Я как раз относил в подсобку пустые коробки из-под посуды, когда в окне второго этажа увидел знакомую серую машину. Она стояла на дальнем краю парковки, у самых кустов, подальше, чтобы не бросалась в глаза. Я узнал её сразу – Степан всегда парковался именно так, задом, оставляя место для выезда.
Коробки поставил у стены, подошёл к окну. Из машины никто не выходил. Минуты две, не меньше, она просто стояла там, тёмная, с пыльными боками, и я уже начал думать, что обознался. Мало ли серых машин в городе.
Но потом дверца открылась, и я увидел его. Он вышел не спеша, поправил куртку, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь. Из неё вышла женщина – молодая, в светлом пальто, с сумкой через плечо. Даша, его жена. Я видел её один раз, на дне рождения у Матвея, года два назад.
Они направились к входу. Я спустился по лестнице и вышел на крыльцо. Встретил их у самых дверей.
– Олег. – Степан остановился. – Привет.
Он протянул руку. Я не сразу пожал. Стоял и смотрел на него, на Дашу, которая переминалась с ноги на ногу и смотрела куда-то в сторону.
– Ты не приглашён. – Я не повысил голос, но и не смягчил.
– Я знаю, – кивнул он. – Я не на праздник. Я поздравить. И детей проведать. Матвей же здесь, Соня здесь. Я просто…
– Просто что?
Он вздохнул. Глянул на Дашу, искал поддержки, но она молчала.
– Я хотел лично, – проговорил он. – Понимаю, как это выглядит. Но я не могу просто сидеть дома, когда моя бывшая жена выходит замуж. Это же… это же часть моей жизни тоже.
Я смотрел на него и думал: а ведь он искренне. В его глазах не было ни злорадства, ни насмешки. Что-то другое – растерянность, что ли. Или обида, которую он сам не до конца понимал. Он привык говорить с людьми, убеждать, находить слова. Но сейчас слова давались ему трудно.
– Подожди здесь. – Я пошёл к комнате за сценой. – Я спрошу у Ксюши.
Она была в маленькой комнате за сценой – там, где обычно хранят стулья и столы. Сидела перед зеркалом, поправляла причёску. Увидев меня в зеркале, улыбнулась.
– Что там? Гости уже собираются?
– Ксюша. – Я прикрыл дверь. – Там Степан приехал. С Дашей.
Улыбка с её лица ушла не сразу. Она замерла с заколкой в руке.
– Зачем?
– Говорит, поздравить. И детей увидеть.
Она долго молчала. Я стоял у двери и ждал. За стеной слышались голоса – гости занимали места, кто-то двигал стулья, звенела посуда.
– Пусть заходят. – Она наконец положила заколку на столик. – Не буду я из-за него праздник портить. Только Павлу скажи.
Я нашёл Павла в коридоре – он разговаривал с кем-то из родственников, кажется, с дядей Толей. Отвёл его в сторону, сказал. Павел умел молчать и не выходить из себя. Выслушал он меня спокойно, без раздражения.
– Если Ксюша не против, пусть заходят. – Павел говорил так же ровно, как всегда. – Посадят их куда-нибудь. Не на виду.
Я вернулся на крыльцо. Степан стоял там же, где я его оставил. Даша смотрела в телефон. Увидев меня, она убрала его в сумку. Было видно, что ей хочется оказаться где угодно, только не здесь.
– Заходите. – Я взглянул на Степана. – Только без фокусов, Стёпа. Понял?
Он кивнул. И они вошли.
Зал был небольшой – на тридцать с чем-то человек. Столы стояли буквой ‘П’, во главе – стол для молодых и родителей. Я посадил Степана и Дашу за дальний стол, у окна. Там сидели двоюродные сёстры Ксюши с мужьями, люди не слишком близкие, но и не чужие. Степан ни с кем из них близко не общался, и это было хорошо. Меньше разговоров.
Первые полчаса он вёл себя тихо. Сидел, пил сок, что-то говорил Даше вполголоса. Она кивала, но по лицу было видно, что ей неуютно. Я время от времени поглядывал в их сторону, но ничего не происходило.
Я вернулся к нашему столу. Нина подняла брови.
– Степан приехал, – сказал я тихо, садясь рядом. – С Дашей.
– Зачем?
– Говорит, поздравить.
Нина покачала головой. Она насмотрелась на разных людей и умела быстро делать выводы.
– Поздравить, – повторила она. – Ну-ну.
– Ксюша сказала пусть заходят.
– Ксюша у нас добрая, – вздохнула Нина. – Иногда слишком.
Я не стал спорить. Мы сидели и смотрели, как Степан и Даша устраиваются за дальним столом. Даша что-то говорила ему вполголоса, он кивал. На него поглядывали – кто с любопытством, кто с недоумением. Он делал вид, что не замечает.
– Ты думаешь, он что-то устроит? – спросила Нина.
– Не знаю, – пожал я плечами. – Надеюсь, нет.
