Анатолий вернулся с ночной смены в начале восьмого, снял ботинки, повесил куртку на крюк у двери и вместо того, чтобы, как всегда, сразу лечь, остался на кухне. Я как раз заваривала себе чай перед тем, как ехать в сад на подмену. Обернулась – он сидел на табурете, положив ладони на стол, и смотрел не на меня, а на клеёнку.
– Нина, я хочу пожить отдельно.
Я долила кипяток в чашку, размешала ложкой, села напротив. Слова были короткие и внятные, но сложить из них смысл не получалось.
– Отдельно – это как?
– Снять комнату. Недалеко, чтобы на смену удобно было добираться.
– У тебя кто-то есть?
Он поднял на меня глаза, и я впервые за долгое время увидела, что он устал не от ночной смены.
– Никого у меня нет. И не было. Я просто больше не могу жить в напряжении.
– В каком напряжении?
Я даже оглянулась, как если бы напряжение могло стоять где-то в углу.
– Мы сорок лет вместе. Никто не кричит, не ссорится. Всё тихо.
– Вот именно что тихо, – сказал он. – Ты вздыхаешь, когда я вхожу. Вздыхаешь, когда я выхожу. Когда я беру не тот нож. Когда оставляю кружку не на той полке. Я двадцать лет слушаю, как ты вздыхаешь, и каждый раз жду, что ты сейчас скажешь, а ты молчишь. И я весь день хожу и думаю, что же я опять сделал не так.
Мне стало обидно. Так обидно, что я чуть не выложила ему всё: что он тоже бывает непрост, что его за столом не разговоришь, что на день рождения к моей сестре его не вытянешь, что про нужные звонки я ему напоминаю по три раза. Но я промолчала. Может, потому что он не спорил и не упрекал, а говорил так, как говорят о давно решённом.
Потом он всё-таки ушёл спать. Я допила чай, помыла чашку, вытерла стол. В сад я ехала на автобусе и всю дорогу смотрела в окно, ничего не видя.
В группе у меня в тот день было двадцать три ребёнка и воспитателя не было, так что думать было некогда. Я раскладывала пластилин, вытирала руки, разнимала двоих из-за машинки, читала вслух про медвежонка. И всё это время где-то под рёбрами сидело одно и то же: комната. Снять комнату. Он сказал это так, как говорят, когда уже посмотрели и почти договорились.
Домой я вернулась к шести. Он спал после смены, потом встал, поел, и мы вечер провели как обычно. Я даже обрадовалась: значит, ничего не будет, значит, сказал и передумает. Мы смотрели новости, он поправил шнур от телевизора, я сложила белье. В половине одиннадцатого он пошёл готовиться ко сну, а я поняла, что за весь вечер мы сказали друг другу четыре фразы: про покупки, про то, что соседка опять ставит машину под окнами, про то, что дочь звонила, и про то, что завтра с утра холодно.
Раньше мне это казалось нормальным. Ну а что говорить, когда всё сказано. А в тот вечер я сидела на диване и слушала, что у нас в доме происходит, со стороны. И ничего не происходило. Совсем ничего.
На следующий день я не выдержала и позвонила Даше.
– Мам, ты чего? – дочь сразу услышала. – Голос какой-то.
– Ничего. Приезжай в субботу, я пирог сделаю.
– Соньку привезти?
– Привози.
Дочка приехала в субботу днём, с внучкой и сумкой яблок. Они разделись, Соня сразу убежала в комнату, где лежали старые кубики, а Даша осталась на кухне резать яблоки.
– Ну, говори.
Я рассказала. Она поставила нож, вытерла руки о полотенце и села.
– Он что, это всерьёз? В шестьдесят пять лет? Куда он собрался?
– Я не знаю. Говорит, комната.
– Это у него временное, – сказала Даша. – У всех мужчин в этом возрасте бывает. Ему просто скучно стало. Ты не пускай. Куда он денется.
Мне от этих слов стало легче, и в то же время неприятно. Выходило, что я могла кого-то ‘не пустить’, как не пускают в дом собаку.
Вечером Даша пошла к отцу в комнату. Я не подслушивала, но дверь у нас в квартире старая, и я как раз мыла посуду у самой стены. Слов было не разобрать, только голоса. Дашин – громкий, требовательный. Его – ровный. Потом Даша вышла на кухню и сказала:
– Мам, он серьёзно.
– Я знаю.
– Он мне сказал, что ты его двадцать лет всё время поправляешь.
– Я ему не читаю замечаний.
– Я так и сказала. А он спросил, помню ли я, как он в прошлом году купил не те шурупы, и как ты об этом говорила. Я не помню. А он помнит. Он, мам, вообще всё помнит. У него там целый список.
Я села и посмотрела на пирог. Он удался, с яблоками и корицей, стоял на столе румяный, как с картинки. А я думала: зачем я его пекла? Я же знала, что разговор будет не про пирог.
С Дашей мы в тот вечер больше не говорили. Она уехала с Соней, а я пошла к Клаве, соседке с третьего подъезда, с которой мы дружим лет двадцать пять.
Клава выслушала и вынесла свой вывод сразу, как только я дошла до слова ‘комната’.
