Он сказал это ровно, без нажима. Я не сразу нашлась, что ответить.
– Кирилл, ты что предлагаешь?
– Предлагаю позвать только моих. Ну и твою маму, конечно.
Я сначала даже не поняла. Я подумала, что он шутит, у него бывает такое – скажет нелепость и смотрит, как я реагирую.
– В смысле только твоих?
– Ну а что? – он пожал плечами. – Твои не обидятся. Твоя мама придёт в любом случае, она же мать. Она и так знает, что мы расписываемся. Тётя твоя не любит долгую дорогу, ей тяжело в такую даль ехать. С сестрой ты вообще не общаешься толком, я же вижу. Зачем звать людей, которые сядут и будут молчать весь вечер?
Я сидела и слушала, как он расставляет по местам мою родню. Это его тётя, что ли, не любит долгую дорогу? Это он, что ли, знает, общаюсь я с сестрой или нет?
– А твои сколько?
– Сорок с чем-то. Ну, если с детьми. У меня мать, отец, Илья с женой и двумя, тётки, дядьки, двоюродные. Они все придут, они все нормальные. Они подарят нормально, они знают, как это делается. У нас в семье так принято: если зовёшь – значит, ты готов.
– То есть мои не готовы.
– Я этого не сказал.
– Ты именно это сказал.
Он вздохнул и снова взял калькулятор, как если бы там был ответ. Я смотрела на его руки, лежавшие на столе.
– Дашка, ну подумай головой. Мы же не для гостей женимся. Мы для себя.
– Тогда зачем вообще кого-то звать?
– Затем, что так надо. Мать обидится, если не позову её сестру. Она мне этого не забудет до конца жизни. Она двадцать лет всем рассказывает, что я в люди вышел. Ты понимаешь, что для неё это не просто стол? Это её день тоже.
Я поняла, что он говорит честно. Он не выкручивался, не хитрил. Он действительно так думал: свадьба – это его день и её день, а я там довесок, шесть человек в правом столбике.
– А моя мама? – спросила я. – Для неё это не её день?
– При чём тут твоя мама. Она придёт.
– Она придёт и будет сидеть одна за столом, где сорок твоих. И все будут смотреть на неё и думать: а это кто вообще?
– Никто не будет так думать.
– Будут.
Он отложил калькулятор. Между нами лежал лист со списком, и я видела, что мой столбик написан более мелким почерком, чем его.
– Слушай, – сказал он спокойно. – Я тебе честно. Я не хочу влезать в долги из-за одного вечера. У меня ипотека, ты знаешь. Я второй год не могу закрыть кредитку, которую брал на инструмент. Я не могу выкинуть двести тысяч на то, чтобы посидеть с чужими мне людьми. Твои шесть человек – это двадцать одна тысяча. Они подарят тысяч десять на всех. Я в минусе. Мне это надо?
Вот оно. Он сказал это вслух. Я смотрела на список и молчала.
– Значит, всё-таки ярмарка, – сказала я.
– А что, для тебя нет? – он впервые повысил голос, но сразу же опустил обратно. – Ты сама говорила, что мы в этом году никуда не поедем, потому что надо копить. Ты сама считала, сколько уйдёт на платье и на кольца. Ты такая же, как я.
– Я не такая же, как ты. Я считала, чтобы уложиться. А ты считаешь, чтобы отбить.
Он встал, взял со стола кружку, налил себе воды из фильтра, выпил стоя. Я смотрела на его спину и ждала, что он скажет что-нибудь, что всё перевернёт. Не сказал.
– Я пойду, – сказала я.
– Иди, – ответил он. – Подумай на холодную голову.
Я оделась в коридоре, застегнула куртку. Ключ от его квартиры лежал у меня в кармане, и я на секунду подумала оставить его на полке для обуви. Но не оставила. Не хотела, чтобы это выглядело как жест.
Домой я приехала к половине десятого. Мама смотрела на планшете сериал и одновременно выписывала на листок, что купить завтра. Она всегда так делает: пишет список, идёт по акциям, берёт то, что подешевле, и потом ещё полдня рассказывает, где что было дешевле.