Потом начались поздравления. Первым говорил Павел – коротко, просто. Сказал, что счастлив, что Ксюша согласилась, что обещает быть рядом. Все захлопали. Ксюша улыбалась, но я видел, что она нервничает – поглядывает в сторону дальнего стола.
Потом говорил отец Павла, потом моя жена Нина, потом кто-то из подруг Ксюши. Смеялись, говорили добрые слова. Гости разговорились. И тут поднялся Степан.
Я как раз сидел рядом с Павлом и что-то ему говорил, когда увидел, что Степан встал со своего места. Он улыбался.
– Можно мне тоже сказать? – спросил он громко. – Я ненадолго.
В зале стало тихо. Ксюша замерла. Павел глянул на меня, я – на него. Никто не сказал ‘нет’, и Степан воспринял это как разрешение.
– Я не буду много, – начал он. – Я просто хочу поздравить Ксюшу. Мы прожили вместе шестнадцать лет. Это немало. И я хочу сказать, что желаю ей счастья. По-настоящему.
Он говорил искренне. Я это слышал. Но что-то в его голосе было не так – какая-то нотка, которую я не мог поймать. Он закончил. Кто-то захлопал, но неуверенно, вразнобой.
– И ещё я хочу сказать, – продолжил он, – что Ксюша – человек, которого я знаю лучше многих. Со всеми её… особенностями.
Он усмехнулся. Я напрягся.
– Помните, Ксюш, как ты однажды забыла забрать Матвея из школы? – Он повернулся к залу, ища поддержки. – Он просидел на крыльце два часа. Я приехал, а он сидит, куртку на голову натянул, чтобы не замёрзнуть. Я тогда чуть с ума не сошёл.
Несколько человек засмеялись. Негромко. Ксюша сидела, глядя в стол. Павел положил руку ей на плечо.
– Или как ты утку в духовке передержала, – продолжал Степан. – Помнишь? Соседи прибежали. Мы потом неделю проветривали.
Смех стал громче. Степан явно вошёл в роль. Он рассказывал ещё что-то – про потерянный кошелёк, про то, как Ксюша не могла найти дорогу в незнакомом городе, про то, как она плакала из-за разбитой вазы. Истории были бытовые, нестрашные. Но в каждой из них Ксюша выглядела… растерянной. Несобранной, неуверенной.
Я смотрел на неё. Она не плакала. Она сидела очень прямо, и на лице у неё было выражение, которое я видел только один раз – после того как нашей мамы не стало. Не горе. Пустота.
Матвей сидел за соседним столом. Я видел, как он смотрит на отца. Пятнадцать лет – возраст, когда всё понимаешь, но ещё не умеешь скрывать. Он сидел очень прямо и не притрагивался к еде.
Соня, младшая, ничего не понимала. Она улыбалась, потому что взрослые смеялись. Ей было одиннадцать, и она не слышала в этих историях того, что слышали мы.
Я смотрел на гостей. Кто-то смеялся, но большинство сидели с натянутыми улыбками. Тётя Рая – сестра нашей мамы – смотрела на Степана с явным желанием вывести его из зала. Дядя Толя хмурился. Молодёжь за дальним столом переглядывалась.
Павел сидел спокойно. Он не смотрел на Степана – он смотрел на Ксюшу. И я понял: он ждёт, когда она сама решит, что делать. Он не будет вмешиваться, пока она не попросит. Это было правильно. Но и мучительно.
Степан рассказывал уже про то, как они копили на поездку, а Ксюша потратила деньги на шубу. Это была правда – я помню тот случай. Но он рассказывал это так, что она поступила неправильно, забрала у семьи что-то важное. А она тогда просто устала. Просто хотела хоть раз в жизни сделать что-то для себя. Я знал это, потому что она мне говорила. Но Степан об этом не упоминал.
– И вот, – сказал он, – я хочу пожелать Павлу терпения. Потому что с Ксюшей…
Он не договорил. Матвей встал.
– Пап, – выдохнул он. Голос сорвался. – Хватит.
В зале стало так тихо, что я услышал, как за окном проехала машина.
Степан обернулся. Улыбка на его лице застыла.
– Матвей, я же…
– Хватит, – повторил сын. – Ты зачем пришёл? Поздравить? Так поздравь. Или ты пришёл ей напомнить, какая она плохая?
Он говорил громко, и голос у него дрожал, но он не отводил глаз. Я видел, как у него покраснели уши – как в детстве, когда он злился.
Степан молчал. Стоял, и на лице у него было что-то странное – не злость, не стыд, а растерянность. Как человек, который только сейчас понял, где находится и что делает.
– Матвей, сядь, – сказала Ксюша. Тихо, но твёрдо.
Матвей не сел. Он продолжал смотреть на отца.
– Ты приходишь к нам раз в месяц. На два часа. Ты не знаешь, что у Сони выступление в школе, что я поступил в лицей, что мама три года не может выспаться. Ты ничего не знаешь. А сейчас сидишь и рассказываешь, какая она была плохая жена. А ты был хороший?
