Я открутил четвёртый саморез, и доска подалась – старая обшивка снимается легко, если её лет двадцать не трогали. Я поддел край монтировкой, отвёл в сторону и положил на траву рядом с тремя остальными. Четыре из двенадцати. На веранде у стены стояли четыре пачки утеплителя, привезённые из города в пятницу вечером, банка пропитки и коробка с дверными петлями. Новые доски я ещё в пятницу сложил в сарае. Пропитку собирался открывать не раньше вторника, а петли – числа десятого, когда дойдёт до двери.
За забором загудел мотор. Потом второй, со стороны проулка.
Я выпрямился, вытер ладони о штаны и пошёл к калитке.
Первой встала машина Кирилла. Следом, чуть отстав, подъехала Дашина, забитая доверху. Из первой уже выбиралась Ксюша, жена Кирилла, а с заднего сиденья сползал Тихон, их сын – в шортах и сандалиях не на ту ногу. Кирилл заглушил двигатель, вышел, потянулся.
– Пап, ты чего в такую рань?
– Семь утра, – сказал я.
– Вот я и говорю.
Ульяна, Дашина дочка, спала у Ксюши на руках, уткнувшись лицом в плечо. Даша вылезла из своей машины и сразу стала выгружать пакеты, не здороваясь, потому что руки были заняты. Нина выбралась последней, поправила ремень сумки и посмотрела на меня – ждала, что я что-то скажу первым.
– А чего не позвонили? – спросил я.
– Я говорила, – сказала Нина. – Ещё в среду говорила, что дети хотят на дачу.
– Ты говорила – на выходные.
– Ну, на неделю.
Я на неё посмотрел. Она не отводила глаз, и по лицу было видно, что она действительно говорила и действительно считала, что я понял. Может, и говорила. Я в среду вечером чинил стиральную машину соседу с третьего подъезда, вернулся в десятом часу, ел стоя, и всё, что мне в тот вечер сказали, прошло мимо.
– Ладно, – сказал я. – Заезжайте.
Кирилл хлопнул меня по плечу:
– Мы на неделю. Ты же всё равно тут.
Он сказал это просто, без задней мысли, как говорят очевидное. Я кивнул и пошёл открывать ворота.
—
Вещей было столько, что я не сразу понял, куда их девать. Сумки, пакеты, два надувных круга, ящик с продуктами, какая-то коробка с игрушками, отдельно – подушка Ульяны, без которой она не спит. Я таскал это в дом и на веранду, а веранда стояла наполовину разобранная, и в проёме, где сняты доски, была видна серая сухая обшивка, которую я собирался менять.
– Пётр Семёнович, а куда это? – Ксюша стояла с двумя пакетами.
– В комнату, где диван.
– Там пыльно.
– Там всегда пыльно, – сказал я. – Я собирался сегодня как раз.
Ксюша ничего не ответила и понесла пакеты в дом.
К десяти утра выяснилось, что спать негде. Раскладушки лежали в сарае, старый диван – в летней кухне, под чехлом, и его надо было вытащить, вынести, выбить, потому что он год простоял без дела. Я открыл сарай, вытащил раскладушки, потом взялся за диван. Кирилл подошёл, когда я уже тащил его через порог.
– Ой, пап, давай я.
Он взялся с другой стороны, и мы вдвоём вынесли диван на улицу. Кирилл сразу ушёл – Ульяна проснулась и ревела. Я выбил диван, протёр его тряпкой, потом собрал раскладушки, проверил, держат ли ноги. Одну пришлось подпереть бруском. К этому времени Даша уже кричала из летней кухни, что не работает выключатель.
Выключатель действительно не работал – контакт отошёл. Я снял крышку, подтянул винт, поставил обратно. Даша стояла рядом и держала фонарик в телефоне.
– Пап, ты гений.
– Тут делов на минуту.
– Всё равно.
Она ушла, а я постоял ещё немного, глядя на стену. За стеной был сарай, в сарае – проводка, которую я хотел перебрать в эти две недели, потому что старая, давно пора.
