Я поднял с пола салфетку, которую уронил дядя Гриша, и в этот момент услышал, как Илья, сидевший через два стула от Ники, сказал ей, не поворачивая головы:
– Ты же не будешь это есть. Там перец.
Ника замерла с вилкой в руке. Я тоже замер – с салфеткой, так и не положив её на стол. Дядя Гриша говорил про юбилей, про то, как сорок лет назад пришёл на завод. Я его почти не слушал.
Дело было даже не в перце. Ника действительно не ела острое – но об этом знали только я, её мать и, может быть, её сестра. Я не помнил, чтобы она когда-нибудь говорила об этом при Илье. Я вообще не помнил, чтобы они о чём-то разговаривали дольше двух минут.
Зал был небольшой, но украшенный шарами и гирляндами. На столах – белые скатерти и праздничная посуда. Гости шумели, смеялись, переговаривались. Дядя Гриша сидел во главе стола, в рубашке с галстуком, который ему явно было неудобно носить. Он то и дело поправлял воротник.
Я сунул салфетку в карман и сел ровнее. Ника уже улыбалась – спокойно, чуть отстранённо, как она улыбалась всем гостям. Илья смотрел в свою тарелку.
– Вы знакомы? – спросил я, хотя знал, что знакомы. Илья работал с дядей Гришей в одном цехе. Они иногда пересекались на семейных праздниках. Ничего больше.
– Конечно, – сказал Илья. – Мы же с Никой… – он запнулся, – с Вероникой… работали вместе? Нет, погоди. Ты же в магазине работаешь?
Он посмотрел на неё. Ника кивнула.
– Да, – сказала она. – В продуктовом.
– Ну вот, – Илья улыбнулся. – Перепутал.
Перепутал. Я запомнил.
До конца вечера я наблюдал за ними. Не в упор, краем глаза. Илья больше не сказал ничего особенного. Он смеялся за столом, ухаживал за гостями, спрашивал у дяди Гриши про его внука. Обычный гость.
Но когда Ника встала, чтобы помочь с посудой, Илья тоже поднялся – не сразу, через полминуты, – и вышел в коридор. Я остался за столом. Через пять минут они вернулись, оба спокойные, и Ника села рядом со мной. От неё пахло теми же духами, что и утром.
– Ты чего такой смурной? – спросила она, ставя передо мной чашку.
– Устал, – сказал я. – День был длинный.
Она кивнула и больше не спрашивала.
А потом был торт. Дядя Гриша разрезал его сам, торжественно, как на собрании. Ника взяла кусочек, но не стала есть – отложила на край тарелки. Илья, сидевший уже ближе, наклонился к ней и тихо сказал:
– Никуша, ну хоть попробуй. Я же знаю, ты сладкое любишь.
Никуша.
Я никогда не называл её Никушей. Ни разу за двадцать восемь лет. Она была для меня Никой – коротко и привычно. Никуша – это было что-то другое. Чужое. Мягкое. И Илья произнёс это легко, привычно.
Ника отложила вилку и посмотрела на меня. Всего на секунду.
Я встал.
– Пойду пройдусь, – сказал я.
Вышел в коридор, нашёл свою куртку, оделся и вышел на улицу. Был конец октября. Мокрый снег падал на асфальт и таял.
Я стоял у входа в кафе, смотрел на дорогу и думал о том, что двадцать восемь лет – это много. Это больше, чем половина жизни. И вот теперь кто-то другой знает, что моя жена не ест острое, любит сладкое и что кто-то другой называет её Никушей.
Через полчаса вышла Ника. Она искала меня глазами, и когда нашла, подошла быстро, не надевая шапку.
– Ты чего убежал? – спросила она. – Я волновалась.
– Ничего, – сказал я. – Поехали домой.
Мы шли к машине молча. Она села на пассажирское сиденье, пристегнулась, положила сумку на колени. Я завёл двигатель. Дворники смахнули снег, стало видно дорогу.
– Ника, – сказал я. – Кто такой Илья?
Она не ответила сразу. Смотрела в окно. Потом сказала:
– Ты же знаешь. Дяди Гриши коллега. Работает с ним.
– Я не про работу, – сказал я. – Я про то, почему он знает, что ты не ешь острое. Почему он называет тебя Никушей.
