В первый день после выхода на пенсию я проснулся в шесть утра и не знал, куда себя деть. Тася ещё спала. Я лежал, слушал, как она дышит, и понял, что этот звук меня раздражает. Раньше я уходил в цех к семи, и её дыхание было просто фоном, частью утра. Теперь оно стало главным. Я встал, оделся, вышел на кухню. Включил чайник.
Тася пришла через десять минут – в халате, с заспанным лицом. Молча взяла тряпку и начала вытирать стол, хотя стол был чистый. Я смотрел, как она двигается, и во мне поднималось недовольство. За тридцать лет брака я привык видеть её утром мельком: она ещё спала, я сам заваривал чай, ел что-нибудь и уходил. Теперь мы оказались в одной квартире без всякого расписания. И это расписание, как выяснилось, держало нас в рамках.
– Ты бы сел, – сказала она. – Чайник вскипел.
Я налил себе чай, сел. Она осталась стоять у плиты, хотя готовить было нечего. Я хотел почитать газету, но газету мы не покупаем уже года три. Взял телефон, начал листать новости. Тася включила радио – тихо, но в тишине кухни оно казалось оглушительным. Я попросил сделать тише. Она убавила, но через минуту снова прибавила. Я сказал резче, чем хотел:
– Тася, я же просил.
Она посмотрела на меня с обидой. Выключила радио. И вышла. Я остался один. Допивал чай, чувствуя, что испортил утро. Но вместе с виной было и облегчение. Я всё-таки добился тишины.
Днём я решил разобрать антресоли. Там лежали старые инструменты, которые я собирал годами. Тася в это время стирала. Машинка гудела, вода шумела, и я не мог сосредоточиться. Я вышел в коридор, сказал, чтобы она предупредила, когда закончит. Она ответила:
– Я не знала, что ты дома чем-то занят.
– Я всегда чем-то занят, – сказал я. – Просто раньше меня не было.
Она ничего не ответила. Ушла в спальню. Я вернулся к антресолям, но настроение пропало. Инструменты казались ненужными. Я закрыл дверцу антресоли и пошёл в комнату. Сел в кресло. В комнате было тихо, но эта тишина давила. Я понял, что жду, когда она закончит, чтобы можно было выйти на кухню и снова начать раздражаться. Это был замкнутый круг.
К вечеру мы оба устали. Она села напротив меня в гостиной, включила телевизор. Я читал в телефоне. Она спросила:
– Ты не хочешь посмотреть со мной?
– Не хочу. Я не люблю эти сериалы.
– Ты даже не знаешь, что там.
– Мне неинтересно.
Она выключила телевизор. Встала. И сказала:
– Знаешь, я тоже устала. Мы целый день мешаем друг другу. Ты не находишь себе места, я не знаю, куда от тебя деться. Может, нам разойтись по разным комнатам?
Я молчал. Она продолжила:
– Ты можешь занять маленькую комнату. Там диван, стол. Я останусь в спальне. Будем пересекаться на кухне по очереди. Утром – ты, вечером – я. Или наоборот. Так будет легче.
Я согласился. Мне показалось, что это выход. Мы даже составили расписание: кто когда готовит, кто когда моет посуду, кто когда смотрит телевизор. Всё по-честному. Я перебрался в маленькую комнату. Там было тесно, но уютно по-своему. Я поставил свои книги, разложил на столе бумаги и инструменты. Тася осталась в спальне. Первые два дня я чувствовал себя свободным. Мог встать в шесть, не боясь разбудить. Мог слушать радио сколько хочу. Мог есть, когда захочу. Но свобода быстро стала пустой.
На третий день я обнаружил, что Тася переставила кастрюли на кухне. Теперь они стояли не там, где я привык. Я не мог найти крышку. Разнервничался, пошёл к ней. Она сказала:
– Я не знала, что ты пользуешься этой кастрюлей. Ты же теперь готовишь отдельно.
– Я готовлю отдельно, но кастрюли общие.
– Хорошо, я верну на место.