– Ты чего такая? – спросила она, не поднимая головы.
– Устала.
– Понятно.
Я ушла в свою комнату и легла. За стеной у мамы бормотал планшет, потом затих. Я лежала в темноте и всё прокручивала его слова: ‘твои не обидятся’. Мне было не обидно. Мне было страшно. Потому что я увидела всё это на годы вперёд: как его родня решает, куда мы поедем в отпуск, какую купим мебель, в какую школу пойдут дети. Как я каждый раз буду смотреть на его лист с двумя столбиками, где мой всегда написан мелким почерком.
Весь понедельник я делала всё по расписанию: уроки, тетради, дежурство. К вечеру, когда я вернулась домой, в телефоне было два сообщения от Кирилла.
‘Ты подумала?’
И через час: ‘Мне пришло уведомление. Ты серьёзно?’
Я не ответила. Через двадцать минут он позвонил. Я смотрела на экран, пока он не погас.
Вечером я не выдержала и рассказала маме.
Она как раз вытирала стол и стояла спиной. Я говорила в эту спину, в её домашний халат. Я рассказала про сорок человек, про шесть, про двадцать одну тысячу и про десять.
Мама вытерла руки о полотенце и повернулась. Она не ахнула, не всплеснула руками. Она села на табурет и долго молчала.
– Ты из-за меня, что ли, всё это? – спросила она наконец.
– Мам, при чём тут ты.
– При том. Я не поеду. Скажи ему, что я не поеду, и пусть будет как он хочет.
Я села на табурет напротив.
– Как это не поедешь?
– Обыкновенно. Посидите со своими, а мы потом дома отметим.
– Мама.
– Ну а что, Даш. Ну поссоритесь вы сейчас, разойдётесь. Тебе тридцать лет. Ты что, думаешь, я этого хочу? Я хочу, чтобы ты была с человеком, а не одна.
Она сказала это спокойно, как что-то давно решённое. Я поняла: она правда готова не пойти на свадьбу дочери, лишь бы та была замужем. И меня это задело сильнее, чем слова Кирилла. Не из-за него. Из-за неё.
– Я не буду расписываться, – сказала я.
– Даш.
– Я всё отменила. Днём отменила заявление. Через приложение.
Мама посмотрела на меня и ничего не сказала. Потом встала, взяла листок со списком и пошла в магазин.
Кирилл приехал в среду, вечером. Мама ушла к соседке, и это было как-то даже кстати. Кирилл вошёл в коридор, разулся, повесил куртку на крючок, как всегда, с таким видом, что ничего не случилось. Я осталась стоять в дверях кухни.
– Ты почему трубку не берёшь?
– Не хотела.
– Понятно. – Он прошёл на кухню, сел, огляделся.
Я не стала ничего говорить. Он тоже не стал просить второй раз. Он сидел и смотрел в стол, и в этой паузе я услышала, как у соседей за стеной шумит вода.
– Ты это зачем сделала? – спросил он. – Могла бы просто сказать мне. Заявление, не заявление – это же документы, там сроки. Я матери сказал, что тридцать первого. Она уже гостям сказала.
– Она сказала гостям, которых я не знаю.
– Даш, ну перестань. – Он помолчал. – Я вчера с матерью разговаривал. Я ей рассказал.
– И что она сказала?
Он снова замолчал.
– Она сказала, чтобы я не упрямился.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду.
– Она сказала: позовите и её тоже. Ну, твоих там. Можно и твоих позвать, если по-родственному, без размаха.
– По-родственному.
– Да. И я согласен. Хорошо, давай позовём твою мать, тётю с мужем, вторую тётю и сестру с мужем. Скажем, что больше не помещается. Это же правда – больше не помещается.
Я стояла и слушала, как он торгуется. Он торговался сейчас за мою семью так же, как торговался за плинтус: скиньте, я возьму больше.