Она молчала. Я вёл машину медленно, потому что дорога была скользкая, и потому что не хотел приехать домой слишком быстро.
– Это ничего не значит, – сказала она наконец. – Мы просто общаемся.
– Общаетесь, – повторил я. – Как?
– По-человечески, – сказала она. – Олег, ну что ты как маленький. Я работаю в магазине, он заходит. Иногда разговариваем. Он одинокий, ему скучно. Я его слушаю. Вот и всё.
– И поэтому он знает, что ты не ешь перец?
– Я могла сказать. Не помню.
– А Никуша?
Она снова замолчала. Я свернул на нашу улицу. Фары осветили припаркованные машины, мокрые ветки. Через дорогу перебежала кошка.
– Это его слово, – сказала она тихо. – Он меня так называет.
– Почему?
– Не знаю. Просто называет.
Я припарковался у подъезда. Мы сидели в машине, и снег снова залепил стекло, стало ничего не видно.
– Ника, – сказал я. – Я всё понимаю. Я вижу, как ты на него смотришь.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов. Я смотрел на неё и не знал, что делать. Двадцать восемь лет я знал эту женщину. Я знал, как она держит чашку, как поправляет волосы, как спит на правом боку. Но сейчас я не знал, кто сидит рядом со мной.
Дома мы не стали включать свет. Ника прошла на кухню, я остался в коридоре. Снял куртку, повесил на крючок. Ботинки оставил у порога. Прошёл в комнату, сел на диван.
Она пришла через пять минут. Села в кресло напротив, не рядом.
– Это началось полгода назад, – сказала она. – Не сразу. Мы просто разговаривали. Он приходил в магазин, покупал что-то, стоял у кассы. Потом стал заходить чаще. Я не заметила, как это стало… не просто разговорами.
Я слушал и не знал, что сказать.
– Он не виноват, – сказала она. – Это я. Я не знаю, как это вышло.
– А я? – спросил я. – Я виноват?
Она посмотрела на меня. В темноте я не видел её лица, только силуэт.
– Ты всегда на работе, – сказала она. – Ты приходишь уставший. Ты не спрашиваешь, как у меня дела. Ты просто ешь и ложишься спать. Я не говорю, что ты плохой. Ты не плохой. Просто я перестала чувствовать, что я тебе нужна.
– Я тебя люблю, – сказал я. И сам услышал, что это прозвучало не по-настоящему.
– Я знаю, – сказала она. – Но этого мало. Понимаешь? Мало.
Я встал. Пошёл на кухню, налил воды. Вода была холодная, и я выпил её всю, до дна. Потом вернулся в комнату.
– Что ты хочешь? – спросил я.
– Не знаю, – сказала она. – Я запуталась.
– Ты хочешь уйти?
Она не ответила. Я стоял и смотрел на неё. Двадцать восемь лет. Я помнил, как мы познакомились – на дне рождения общей знакомой, в маленькой квартире на окраине. Она была в синем платье. Я сказал ей, что у неё красивые глаза. Она засмеялась. Потом мы пошли гулять, и был май, и всё было просто.
– Я пойду спать, – сказал я. – Утром поговорим.
Она кивнула. Я пошёл в спальню, но не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок. Слышал, как она ходит по кухне – открывает холодильник, закрывает, наливает воду. Потом всё стихло. Я думал о том, что завтра надо идти на работу, а я не знаю, как смотреть людям в глаза.
Утром мы так и не поговорили – я уехал раньше. Днём я позвонил дяде Грише. Он удивился, но номер дал.
– Ты чего, Олег? – спросил он. – Что-то случилось?
– Ничего, – сказал я. – По работе.
Врать было противно, но объяснять что-то не было сил.
Илья ответил после второго гудка. Голос у него был спокойный, казалось, он ждал этого звонка.
– Да, – сказал он. – Я понял. Давай встретимся.
Мы договорились на следующий день, в кафе недалеко от его работы. Я пришёл первым. Сел у окна, заказал чай. Принесли чашку, и я долго смотрел, как над ней поднимается пар.
Илья вошёл через десять минут. Он был в куртке, вязаной шапке, с сумкой через плечо. Обычный мужчина, чуть старше меня, с усталым лицом. Он сел напротив, снял шапку.