Она вернула. Но неприятно было всё равно. Я понял, что мы начинаем делить не только комнаты, но и вещи. Это было неприятно.
Через неделю я заметил, что Тася стала другой. Она больше не заходила ко мне просто так. Не спрашивала, как дела. Она ходила по квартире тихо. Иногда я слышал, как она напевала что-то в спальне. Раньше я бы не обратил внимания. Теперь я прислушивался. И понимал, что не знаю этих песен. Она пела что-то из молодости, но я не помнил, чтобы она пела раньше. Я вообще не знал, что она поёт.
Однажды я зашёл на кухню, когда там была она. Она пила чай с сушками. Я хотел взять чайник, но он был пустой. Я сказал:
– Ты не оставила мне кипятка.
– Извини, – сказала она. – Я думала, ты пьёшь кофе.
– Я пью чай.
– Раньше ты пил кофе.
– Раньше я пил кофе на работе. Дома я обычно пью чай, просто завтраком занимался сам, пока ты спала.
Она посмотрела на меня с интересом, как на незнакомого. И это было обидно. Мы прожили тридцать лет, а она не знала, что я пью чай дома. Я тоже не знал, что она пьёт с сушками. Раньше я не обращал внимания.
Я вышел на балкон. Там было прохладно. Просто стоял и смотрел на двор. Во дворе гуляли молодые мамы с колясками. Я подумал, что мы с Таисей тоже когда-то гуляли с сыном. Сын вырос, уехал. Теперь мы остались вдвоём. И оказалось, что вдвоём мы не умеем. Мы умели только утром и вечером. Всё остальное время мы были заняты работой, домом, ребёнком. А теперь работы нет, сын вырос и уехал. Остались только мы. И мы не знаем, что с этим делать.
Я вернулся в комнату. Взял книгу. Но не читалось. Я слышал, как Тася моет посуду. Звук воды раздражал. Я закрыл дверь. Стало тише. Но раздражение осталось. Оно было не на неё. На себя. Я не знал, как наладить жизнь дальше.
На следующий день я пошёл в гараж. У меня есть старый гараж, доставшийся от отца. Там я держу верстак, инструменты. Раньше я заходил туда по выходным. Теперь мог ходить каждый день. Я пришёл, открыл дверь. В гараже пахло пылью и машинным маслом. Я сел на табурет. Взял в руки рубанок. Лезвие было тупое. Я начал точить. Это заняло час. Я увлёкся. Впервые за неделю я не думал о Тасе. Я думал о дереве, о лезвии, о том, как правильно держать. Когда я закончил, лезвие стало острым. Я провёл рубанком по дощечке. Стружка снялась тонкая, завилась. Я почувствовал удовольствие. Такое же, как на работе, когда деталь выходила по размеру. Я понял, что могу здесь работать. Могу приходить сюда утром и уходить вечером. Как на службу. Но это было не то. Я не хотел делать вид. Я хотел жить.
Дома меня ждала Тася. Она сидела в гостиной. На столе лежали два письма. Она сказала:
– Пришло из социальной службы. Тебе и мне. Надо заполнить заявления.
Я сел. Взял письмо. Там были заявления, которые нужно было отнести. Я спросил:
– Ты не могла сама?
– Там нужна твоя подпись.
Я подписал. Она убрала письма. И сказала:
– Я хочу поговорить.
Я напрягся. Она продолжила:
– Мы так больше не можем. Мы живём как соседи. Я не знаю, что ты думаешь. Ты не знаешь, что я чувствую. Мы договорились о комнатах, но это не решило проблему. Мы просто спрятались.
– А что ты предлагаешь? – спросил я.
– Не знаю. Но так плохо. Я слышу, как ты ходишь по комнате. Ты слышишь, как я кашляю. Мы всё слышим, но не разговариваем. Это хуже, чем ссоры.
Я молчал. Она была права. Я тоже это чувствовал. Но не знал, как выйти. Я сказал:
– Может, нам нужно какое-то время? Привыкнуть.
