Я вытирал руки о полотенце, когда в прихожей уже топали, снимая обувь. Нина Аркадьевна, тёща, всегда приходила первой – ей надо было всё проверить, посмотреть, как накрыто, и обязательно заглянуть в кастрюли. Я знал этот её обычай лет двадцать и уже привык.
Кира в это время заканчивала накрывать на стол в гостиной – я слышал, как звенят тарелки. Она достала праздничную посуду, хотя обычно обходилась обычной. Сегодня был день рождения её матери, и Кира решила, что можно.
Я доделывал горячее. Кира попросила взять его на себя, потому что ей надо было успеть привести себя в порядок. Я не спорил. В последнее время я вообще старался не спорить – понял, что это бесполезно.
Кира зашла на кухню – взять салфетки. Она была в новом платье, которое я раньше не видел. Я не спросил, когда она его купила. Раньше спросил бы.
– Как горячее?
– Готово.
– Хорошо. Мама уже едет.
Она ушла. Я посмотрел ей вслед.
Нина Аркадьевна вошла на кухню, огляделась и осталась довольна.
– Семён, не подгорит?
– Не подгорит, Нина Аркадьевна. Я слежу.
Она кивнула и ушла в гостиную. Я услышал, как она здоровается с Кирой – они говорили быстро, перебивая друг друга, как всегда. Я не вслушивался. Мне надо было вынуть противень.
Потом пришли остальные. Геннадий Валерьевич, тесть, принёс подарок – он всегда покупал подарки в одном и том же месте, у метро. Вика, сестра Киры, пришла с мужем Кириллом. Они принесли цветы и коробку. Родион, мой брат, с женой Ульяной – они опоздали на полчаса, как всегда, но принесли большое угощение. Регина, тётя Киры, пришла с мужем Эдуардом и сыном Лёней. Лёня был двоюродным братом Киры, он работал в строительной фирме и всегда говорил об этом с гордостью.
Всего за столом оказалось одиннадцать человек. Я сидел во главе стола, Кира – напротив. Так у нас было заведено.
Вечер шёл обычно. Мы ели, разговаривали, вспоминали что-то. Нина Аркадьевна рассказывала про свою дачу, Геннадий Валерьевич молчал и улыбался. Вика с Кириллом обсуждали, куда поехать летом. Родион с Ульяной говорили о своей машине. Лёня что-то рассказывал про свою работу.
А потом Кира встала.
Она стояла со стаканом воды в руке и попросила тишины. Все замолчали. Я подумал, что она хочет сказать что-то о матери. Она и сказала – сначала. Что-то про то, что мама всегда её поддерживала, что она благодарна ей за всё. Нина Аркадьевна прослезилась. Геннадий Валерьевич закивал.
А потом Кира поставила стакан и сказала:
– Я должна ещё кое-что сказать. Пока все здесь.
Она помолчала. Я смотрел на неё и не понимал, что происходит. Она была спокойна. Слишком спокойна.
– Я ухожу от Семёна.
Стало тихо. В кухне капала вода из крана. Я недавно менял прокладку, но она всё равно капала – руки не доходили.
– Я давно хотела сказать. Я не могу больше. Я двадцать лет жила не своей жизнью. Я делала всё для семьи, для него, а себя потеряла. Я больше так не могу. Я встретила человека, с которым чувствую себя живой. Я не буду называть его имя – это никого не касается. Но я ухожу. Я подаю на развод.
Она сказала это и посмотрела на меня. Прямо. Не отводя глаз.
Я не пошевелился.
Нина Аркадьевна первая пришла в себя. Она встала, подошла к дочери и обняла её.
– Ну наконец-то. Я давно говорила, что так нельзя. Ты молодец, что решилась.
Геннадий Валерьевич молчал. Он смотрел в стол и не поднимал глаз.
Вика подошла к сестре и что-то зашептала ей на ухо. Кирилл смотрел в сторону. Родион смотрел на меня – я видел, что он не знает, что делать. Ульяна сидела, не поднимая глаз. Регина что-то говорила Эдуарду, но я не слышал. Лёня смотрел на всех, не понимая.