– Кирилл, – сказала я. – Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
– Что?
– Ты мне выделил место. Ты сказал: вот тебе угол, тут ты можешь посидеть со своими. Я тебя не просила пускать меня в твою свадьбу. Я думала, что это наша.
– Так и есть наша.
– Нет. Наша – это когда мы оба садимся и решаем, кого зовём. А ты уже решил. Ты решил, потом пришёл и объяснил мне, почему я должна согласиться. А теперь ты ещё и уступил мне, как ребёнку, игрушку.
Он встал.
– Знаешь, что мне больше всего не нравится? – сказал он. – Что я стараюсь, а ты всё равно недовольна. Я же не враг тебе. Я же как лучше хочу. Я деньги считаю не для себя, а для нас. Мы бы потом в эту квартиру вложили, у нас крыша течёт на балконе, я тебе говорил.
– Говорил.
– И что? Мы бы сделали. А теперь что? Ты заявление отозвала, у меня мать в панике, я не знаю, что ей говорить.
– Скажи правду.
– Какую правду? Что ты из-за шести человек свадьбу отменила?
– Я из-за тебя отменила. Не из-за шести. Из-за того, что ты моих за людей не считаешь.
Он замолчал. И в этом молчании я ясно увидела, что он не понимает. Он смотрит на меня и правда не понимает. У него в голове всё сходится: вот деньги, вот родня, вот мать, вот квартира с текущим балконом. А я стою сбоку и мешаю арифметике.
– Я тебе честно скажу, – сказал он тихо. – Я боюсь. Если я не позову своих, мать мне этого не простит. Не потому что она злая. Она просто всю жизнь прожила в этом. У неё вон сестра, тётка моя, она с мужем в общежитии начинали, у них на свадьбе было восемь человек, и она до сих пор это вспоминает. А у нас сорок. Если я скажу, что мы позвали только шестерых с твоей стороны и всё, мне же в семье этого не простят.
– А меня, значит, можно не учитывать.
– Тебя учитывают.
– Не учитывают. Ты.
Он взял куртку. В коридоре он долго возился с молнией, у него всегда заедает замок на левом рукаве. Я стояла и смотрела на его затылок.
– Ты ключ от своей квартиры заберёшь? – спросила я.
Он обернулся.
– Какой ключ?
– Тот, что ты мне дал. Я не знаю. Забери, наверное.
Он постоял. Я достала ключ из кармана и положила на полку для обуви. Он подошёл и забрал его. И вышел, придержав дверь, чтобы она не хлопнула.
Я закрыла за ним и села на пол в коридоре, прямо там, где стояла. Из кухни тянуло холодом от приоткрытой форточки. Через полчаса вернулась мама, увидела меня, ничего не спросила, только сняла куртку и села рядом.
В четверг мне позвонила Лариса Геннадьевна. Я не хотела брать, но взяла – не из вежливости, а чтобы не тянуть.
– Дашенька, здравствуй. Ты не подумай, я не с претензией. Я просто хочу понять.
– Здравствуйте, Лариса Геннадьевна.
– Он мне всё рассказал. И про гостей, и про заявление. Я ему говорю: сынок, ты поступаешь неразумно. Ты из-за стола человека потерял. Он мне: мам, я не понимаю. А я ему: ты и не поймёшь, ты весь в отца.
Она говорила быстро, наверно, боялась, что я положу трубку. Я стояла в коридоре школы, у окна на лестнице, мимо шли дети.
– Дашенька, вы только не рубите сразу. Он у меня с двенадцати лет считает. У нас в девяносто восьмом году зарплату не давали полгода, мы с его отцом считали каждую копейку, и он это видел. Он в тетрадке в клетку записывал, кому сколько должны, – я потом эту тетрадку нашла, смеялась и плакала. Он не жадный. Он просто не умеет иначе. Ему кажется, если он всё посчитает, то ничего плохого не случится.
Я слушала и понимала, что она говорит правду. И от этой правды мне было только тяжелее, потому что она ничего не меняла.