– Здравствуй, – сказал он.
Я кивнул.
– Ты знаешь, зачем я здесь, – сказал я.
– Знаю, – сказал он. – Ника сказала.
– Что она сказала?
– Что ты всё понял. На юбилее.
Я смотрел на него. Он не отводил глаз. В нём не было ни наглости, ни страха. Только усталость, такая же, как у меня.
– Зачем? – спросил я. – У тебя своя жизнь. Зачем ты влез в мою?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Я не влезал. Оно само.
– Само, – повторил я. – Так не бывает.
– Бывает, – сказал он. – Я не искал. Я просто заходил в магазин. Она улыбалась. Я улыбался. Потом стали разговаривать. Я не думал, что это зайдёт так далеко.
– А она?
– Она тоже не думала.
Я отпил. Чай был горячий, и я обжёг язык.
– Ты женат? – спросил я.
– Развёлся пять лет назад, – сказал он. – Жена ушла. Дети выросли. Я один.
– И ты решил, что можно взять чужую?
– Нет, – сказал он. – Я не решал. Я просто… – он замолчал, подбирая слово. – Я просто устал быть один. Понимаешь? Я не оправдываюсь. Я знаю, что виноват. Но я не хотел ничего разрушать.
– А что ты хотел?
Он посмотрел в окно. За стеклом шёл снег.
– Я хотел, чтобы кто-то ждал меня, – сказал он. – Чтобы кто-то спрашивал, как прошёл день. Чтобы дома было не пусто.
Я слушал его и понимал, что он говорит правду. И от этого было ещё хуже. Потому что я не мог его винить. Я винил только себя.
– Она тебя любит? – спросил я.
Он не ответил сразу.
– Не знаю, – сказал он. – Наверное, нет. Она тебя любит. Она просто… запуталась.
– Все запутались, – сказал я. – Я тоже.
Мы сидели ещё минут десять. Потом он встал.
– Я не буду больше с ней встречаться, – сказал он. – Если ты этого хочешь.
– А если я не хочу?
Он посмотрел на меня.
– Тогда решай ты, – сказал он. – Я устал решать.
Он ушёл. Я остался сидеть у окна. Смотрел на улицу и думал, что за один вечер можно перечеркнуть всё.
На следующий день на работе я не мог ни на чём сосредоточиться. Утром я приехал на объект, но вместо того чтобы проверять, как кладут кирпич, стоял и смотрел в одну точку. Семён, мой напарник, подошёл и спросил:
– Ты чего, Олег? Заболел?
– Нет, – сказал я. – Не выспался.
– Второй день не выспался?
Я не ответил. Семён постоял рядом, потом сказал:
– Ладно. Не хочешь – не говори. Но ты на себя не похож.
Он ушёл. Я остался стоять. В голове крутилось одно и то же: Никуша. Никуша. Никуша. Чужое слово. Чужой голос. Я смотрел на строящийся дом и думал, что всё это – кирпичи, раствор, работа – не важно, если дома тебя никто не ждёт.
Вечером я не поехал домой сразу. Сел в машину и поехал куда глаза глядят. Город был серый, мокрый, скучный. Я проехал мимо нашего старого двора – того самого, где мы снимали первую квартиру. Дом стоял на месте. Детская площадка была новой, но деревья остались те же. Я вспомнил, как мы с Никой сидели на лавочке. Было лето. Она смеялась. Я сказал ей, что хочу прожить с ней всю жизнь.
Я просидел в машине полчаса. Потом поехал домой.
Дома мы сели за стол. Ника разогрела ужин. Я ел и смотрел в тарелку. Она тоже молчала. Так мы сидели минут десять.
– Я завтра пойду к маме, – сказала она вдруг. – Помогу ей с уборкой.
– Хорошо, – сказал я.
– Ты не против?
– Нет.
Она посмотрела на меня.
– Олег, – сказала она. – Я знаю, что ты меня не простил. Но я хочу, чтобы ты знал: я не хочу тебя терять.
Я отложил ложку.
– Ника, – сказал я. – Я не знаю, что будет дальше. Я не могу обещать, что всё наладится. Но я не хочу, чтобы ты уходила.