А Кира стояла в центре и ждала. Я понял, что она ждёт от меня. Что я встану, начну кричать, оправдываться, что-то доказывать. Или что я заплачу. Или что я уйду. Она готовилась к этому. Она всё продумала.
Я не стал.
Я сидел и смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на стол. На тарелки, на посуду, на стол, который ещё не убрали. На стаканы, которые она достала. Я подумал: интересно, она специально выбрала день рождения матери, чтобы сделать это при всех? Чтобы я не мог ответить? Чтобы все видели, какой я?
Я не знал ответа.
Я встал. Все напряглись. Кира чуть отступила. Я не смотрел на неё. Я пошёл в кабинет – маленькую комнату, где я работал с документами. Там стоял письменный стол, который я сделал сам ещё лет десять назад. В нижнем ящике лежала папка.
Я вернулся в гостиную с папкой в руках.
– Хорошо, – сказал я. – Я не буду спорить.
Кира моргнула. Она не ожидала этих слов.
– Я не буду ничего говорить про тебя. И про него не буду. Это твоё дело. Но прежде чем ты уйдёшь, я хочу показать одну вещь.
Я открыл папку и достал несколько листов.
– Вот выписка по ипотеке. С марта позапрошлого года я платил один. Ты перестала платить, я не говорил ничего, потому что ты сказала, что тебе нужны деньги на себя. Я согласился.
Я положил лист на стол. Нина Аркадьевна посмотрела на него, потом на меня. Она не понимала.
– Вот договор на ремонт кухни. Я оплатил всё – материалы и работу. Ты сказала, что это мой подарок тебе. Хорошо. Пусть будет подарок. Но это было два года назад. И с тех пор кухня – единственное, что в этом доме изменилось к лучшему.
Я положил второй лист.
– Вот кредитный договор. Я взял кредит, чтобы ты могла пойти на курсы. Ты хотела заниматься флористикой. Я не возражал. Я выплатил этот кредит. Ты бросила курсы через два месяца.
Я положил третий лист.
– Вот чеки на ремонт твоей машины. Я оплатил. И страховку тоже. И резину. Ты сказала, что потом отдашь. Я не напоминал.
Я закрыл папку и положил её на стол.
– Я не говорю, что я идеальный. Я много работал. Может, мало с тобой разговаривал. Может, не замечал чего-то. Но я не изменял. И я не врал. И я больше двух лет тянул всё на себе, потому что думал, что мы ещё вместе.
Я посмотрел на Киру. Она стояла бледная. Она не ожидала этого. Она готовилась к скандалу, к слезам, к уговорам. Она не готовилась к документам.
– Я не буду тебя удерживать. Ты свободна. Но я хочу, чтобы все здесь знали: я не выгонял тебя. Я не делал ничего плохого. Я просто работал. И если ты уходишь – это твой выбор. Не мой.
Я сел обратно за стол.
Тишина стала тяжёлой.
Нина Аркадьевна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Геннадий Валерьевич положил руку ей на плечо. Она замолчала. Вика смотрела на Киру и не узнавала её. Кирилл отвёл взгляд. Родион смотрел на меня с уважением – я это видел. Ульяна тихо сказала: ‘Семён, прости’. Регина что-то шептала Эдуарду. Лёня сидел и не двигался.
Кира стояла. Потом села. Она не ушла. Она не сказала больше ни слова.
Мы сидели так минут пять. Потом Нина Аркадьевна встала и начала собирать тарелки. Геннадий Валерьевич помогал ей. Вика с Кириллом тоже встали. Родион подошёл ко мне и молча сжал плечо. Лёня сказал: ‘Семён, я не знал’. Я кивнул.
Гости начали расходиться. Никто не сказал Кире ничего плохого. Но никто и не поддержал её больше. Она стояла в коридоре, когда они одевались. Она смотрела на них и, наверное, ждала, что кто-то скажет: ‘Ты правильно делаешь’. Но никто не сказал.
Когда все ушли, мы остались вдвоём.