—
К обеду нужно было ставить стол. Я вытащил из сарая складной стол, две лавки, потом надул детский бассейн. Насос для бассейна я не взял, пришлось дуть ртом, и я дул его минут двадцать, сидя на корточках, а Ульяна ходила вокруг и спрашивала, скоро ли. Потом надо было налить в него воды. Шланг короткий, от колонки далеко, я натаскал шесть вёдер. Вёдра тяжёлые, вода плескалась на ноги.
– Дед, а можно я уже?
– Рано. Дно холодное.
– А теперь?
– Теперь тоже.
Пока я носил воду, Ксюша попросила посмотреть фен. Она достала его из сумки, протянула мне.
– Пётр Семёнович, перестал работать. Вы же мастер.
Я взял фен, покрутил в руках, включил в удлинитель – не гудит. Разбирать было негде, инструмент лежал в сарае, а в сарае было темно. Я сказал, что посмотрю вечером. Ксюша сказала: ‘Спасибо’, и было слышно, что она действительно благодарна и действительно уверена, что я посмотрю вечером, потому что я всегда смотрю.
Мясо они привезли уже замаринованное, в кастрюле. Я разжёг мангал, дождался, пока угли схватятся, и пожарил две партии. Когда садились за стол, я стоял у мангала, потому что ещё оставалось, и ел потом, когда все уже наелись. Посуду мыл тоже я – Нина с Дашей укладывали Ульяну, Ксюша сидела с Тихоном над каким-то заданием на лето, а Кирилл с кем-то говорил по телефону, ходил по участку и махал свободной рукой.
К семи вечера я сел на крыльцо.
—
Передо мной была веранда, на которой я снял четыре доски из двенадцати. Четыре доски лежали на траве. Утеплитель стоял у стены, нераспечатанный. Пропитка стояла рядом. Петли лежали в коробке.
У меня в отпуске было четырнадцать дней. На веранду я отводил четыре. На проводку в сарае – два. На водяной насос – день, потому что колодец глубокий, надо вытаскивать и смотреть. На пол в дальней комнате – три, там две доски прогнили, но если полезу, найду ещё. Между этим – поездка за материалом, потому что всего сразу не привезёшь.
За первый день отпуска я не продвинулся по списку. Четыре доски, снятые утром до их приезда, – и всё. Больше сегодня я не сделал ничего.
Вышла Нина, жена, села рядом на ступеньку.
– Ты чего как неродной сидишь?
– Устал.
– Ну, – сказала она. – Дети же приехали. Внуки. Ты посмотри, Тихон тебя весь день искал.
– Он меня нашёл. Мы с ним воду носили.
– Вот видишь.
Я молчал. Она тоже помолчала, потом сказала:
– Ты не рад, что ли?
Вот в чём было дело. Она спрашивала не про усталость, а рад ли я, что приехали дети. И если я скажу не так, выйдет, что я плохой отец и плохой дед. А я и сам к вечеру не понимал, где одно, где другое.
– Рад, – сказал я. – Я хотел веранду сделать.
– Сделаешь.
– Я две недели отпуска под неё брал.
– Ну и что, – сказала Нина. – Ты что, не успеешь?
Она встала и пошла в дом. Я остался сидеть.
—
В воскресенье я поднялся в половине седьмого. Взял инструмент, вышел, снял ещё две доски. Пятая и шестая пошли тяжелее, потому что под ними оказалась мокрая обрешётка, и я понял, что придётся менять не двенадцать досок, а больше.
В девять вышел Тихон, сонный, босиком, с удочкой, которая была длиннее его самого.
– Дед, пошли на пруд.
– Тихон, я работаю.
– Ну дед.
Он стоял и смотрел. Удочка у него качалась. Я подумал, что ему семь лет, что он приезжает раз в год и что если я сейчас скажу нет, он уйдёт и не заплачет, просто уйдёт, и это будет хуже, чем если бы заплакал. Я отложил молоток.
На пруду мы просидели два часа. Поймали трёх мелких плотвичек, которых Тихон выпустил, потому что ‘они маленькие’. Пока шли обратно, он рассказывал мне про какого-то мальчика из школы, который умеет свистеть двумя пальцами, и я слушал и кивал.
Домой вернулись к половине двенадцатого. Кирилл как раз собирался в магазин.