– Ты, Нина, зря так. Он что, квартиру тебе оставить хочет? Он себе квартиру снимет, там всё себе оборудует, а ты тут сиди и старей одна. Знаю я эти комнаты. У них хозяйки такие же одинокие.
– Клава, ну какая хозяйка.
– А вот увидишь. Я тебе так скажу: не пускай. Говори, плачь, к дочери подключи. Мужчина в шестьдесят пять из дома уходит – это не от спокойной жизни.
Спорить я не стала. Пошла домой, а на душе было пусто. Потому что Клава говорила то же, что Даша, и обе они были уверены, что я могу его удержать. А я почему-то была уверена в обратном.
Через неделю он сказал, что нашёл комнату и в воскресенье собирается посмотреть окончательно. Я спросила, где. Он сказал адрес, это была старая пятиэтажка на другой стороне улицы, три остановки от типографии.
– Я с тобой поеду.
Он удивился. Правда удивился, я это видела по лицу, потому что он на секунду даже забыл, что хотел быть спокойным.
– Зачем?
– Затем, что я хочу посмотреть, куда ты собираешься.
В воскресенье мы поехали вместе. Я оделась, как на выход, в пальто, которое он мне купил на юбилей, и мы всю дорогу молчали. В автобусе я держалась за поручень и думала, что вот так же мы ездили когда-то в кино, и он всю дорогу рассказывал что-то про печатный цех.
Хозяйку звали Зоя. Ей было под семьдесят, жила она одна в двухкомнатной квартире, и одну комнату сдавала. В прихожей мы разулись, и Зоя провела нас в комнату. Комната оказалась небольшой, метров десять, с окном во двор, с кроватью, столом, шкафом и старым ковром на стене. На ковре были вытканы олени. Всё было чисто, обыкновенно, ничего страшного.
Я стояла в дверях, а Анатолий ходил по комнате и трогал углы: раму, батарею, выключатель у двери. Он смотрел на батарею так, как если бы от неё зависела вся его дальнейшая жизнь.
– Зимой тут тепло, – сказала Зоя. – Я уж не первый год сдаю, до меня ещё сдавали.
Я спросила про кухню. Кухня была общая, маленькая, с одной плитой и одним столом. И я подумала: значит, он будет есть на этой кухне, рядом с чужой женщиной, и разговаривать с ней про погоду, а со мной – раз в неделю по телефону.
На улице я всё-таки спросила про деньги. Он назвал. Я прикинула в уме: комната, свет, дорога, обеды. От его получки останется совсем немного, а пенсия у него была небольшая, он продолжал работать, потому что в типографии его держали. Я сказала:
– Ты посчитал? У тебя на сапоги не останется.
– Я посчитал, – сказал он. – Мне много не надо.
– Я тебе не дам денег, – сказала я. И тут же поняла, что сказала не то. Что я имела в виду не это, а то, что мне страшно, и что я не знаю, как это всё будет, и что мне уже шестьдесят один год, и я не умею жить одна, я никогда не жила одна.
Он не обиделся.
– Я и не прошу.
Переезд был в субботу. Собирал он сам, я не лезла. Взял две сумки, старый чемодан, инструменты в деревянном ящике, зимние сапоги, две рубашки, свитер, который я ему связала пять лет назад. Свитер он положил в чемодан отдельно, свернул аккуратно, и я это заметила и ничего не сказала.
Даша приехала утром, мрачная, и всё порывалась что-то сказать. Он её обнял и сказал:
– Даш, не начинай.
Она заплакала и ушла на кухню. А я стояла в прихожей и смотрела на его куртку на крюке. Куртка была ещё тут, а человек уже наполовину ушёл.
Он позвал на помощь Гришу, своего напарника. Гриша был большой, шумный, лет пятидесяти, в кепке, и он один занёс чемодан вниз, пока Анатолий спускался с сумками. Гриша со мной поздоровался за руку и сказал:
– Нина, вы не переживайте. Он у нас человек серьёзный. Если что, я за ним присмотрю.
Я кивнула. Мне хотелось спросить у Гриши, знает ли он что-нибудь. Но я не спросила, потому что понимала: он знает ровно столько, сколько ему сказали, и врать он не станет, а правды всё равно не скажет.
Когда за ними закрылась дверь, я пошла в комнату и села на диван. В комнате стало просторнее. Я просидела так, наверное, час, потом встала и пошла на кухню, поставила чайник, заварила чай. Села. Выпила. Помыла чашку. И только тогда до меня дошло, что в доме не будет слышно, как он ночью ходит на кухню пить воду, и не будет слышно, как он утром собирается на смену.
Первую неделю я не могла спать. Просыпалась в четыре и лежала, прислушивалась. В доме было тихо. Раньше я на эту тишину не обращала внимания, а теперь она была как пустая комната, в которую я всё время заглядываю.
Потом я стала замечать за собой странное. Я перестала вздыхать. Вот буквально: за день я ни разу не вздохнула. Мне не надо было думать, взял ли он зонт, поел ли, не забыл ли ключи. Мне не надо было напоминать про его дела, про то, что ему нельзя поднимать тяжёлое. Я осталась одна со своим собственным временем, и оно оказалось очень длинным.