Она стояла в гостиной. Я стоял в дверях.
– Ты специально?
– Что специально?
– Ты специально всё это хранил? Чтобы показать при всех?
– Я не хранил. Я просто не выбрасывал. Я мастер. Я привык хранить документы. Ты знала это.
– Ты меня унизил.
– Я тебя не унижал. Ты сама всё сказала. Я только показал, что было.
Она замолчала.
– Я не знала, что ты такой.
– Какой?
– Спокойный.
– Я не спокойный. Я просто устал.
Она ушла в спальню. Я остался в гостиной. Я сел на диван, который сам сделал. Я смотрел на стол, на котором остались грязные тарелки. Я не стал убирать. Я сидел и думал.
Я думал о том, что двадцать лет – это много. И что я не знаю, когда всё сломалось. Может, когда она перестала платить за ипотеку. Может, когда бросила курсы. Может, когда я перестал спрашивать, как у неё дела. Я не знал.
Я знал только одно: я не врал. И не изменял. И не буду.
На следующее утро она уехала. Я помог ей вынести вещи. Она не сказала ‘прости’. Я не сказал ‘прощай’. Она уехала на своей машине, которую я ремонтировал. Я стоял у окна и смотрел, как она выезжает со двора.
Потом я пошёл в мастерскую. У меня был заказ – кухня для одной семьи. Я работал до вечера. Руки делали, голова думала. Я не плакал. Я просто работал.
Через неделю позвонил Родион.
– Ты как?
– Нормально.
– Она подала на развод?
– Пока нет. Но подаст.
– Ты не хочешь поговорить?
– Не хочу.
– Ладно. Я рядом.
Я повесил трубку. Я не хотел говорить. Я хотел работать.
Через две недели после того, как Кира уехала, Родион пришёл в мастерскую. Я не ждал его. Он редко заходил – у него была своя жизнь, своя работа, свои дела. Но в тот день он пришёл.
Я стоял у верстака и строгал доску. Он вошёл, осмотрелся, сел на табурет у двери.
– Работаешь?
– Работаю.
– Я не помешаю?
– Нет.
Он молчал. Я продолжал строгать. Я знал, что он пришёл не просто так. Родион никогда не приходил просто так.
– Ты знал про неё?
– Знал.
– Давно?
– Полгода.
– И молчал?
– А что я должен был делать? Кричать? Скандалить?
– Не знаю. Но ты мог сказать мне.
– Зачем? Чтобы ты тоже мучился?
Он замолчал. Потом сказал:
– Ты неправильно поступил. Надо было сразу сказать. Не ждать, пока она сама всё скажет.
– Может, и неправильно. Но я не хотел, чтобы это было при всех. Я хотел, чтобы она сама решила. Я ждал.
– Чего?
– Что она одумается. Или что она скажет мне наедине. Но она выбрала другой путь.
Родион покачал головой.
– Она тебя не жалела.
– Я знаю.
– А ты её пожалел. Не назвал его имя. Не сказал, кто он.
– Я не хотел грязи.
– Ты и не стал. Ты просто не хотел, чтобы её родня знала, к кому именно она ушла. Ты её прикрыл.
– Может, и прикрыл. Но я не хотел грязи. Хотел, чтобы это было правдой. Без вранья.
Родион долго молчал. Потом встал.
– Ты странный человек, Семён. Я бы так не смог.
– Я тоже не смог. Но пришлось.
Он ушёл. Я остался. Я продолжал строгать. Доска была ровная. Я делал стол.
Через месяц пришло письмо из суда. Она подала на развод и раздел имущества. Квартира была куплена в браке, в совместной собственности. Она хотела половину. Я не возражал. Я знал, что по закону она имеет право. Я не стал бороться. Мы договорились, что квартира остаётся мне, а я выплачиваю ей её долю. Я не хотел ничего делить. Я хотел, чтобы это закончилось.
Суд прошёл быстро. Мы не спорили. Судья спросила, есть ли у нас претензии друг к другу. Я сказал нет. Она сказала нет. Нас развели.