– Пап, ты со мной? Ты же знаешь, где тут нормальный магазин.
Я поехал. В магазине мы простояли в очереди, потом искали уголь, потом Кирилл вспомнил, что нужен хлеб, и мы вернулись в зал. Домой приехали к часу. К двум надо было кормить всех, потому что у Кирилла с Ксюшей была какая-то своя договорённость с детьми – то ли мороженое, то ли мультик, я уже не вникал. К четырём Тихон попросил достать ему велосипед с чердака. К пяти я сел.
Вечером Нина сказала:
– Завтра надо съездить в город, Ксюше по делам.
– Кто повезёт?
– Ты, кто же.
– А Кирилл?
– У Кирилла в городе встреча с мастером по ремонту, он давно её ждал, – сказала Нина. – Он в отпуске, ему тоже надо.
Я не стал спрашивать. Если начать, придётся договаривать до конца, а я не знал, что там, в конце.
—
В понедельник я не поехал.
Я встал в шесть, вышел на веранду, надел перчатки и начал обшивать заново. Отмерил, отрезал, приложил, прибил. Потом вторую. К девяти я прибил три доски, и это было больше, чем за два предыдущих дня.
В половине десятого вышла Ксюша, уже одетая.
– Пётр Семёнович, мы же в город.
– Я не поеду, – сказал я. – Мне надо веранду закрыть.
Она постояла.
– А как же?..
– Кирилл отвезёт. Или автобус, он в десять.
Ксюша ушла. Через пять минут вышел Кирилл, в шортах и футболке, с телефоном в руке.
– Пап, ну в чём проблема?
– Ни в чём. Я не могу ехать.
– Ты же всё равно тут. Тебе что, трудно?
Вот это ‘тебе что, трудно’ я слышал много раз. Так говорили соседи, когда приносили мне микроволновки и пылесосы. Так говорила Даша, когда привезла фен. Так говорили на работе, когда я в субботу выходил на подмену. Я никогда не отказывался, и из этого выросло, что я не могу отказаться, потому что тогда я плохой. И я стоял с молотком и понимал: если скажу ‘трудно’, выйдет мелко, а если правду – её надо объяснять, а объяснять нечего. Всё и так видно: четыре доски на траве и три новые на веранде.
– Трудно, – сказал я. – Мне надо успеть до конца отпуска.
Кирилл посмотрел на меня, потом на веранду, потом опять на меня.
– Пап. Давай я найму бригаду. За два дня всё сделают, я заплачу.
– Не надо бригаду.
– Почему?
– Потому что это моя веранда.
Он ничего не ответил и пошёл к машине. Я слышал, как он там что-то говорил Ксюше, тихо, и как она говорила ему в ответ, тоже тихо. Потом машина выехала за ворота.
—
Я работал до двух. Прибил ещё три доски – шесть всего. Спина к этому времени уже ничего не чувствовала, и я сел на ступеньку, потому что иначе пришлось бы лечь.
Обедать никто не позвал. Я зашёл на кухню, там на плите стояла кастрюля, я налил себе супа, поел стоя, потом вымыл за собой тарелку, потому что раковина была уже полная. Нина в это время была в комнате, я слышал, как она разговаривает с Ульяной.
Вечером вышел Кирилл. Я сидел на крыльце и разбирал фен – открутил ручку, вытащил моторчик. Он сел рядом.
– Я не знал, что ты торопишься, – сказал он.
– Я тороплюсь каждый раз.
– Ну, я думал – ты же в отпуске.
– Я в отпуске на веранду.
Мы помолчали. Он смотрел на четыре снятые доски на траве и на шесть новых, уже на месте.
– Я год не был в нормальном отпуске, – сказал он вдруг. – У меня десять дней. Мы хотели на море, посчитали, не вышло. Я думал – привезу их сюда, тут воздух, тут речка, Тихон весь год в городе. Я думал, ты обрадуешься.
– Я обрадовался.
– Не видно.
– Я обрадовался, – сказал я. – И я устал. Это разные вещи, Кирилл.
Он сидел и крутил в руках телефон. Потом сказал:
– А чего ты сразу не сказал?
– А чего ты сразу не спросил?