– Сколько? – спросила она. – Год? Два? Мы уже привыкли за тридцать лет. Только к другому.
Я не ответил. Она встала и ушла в спальню. Я остался в гостиной. Смотрел в телевизор, но не видел. Думал. О том, что мы действительно не знаем друг друга. Я не знал, что она поёт. Она не знала, что я пью чай. Это были мелочи. Но из них состояла жизнь. Мы не замечали многого. Или были заняты работой.
Ночью я не спал. Встал, пошёл на кухню. Выпил воды. Услышал, как в спальне Тася тоже не спит. Она ходила. Я постучал. Она открыла. Я сказал:
– Может, завтра вместе позавтракаем?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
– Давай.
Утром мы сели за стол. Я сварил кашу. Она нарезала хлеб. Мы ели молча. Но это молчание было другим. Не злым. Просто молчанием. Я спросил:
– Ты почему раньше не говорила, что поёшь?
Она удивилась:
– Я и сейчас пою. Только ты не слышишь.
– Я слышу. Но не знал, что ты поёшь.
– Ты много чего не знаешь, – сказала она. – Я тоже.
Мы доели. Я пошёл в гараж. Она осталась дома. Вечером я вернулся. Она спросила:
– Что делал?
– Точил рубанок.
– Получилось?
– Получилось.
Она кивнула. Я прошёл в свою комнату. Но дверь не закрыл. Оставил приоткрытой. Потом сел за стол. Взял лист бумаги. Написал: ‘Что я знаю о Тасе’. И стал вспоминать. Она любит сушки. Она поёт. Она смотрит сериалы, когда не знает, чем заняться. Она переставила кастрюли, потому что ей так удобнее. Она ходит тихо. Она рано просыпается. Она боится сквозняков. Я записал это. Потом перевернул лист. Написал: ‘Что Тася знает обо мне’. И понял, что список будет коротким. Я пью чай. Я люблю тишину. Я точу рубанки. Я не знаю, как наладить жизнь на пенсии.
Я отложил ручку. Вышел на кухню. Тася мыла посуду. Я сказал:
– Давай завтра сходим куда-нибудь.
Она обернулась:
– Куда?
– Не знаю. В парк. Или в кафе.
– В кафе? – она усмехнулась. – Ты никогда не звал меня в кафе.
– Вот поэтому и зову.
Она вытерла руки. Сказала:
– Хорошо.
Мы пошли в парк. Был выходной. Гуляли люди. Мы сели на скамейку. Смотрели на детей. Она сказала:
– Я думала, что после пенсии мы будем больше вместе. А получилось наоборот.
– Мы не умеем вместе, – сказал я. – Мы умеем по расписанию.
– Может, научимся?
– Не знаю. Но можно попробовать.
Мы просидели час. Говорили о сыне. О его работе. О том, что он давно не звонил. Потом пошли домой. Дома я не пошёл в свою комнату. Сел в гостиной. Она включила телевизор. Я не стал читать телефон. Просто смотрел. Сериал был несерьёзный. Но я смотрел. Она заметила:
– Ты же не любишь.
– Не люблю, – сказал я. – Но могу посидеть.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время. Я не знаю, станем ли мы другими. Наверное, я всё равно буду раздражаться, когда она включает радио. Она всё равно будет переставлять кастрюли. Но, может, это не так важно. Мы теперь хотя бы знаем, что не знаем друг друга. Это можно исправить. Не сразу.
Я не стал возвращаться в спальню. Мы так и остались в разных комнатах. Но дверь я больше не закрываю. И она не закрывает. Иногда мы пьём чай вместе. Иногда – отдельно. Я научился оставлять ей кипяток. Она научилась не переставлять кастрюли. Это мелочи. Но из них теперь состоит наша жизнь. И я не знаю, правильно ли мы сделали, что разъехались по комнатам. Может, надо было терпеть. Может, надо было иначе. Но мы сделали так. И живём.
Ты постарела, — сказал муж и ушел к 25-летней. Через год он снова стоял у моей двери