Степан открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал. Даша сидела рядом, глядя в стол, и держала его за руку. Она была бледная.
Павел поднялся.
– Матвей, – сказал он спокойно. – Спасибо. Сядь, пожалуйста.
Матвей перевёл взгляд с него на мать. Ксюша кивнула. Он сел.
Павел повернулся к Степану.
– Степан, – сказал он. – Мы вас не приглашали. Ксюша решила, что вы можете остаться. Я не буду вас выгонять. Но если вы пришли поздравить – поздравьте. Скажите что-то доброе и садитесь. Если вам нужно что-то другое – это не здесь.
Он говорил без злости. Сказал то, что думал, и сел обратно.
Степан постоял ещё немного. Потом кивнул. Взял Дашу за руку.
– Пойдём, – тихо.
Они пошли к выходу. У двери Степан обернулся. Обвёл взглядом Ксюшу, Матвея, Соню, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами. Что-то в его лице дрогнуло. Может, он хотел что-то сказать. Но не сказал. Вышел.
Дверь закрылась. В зале ещё несколько секунд было тихо. Потом кто-то – кажется, дядя Толя – сказал:
– Ну и дела.
И все как-то разом выдохнули.
Ксюша вышла из-за стола через минуту. Я пошёл за ней. Она стояла в коридоре у окна, смотрела на парковку. Там уже не было серой машины.
– Ты как? – спросил я.
Она не обернулась.
– Нормально. Только потряхивает.
Я подошёл, встал рядом. Мы молчали. За стеной снова заиграла музыка, кто-то смеялся.
– Я знала, что он так сделает, – проговорила она. – Знала, что не просто так приедет. Он всегда так – сначала хорошо, потом…
Она не договорила. Я не стал спрашивать.
– Матвей молодец, – сказал я.
– Да, – она улыбнулась – впервые за вечер. – Весь в меня.
Мы постояли ещё немного и вернулись в зал. Павел ждал её у стола. Он ничего не сказал, просто взял её за руку. Она села рядом с ним и глубоко выдохнула.
Матвей сидел за своим столом, уставившись в тарелку. Я подошёл к нему.
– Пойдём, – я кивнул на дверь. – Проветримся.
Он вышел за мной на крыльцо. Было прохладно, но не холодно. Он сунул руки в карманы и смотрел в землю.
– Я не должен был, да? – спросил он.
– Почему?
– Ну… это же мамин праздник. А я устроил…
– Ты не устроил, – я покачал головой. – Ты сказал то, что должен был сказать. Ты что, не видел, что она чувствовала?
Он молчал.
– Он мой отец, – выговорил он наконец. – Я не хотел…
– Никто не хотел, – сказал я. – Но иногда надо выбирать. Ты выбрал мать. Это нормально.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то взрослое, чего я раньше не замечал.
– А он… он вернётся?
– Не знаю, – честно ответил я. – Может, да. Может, нет. Но это уже не твоя проблема. Ты понял?
Он кивнул. Мы постояли ещё немного и пошли обратно.
Когда гости немного успокоились, я подошёл к Павлу.
– Ты как? – спросил я.
– Нормально. – Он помолчал. – А Ксюша?
– Держится.
Он кивнул. Помолчал.
– Я знал, что так будет, – Павел не удивился. – Не именно так, но… что-то будет.
– И всё равно пустил?
– Это её бывший муж. Её дети. Не мне решать.
Я взглянул на него. Он был спокоен. Не напускно, а по-настоящему. Может, поэтому Ксюша и вышла за него. Спокойный. Надёжный.
Вечер закончился нормально. Гости танцевали, ели, смеялись. Ксюша улыбалась, и, если бы я не знал её всю жизнь, я бы не заметил, что что-то не так. Но я знал. И Павел знал. Он весь вечер держал её за руку – не демонстративно, просто был рядом.
Степан больше не появлялся. Я думал о нём весь вечер. Он не был злодеем. Он был человеком, который не смог отпустить. Пришёл не поздравлять, а напоминать: я был первым, я всё помню, я никуда не делся.
Но разве это повод портить чужой праздник? Разве его боль даёт ему право на чужую?
Я не знаю. Может, он и сам не понимал, что делает. Может, думал, что рассказывает смешные истории. Хотел, чтобы все увидели, какая она была – не плохая, а живая, настоящая, его.
Только она уже не его. И твои воспоминания о человеке, которого ты знал лучше всех, больше никому не нужны.
Я смотрел на Ксюшу и Павла, на Матвея, который танцевал с Соней. Всё могло быть иначе, если бы Степан умел отпускать.
Но он не умел. И, наверное, никогда не поймёт.
Я до сих пор не знаю, что было в его голове – злость или беспомощность. Может, он и сам не понимал, что пришёл не поздравлять, а напоминать, что он был первым. Но если человек делает больно не со зла, а от собственной боли – это его оправдывает?
Муж говорил, что «всё поделим честно». Но честность исчезла, как только он узнал о моей доле в наследстве…