Она кивнула. Мы закончили ужин. Потом она убрала посуду, а я пошёл в комнату. Я включил телевизор, но не смотрел его. Просто сидел и слушал, как она гремит тарелками на кухне.
Ночью я не спал. Встал, прошёл в гостиную, включил торшер. На полке стоял старый фотоальбом – тот самый, что мы собирали, когда только поженились. Я достал его, сел на диван и открыл.
Первая страница – наша свадьба. Ника в белом платье, я в костюме, оба молодые, счастливые. Я помню, как мы танцевали в маленьком кафе, и никто не мог оторвать от нас глаз. Потом – первая квартира. Пустая комната, надувной матрас, чемодан с вещами. Мы сидели на полу и мечтали. Ника смеялась. Я говорил, что всё у нас будет хорошо.
Я листал страницы. Вот мы на море, вот на даче у её родителей, вот с друзьями. Везде мы вместе. Везде мы смотрим друг на друга. Я закрыл альбом и положил его на место. Пошёл на кухню, выпил воды.
Когда я вернулся в спальню, Ника спала. Она лежала на правом боку, как всегда. Я смотрел на неё и думал, что мы вместе двадцать восемь лет. И не знаю, смогу ли всё вычеркнуть.
На следующий вечер я позвонил сыну. Денис жил в другом городе, работал программистом, приезжал редко. Я не хотел ему ничего рассказывать. Просто услышал голос.
– Пап, привет! – сказал он. – Как дела?
– Нормально, – сказал я. – Ты как?
– Работаю. Всё хорошо. Мама рядом?
– Рядом. Сейчас позову.
Я передал трубку Нике. Она поговорила с ним минуты три, смеялась, спрашивала про дела, про работу. Потом вернула трубку мне.
– Он у нас молодец, – сказала она.
– Да, – сказал я.
Мы снова замолчали, но уже без злости.
На следующий день я не поехал на объект. Позвонил Семёну, сказал, что беру отгул. Он не стал спрашивать. Я остался дома. Ника удивилась, но ничего не сказала. Она собиралась к матери, но я предложил:
– Давай вместе.
Она посмотрела на меня.
– К маме?
– Нет. Просто погуляем.
Мы вышли из дома в десять. Было холодно, но солнечно. Снег ещё не лёг, но лужи подмёрзли. Мы шли по улице, не держась за руки, но и не врозь. Говорили о всякой ерунде: о соседях, о ценах, о том, что скоро надо менять окна. Обычный разговор, но мы снова разговаривали.
– Олег, – сказала она, когда мы подошли к парку. – Я хочу, чтобы ты знал: я больше не буду с ним встречаться. Даже если ты мне не веришь.
– Я верю, – сказал я. – Но это не главное.
– А что главное?
– Главное, чтобы ты была со мной не потому, что так надо, а потому, что хочешь.
Она остановилась.
– Я хочу, – сказала она. – Правда, хочу.
Я посмотрел на неё. Она стояла передо мной, в старой куртке, в шапке, которую я не любил, но никогда не говорил об этом. И я понял, что всё ещё люблю её. Несмотря ни на что.
– Пойдём домой, – сказал я.
Она кивнула. Мы пошли обратно. Дома мы сидели на кухне, и я смотрел, как она держит кружку – обеими руками. И это было знакомо. И это было моё.
– Ты знаешь, – сказала она, – я ведь не сразу поняла, что это уже не просто дружба. Мне казалось, что мы просто друзья. А потом…
– Потом что?
– Потом я поняла, что жду его. Каждый день. Смотрю на дверь. И это было страшнее всего.
Я слушал и молчал. Она говорила правду.
– Я не оправдываюсь, – сказала она. – Я просто хочу, чтобы ты понимал.
– Я понимаю, – сказал я. – Но мне от этого не легче.
– Я знаю.
Прошло две недели. Мы всё ещё вместе. И всё ещё не вместе. Пытаемся заново. Иногда получается, иногда нет. Я не знаю, чем это закончится. Но если бы я тогда, на юбилее, сделал вид, что ничего не заметил, было бы только хуже.
Постирай мои труселя и приготовь обед, живо — заявил безработный муж, вытолкнув меня из комнаты