– Лариса Геннадьевна, я не сержусь на него.
– А что ты делаешь?
– Ничего. Я не знаю.
– Ну приезжай, поговорите. Ну что вы как маленькие.
– Он уже приезжал. Мы поговорили.
– И что?
– И ничего.
Она помолчала. Потом сказала другим голосом, тише и старше:
– Ты хорошая девушка, Даша. Я тебе это без подлизывания говорю. Я не буду его защищать. Только ты подумай, чего ты хочешь. Не чего он должен, а чего ты хочешь. А то ведь можно всю жизнь простоять и ждать, пока другой человек догадается.
Я не нашлась, что ответить. Мы попрощались, я спустилась в класс, и весь урок мы делали с детьми аппликацию из цветной бумаги.
В субботу он написал: ‘Давай встретимся, не дома’.
Мы встретились в сквере у кинотеатра, на лавочке, под фонарём, который включается в пять. Было холодно, я сидела в перчатках, он всё время переминался, потому что не любит сидеть на холоде.
– Я тут подумал, – начал он. – Давай так. Распишемся вдвоём, без всего. Потом, когда деньги появятся, посидим. Тихо, с обеими семьями. Года через два.
– Через два.
– Ну а что. Люди так делают.
– Кирилл, ты через два года позовёшь сорок своих и шесть моих. Ничего не изменится.
– Почему ты так уверена?
– Потому что ты уже так решил. Ты просто откладываешь, чтобы не ссориться сейчас.
Он отвернулся. Я не видела лица, только плечи.
– Ну хорошо, – сказал он. – Скажи мне, что ты хочешь. Прямо скажи, без этих… Я сделаю.
– Я хочу, чтобы ты пришёл и сказал: ‘Давай сядем и решим вместе, кого звать’. Без столбиков. Без ‘твои не обидятся’. Чтобы ты спросил меня, кого я хочу видеть, а не сообщил мне, кого ты согласен потерпеть.
Он долго молчал.
– Я не знаю, как это, – сказал он наконец. И это была самая честная фраза за все наши пять лет.
– Я знаю, – сказала я. – Поэтому и не расписываюсь.
Я встала и пошла к остановке. Он не догнал. Домой я ехала в полупустом автобусе, смотрела на мокрый асфальт и вспоминала его тетрадку в клетку из девяносто восьмого года. Мне было его жалко. И сейчас жалко. Он не плохой. Просто его так научили: если всё сходится, значит, правильно.
Мама дома перебирала бумаги на столе и не спросила, где я была. Только когда я села рядом и взяла несколько листов, она сказала:
– Ну что?
– Ничего.
– Значит, ничего.
Мы закончили молча. Потом она села напротив и вытерла руки о полотенце.
– Ты знаешь, – сказала она, – я в твоём возрасте тоже так стояла. С твоим отцом. Мне тогда казалось, что если я уступлю в одном, то потом всю жизнь буду уступать. Я уступила. И всю жизнь уступала. Только я тебе не советчик, я не знаю, как правильно.
– Мам, а если он не поймёт никогда?
– Тогда не поймёт.
– И что?
– И ничего, дочка. Живут же люди.
Я не знаю, чем это кончится. Прошло две недели, заявление отозвано, кольцо лежит у меня в шкатулке рядом с мамиными серёжками, а Кирилл иногда присылает сообщения – короткие, про погоду, про то, что взял заказ на три комнаты, про то, что в подъезде меняют лифт. Я на некоторые отвечаю, на некоторые нет. Вчера он написал: ‘Ты подумала?’ Я прочитала и убрала телефон.
И вот что я думаю перед сном, когда мама за стеной листает планшет. Он правда не понимал, что делает. Считал, что если всё сходится, значит, правильно. А я не могу жить по смете. Но и без него не могу. Нужно ли принимать человека таким, какой он есть, если это значит, что тебя в его жизни всегда будет шесть строк мелким почерком?
Родня в восторге от чужого торта, а её — даже не попробовали: праздник испорчен