Он не ответил. Я тоже. Ответ у нас был одинаковый: оба не сказали. Он думал, что и так понятно. Я думал, что должен терпеть.
Он ушёл спать. Я дособрал фен, вставил ручку, включил в удлинитель. Фен загудел.
—
Во вторник утром, часов в восемь, на веранду пришёл Тихон. Молча. Взял с земли доску за край и потащил.
– Куда?
– Помогать.
– Тяжёлая.
– Я сильный.
Я дал ему молоток и коробку гвоздей, и он прибивал к обрезку фанеры что попало, пока я работал. Гвозди гнулись, он злился, я показывал, как держать. К десяти вышел Кирилл, постоял, потом молча взял вторую доску и поднёс. Мы прибили её вдвоём. Потом ещё одну.
К обеду пришла Нина и позвала:
– Хватит. Еда стынет.
Мы пошли. За столом было шумно, Ульяна стучала ложкой, Даша с кем-то созванивалась, Ксюша накладывала Тихону добавку. Кирилл ел и поглядывал на меня, и я делал вид, что не замечаю.
После обеда он сказал:
– Давай так, с завтрашнего дня. До двух ты работаешь, мы тебя не трогаем. После двух – речка. Дальше хочешь работай, хочешь нет.
– А если мне надо до четырёх?
– До четырёх в другой раз, – сказал он. – Или я помогаю.
Нина стояла у плиты и не оборачивалась, но я видел, что она слушает.
– Ладно, – сказал я.
—
Так мы и жили оставшиеся дни. До двух я работал, и это в основном соблюдалось – раза три, наверное, сбили, но не каждый день. После двух я ходил на речку с Тихоном и Ульяной, а один раз Кирилл остался вместо меня, и я занялся полом в дальней комнате, где прогнили доски, и нашёл ещё две. Веранду мы закрыли к четвергу. Не двенадцать досок, как я думал, а семнадцать, и это ещё хорошо.
Проводку в сарае я не перебрал. Водяной насос не трогал. И пропитку открыл только в пятницу, и то на половину веранды, потому что на вторую половину не хватило.
Но что-то всё-таки сдвинулось. Кирилл теперь спрашивал. Не каждый раз, но спрашивал – а это уже половина дела. Нина перестала говорить ‘ты же всё равно тут’ и стала говорить ‘успеешь или помочь’. Даша увезла фен, который я починил, и на прощание сказала ‘спасибо’, и это было нормально, потому что фен я действительно починил за двадцать минут.
В субботу они уехали. Дом стал пустой, я стоял на веранде и смотрел на новую обшивку. Она была ровная и пахла пропиткой только наполовину, потому что на вторую половину банки не хватило.
Отпуск у меня заканчивался в следующую пятницу. Оставалось шесть дней и три пункта: проводка в сарае, водяной насос и пол. Из всего списка я успел закрыть только веранду.
Я сел на крыльцо и посчитал, сколько дней отпуска ушло на то, чтобы таскать мебель, жарить мясо, ездить в магазин, надувать бассейн ртом и быть на подхвате. Вышло пять с половиной. И ещё полтора – на то, чтобы объяснить сыну, что я тоже человек и у меня тоже есть своё дело. Почти семь из четырнадцати. Половина отпуска ушла на то, чтобы меня просто оставили в покое.
И обидно было не это. Никто ничего плохого не хотел. Кирилл правда хотел привезти детей на воздух, потому что на море не вышло. Ксюша правда думала, что мастер всегда рад что-нибудь починить, и так оно и было. Даша правда гордилась, что у неё отец всё умеет. Нина правда хотела, чтобы все были вместе.
Я тоже хотел. Только у меня был ещё свой список на четырнадцать дней, и в этом списке не было ни одного пункта про то, чтобы быть удобным.
Теперь я думаю: если бы я сказал в тот первый вечер, когда сидел на крыльце и считал снятые доски, – сказал бы прямо, вслух, что у меня отпуск на веранду и что я не могу быть мастером, поваром и водителем одновременно, – стало бы легче? Или получилось бы так же, только с обидой и раньше?
Бывший муж пришел через 6 месяцев с новой девушкой посмотреть, как я живу: он не ожидал, кто откроет дверь