И от этого мне стало стыдно. Выходило, что я порадовалась тому, что он ушёл. Я даже Клаве об этом говорить не стала. Клава приходила, садилась и начинала:
– Ну что, вернулся?
– Нет.
– Ну и сиди. Сама виновата. Не надо было пускать.
Я слушала и молчала. Потом один раз сказала:
– Клава, а если ему правда тяжело?
– Тяжело ему, – фыркнула она. – Ему тяжело! А тебе не тяжело?
Тяжело, подумала я. Только по-другому.
Через неделю, в воскресенье, он позвонил и спросил, можно ли прийти на обед. Я сказала: приходи. Приготовила обед. Он пришёл в час, с пакетом, в котором были апельсины и коробка конфет. Разделся, повесил куртку на крюк. Конфеты он покупал в последний раз, когда Даша ещё в школе училась. Я поставила конфеты на стол и не стала спрашивать зачем.
Обед прошёл хорошо. Я не ожидала. Мы ели, и он рассказывал, как у них в цеху сломалась машина и как Гриша полдня с ней возился, и как новый мастер ничего не понимает в бумаге. Я рассказывала про сад, про детей, про то, что заведующая снова уходит и что мне предлагают подменить её до Нового года. Он слушал и кивал, а потом спросил:
– Ты согласишься?
– Не знаю. Сил много надо.
– Соглашайся, – сказал он. – Ты с ними хорошо умеешь.
Я посмотрела на него. За сорок лет он мне, кажется, ни разу не сказал, что я что-то умею хорошо.
После обеда он помог мне вынести коробки на балкон, потому что я уже неделю собиралась разобрать старые вещи, и в одиночку было тяжело. Мы вынесли восемь коробок, он вспотел, я дала ему полотенце. Он вытер лицо и сказал:
– Ну, я пойду.
Я не стала его задерживать. Он оделся, снял куртку с крюка. Я смотрела, как он её надевает, и мне показалось, что сидит она уже не так, как раньше. Он попрощался и ушёл. Я постояла в прихожей, потом вернулась на кухню, убрала со стола. Апельсины я положила в вазу, конфеты поставила в шкаф.
Вечером позвонила Даша.
– Мам, он приходил?
– Приходил.
– И что?
– Ничего. Обед был.
– То есть получается, вы и не расходились?
– Даш, – сказала я. – Мы расходились. Просто по-другому.
Я не стала ей объяснять. Да и что объяснять, если я сама ещё не понимала.
Прошло два месяца. Он приходит по воскресеньям, иногда звонит в среду. Мы говорим по телефону минут десять, про Соню, про сад, про то, что в доме опять меняют трубы в подвале. Ни разу он не сказал мне: ‘верни меня’ или ‘я передумал’. И я ни разу не сказала: ‘возвращайся’. Мы оба это знаем и оба молчим, и это молчание не то, что было раньше. Раньше молчание было пустое, а теперь оно чем-то заполнено.
Клава до сих пор говорит, что я неправильно себя веду. Что надо было удерживать. Что женщина в моём возрасте не может так просто взять и отпустить мужа. Даша сначала злилась на отца, потом перестала. Один раз сказала:
– Мам, а тебе как лучше?
Я задумалась и не ответила. Потому что честно – лучше. Но сказать это дочери я не смогла. Слишком это звучало странно: шестьдесят один год, сорок лет брака, а мне лучше.
А потом был вечер, который я запомнила. Он пришёл в воскресенье, мы пообедали, он сидел на диване, и мы разговорились про его отца. Про то, как тот в своё время тоже уходил из дома, только к другой женщине, и как Анатолий его не понял. Он говорил спокойно и не жаловался. И я поняла, что слушаю его, как слушают человека, а не как слушают мужа, за которого отвечаешь.
Он ушёл в шесть. Я закрыла за ним дверь, прошла в комнату и остановилась у окна. На улице шёл мокрый снег, во дворе кто-то выгуливал собаку, у подъезда горел фонарь. И я поймала себя на мысли, что мне не страшно. Я не жду, что он вернётся, и не боюсь, что не вернётся. Я просто знаю, что в следующее воскресенье в час дня он придёт и принесёт апельсины.
И вот что я про это думаю, когда остаюсь одна на кухне со своим чаем. Сорок лет я считала, что семья – это когда люди живут вместе. Что если крыша одна, то и всё остальное приложится. А вышло так, что крыша одна была, а близости не было. Мы просто привыкли друг к другу, как привыкают к шуму на улице за окном: пока не выключишь, не поймёшь, что это был шум, а не тишина.
Только я всё равно не знаю, правильно ли мы сделали. И никто мне этого не скажет – ни Даша, ни Клава, ни сам Анатолий, который в шестьдесят пять лет ушёл в комнату с ковром и оленями, чтобы там жить одному и приходить ко мне по воскресеньям. Неужели то, что мы не выдержали одной крыши, действительно значит, что мы не выдержали друг друга?
«Никакой операции нет, твоя мать здорова!» — сказала я мужу перед самой продажей нашей квартиры за полтора миллиона