После суда она подошла ко мне.
– Семён.
– Что?
– Ты знал?
– О чём?
– О нём. Ты знал, кто он?
– Знал.
– Откуда?
– Неважно.
– Ты не скажешь?
– Не скажу. Это твоя жизнь. Мне она больше не интересна.
Она посмотрела на меня. Я не знаю, что она хотела увидеть. Может, злость. Может, боль. Но я ничего не чувствовал. Я просто устал.
Я ушёл. Я не оглянулся.
Ещё через месяц позвонила Нина Аркадьевна. Я не ждал звонка. Я вообще не думал, что она позвонит.
– Семён?
– Да, Нина Аркадьевна.
– Я хотела сказать… Я не знала. Про ипотеку. Про кухню. Про курсы. Я не знала, что ты всё это тянул.
– Это неважно.
– Важно. Я тогда, на дне рождения, подумала, что ты… что ты просто молчишь. Что ты смирился. А ты не смирился. Ты просто не хотел скандала.
– Я не хотел, чтобы это было при всех. Но она хотела.
– Я знаю. Я потом с ней говорила. Она сказала, что не ожидала от тебя такого.
– Чего?
– Что ты не будешь кричать. Что ты просто покажешь бумаги.
– Я не умею кричать. Я умею работать.
Нина Аркадьевна помолчала.
– Ты не держи на меня зла.
– Я не держу.
– Я её мать. Я должна была её поддержать.
– Вы и поддержали.
– Я теперь не знаю, правильно ли.
– Это уже неважно. Всё прошло.
– Ты хороший человек, Семён. Я это всегда знала. Просто… она не захотела.
– Она захотела другого. Это её право.
– Ты не злишься?
– Нет. Я устал.
Она попрощалась. Я повесил трубку. Я не знал, зачем она звонила. Может, хотела оправдаться. Может, хотела услышать, что я не виню её. Я не винил. Я вообще ничего не чувствовал.
Прошло полгода. Я живу один. Квартира осталась мне – я выплатил ей её долю. Я не знаю, где она. Я не спрашиваю. Родион иногда говорит, что видел её где-то, но я не слушаю. Мне не интересно.
Я работаю. У меня много заказов. Я сделал новую кухню для одной семьи, потом шкаф для другой. Я не думаю о ней. Почти.
Иногда я вспоминаю тот вечер. Как она стояла со стаканом в руке. Как все смотрели на меня. Как я пошёл за папкой. Я не жалею. Я сделал то, что должен был сделать. Я не стал кричать. Я не стал унижать её в ответ. Я просто показал правду.
Но иногда я думаю: а может, не надо было? Может, надо было просто встать и уйти? Не показывать документы, не говорить ничего, просто уйти и оставить её с её правдой?
Я не знаю.
Я знаю только, что после того вечера никто из её родни не сказал мне ни одного плохого слова. Нина Аркадьевна перестала мне звонить. Но она и не сказала ничего плохого. Геннадий Валерьевич при встрече кивает. Вика не смотрит в мою сторону. Регина один раз сказала: ‘Ты был прав’. Я не ответил.
А Кира… Я не знаю, что с ней. И не хочу знать.
Я сижу в мастерской. Пахнет деревом и лаком. Я делаю стол. Большой, дубовый. Для одной семьи, которая хочет, чтобы стол стоял в гостиной и собирал вокруг себя людей. Я думаю о том, что этот стол будет стоять много лет. За ним будут есть, разговаривать, смеяться. Может, за ним тоже кто-то скажет что-то важное. Может, кто-то встанет и скажет: ‘Я ухожу’.
Я не знаю.
Я просто делаю свою работу.
Но я часто думаю: если бы я тогда, в тот вечер, не пошёл за папкой, а просто встал и ушёл – что было бы? Она бы осталась с чувством, что она права? Что она ушла от человека, который её не понимал? Что она героиня? Или она бы всё равно поняла, что что-то не так?
Я не знаю.
Когда наглая родня мужа приехала на юбилей, Яна преподала им урок при их же друзьях