Ключ поворачивался туго. Замок за полгода застоялся, дверь не хотела открываться. Толкнула её плечом и вошла в квартиру сестры. В прихожей разулась, прошла дальше.
Здесь всё осталось так, как было в тот день, после того как Антонины не стало. Мы с Нонной проводили её в последний путь вдвоём – тихо, без лишних людей. На вешалке в прихожей висело её пальто – серое. Сняла его и положила на тумбу.
Под пальто на вешалке оказался зонт, тоже её, с деревянной ручкой. Не стала его трогать. Прошла в комнату. На столе была скатерть, которую она сама вязала крючком – белая, с ромашками по краю. Помню, как она сидела над ней вечерами, когда мы обе были моложе. Работала я тогда в трамвайном депо, приходила уставшая, а она говорила: ‘Зоя, сядь, попей чаю’. И я садилась. Мы пили чай, и она рассказывала про свою работу в ателье – как они шили пальто на заказ, как сдавали норму.
Открыла шкаф. Там висели её платья – немного, все аккуратные. На верхней полке лежали коробки с нитками, пуговицами, обрезками ткани. Антонина всю жизнь шила. И квартиру эту она получила от родителей – они жили здесь, а она за ними ухаживала. После того как родителей не стало, квартира осталась ей. Я тогда уже была замужем, жила отдельно, в своей двушке на окраине. Мне из родительского жилья ничего не досталось, и я не просила. Так вышло.
После того как Антонины не стало, квартира осталась мне. Я единственная наследница. Нотариус объяснил: детей у неё не было, муж её ушёл из жизни раньше, родителей тоже не было, поэтому наследую я. Подписала бумаги, получила свидетельство. И вот я здесь.
Села на диван – он скрипнул подо мной. Диван был старый, с деревянными подлокотниками. Потрогала обивку. Пыль. Надо будет убрать. Но не сегодня.
Думала о Степане. О сыне. Ему сорок два, он развёлся два года назад. Квартиру оставил жене и дочке – сам ушёл в съёмную однушку. Работает в автосервисе, мастер хороший, но денег на своё жильё не накопит никогда. Я это знаю. И он знает. А Нонна? Дочь. Ей сорок пять. Живёт с мужем в двушке, которую они купили в ипотеку лет десять назад. Ипотеку ещё платят, осталось лет пять. Сын у них, мой внук, в девятом классе. Учится хорошо. Нонна работает ассистентом в небольшой компании. Муж её, Ефим, водитель. Зарабатывает немного, но они тянут.
Ещё никому не сказала о своём решении. Но я его приняла. Ещё когда нотариус протянул мне свидетельство, уже знала: отдам Степану. Он без жилья. Нонна с крышей над головой.
На следующий день поехала к Степану. Он снимал однушку в панельной девятиэтажке на другом конце города. Дверь открыл сам – в майке, с перепачканными руками. У него в сервисе был выходной, но он всё равно что-то чинил.
– Мам? Ты чего без звонка? – он посторонился, пропуская меня в коридор.
– Дело есть. – Разулась и прошла на кухню. У него там было чисто, но пусто – стол, две табуретки, микроволновка. На подоконнике лежал набор отвёрток. – Я квартиру Антонины в наследство получила.
Он кивнул, сел напротив.
– Тётя Тоня хороший человек.
– Хорошая, – согласилась я. – Я решила её тебе отдать.
Степан замер. Потом покачал головой:
– Мам, не надо. Я справлюсь.
– Как ты справишься? Ты в однушке живёшь, половину зарплаты за неё отдаёшь. А тут двушка, своя, никто тебя не выгонит.
– Это твоё. Ты вон сама в двушке живёшь, тоже небось не миллионерша.
– Мне хватает. Мне шестьдесят пять, пенсия плюс подработка. Я в прошлом году вязала шапки на заказ, знаешь, сколько за зиму вышло?
Не стала называть сумму, но он понял.
– А тебе жить негде. Я всё решила.
Он долго молчал, смотрел в стол. Потом проговорил тихо:
– А Нонна?
– А что Нонна? У Нонны своя квартира.
– Она обидится.
– Пусть обижается. Это моя собственность. Я ею распоряжаюсь.
Степан встал, налил воды в чайник, поставил. Достал две кружки, бросил по пакетику чая. Мы сидели, и он больше ничего не сказал. Только когда я уже уходила, обнял меня крепко-крепко, как в детстве.
– Спасибо, мам.
Я кивнула и вышла.
Через три дня позвонила Нонна. Голос у неё был ровный, но я знала этот тон – она так говорила, когда сдерживалась.
– Мама, мне Степан сказал. Ты квартиру ему отдаёшь?
– Отдаю.
– А я? Я что, не твоя дочь?
– Нонна, у тебя есть квартира.
– У меня ипотека! Мы ещё платим! А ты просто так берёшь и даришь ему двушку. Это же несправедливо.
– Это моя квартира. Я её получила от сестры. И я решаю, кому её отдать.
– Но ты должна была хотя бы посоветоваться! Мы же семья. Можно было продать её и разделить деньги. Или мне долю выделить. У меня сын растёт, ему скоро поступать, репетиторы, всё дорого.
– Нонна, я всё решила. Не надо было тебе лезть в это.
– Значит, я для тебя ничего не значу? Ты всегда его больше любила. Он у тебя бедный, несчастный, а я так, сама справлюсь.
Не стала отвечать. Положила трубку. Разволновалась и пошла на кухню, села и просидела так до вечера, не включая свет.
На следующий день Нонна приехала сама. Без звонка. Открыла дверь – она стояла на пороге, в куртке, с сумкой. Глаза красные, но злые.
– Можно?
– Проходи.
Она разулась, прошла в комнату, села на диван. Я осталась стоять.
– Мама, я не могу понять. Объясни мне. Почему ему? Почему не разделить?
– Потому что ему негде жить. У него нет своего угла. А у тебя есть.
– У меня ипотека! Я десять лет плачу! И ещё пять осталось. А он просто получит квартиру и всё. Никаких заслуг.
– А какие заслуги нужны? Он мой сын. Я его мать. Я хочу, чтобы он жил нормально.
– А я, значит, ненормально живу?
– Ты живёшь нормально. У тебя муж, сын, квартира. А он один. И без жилья.
– Он сам виноват, что развёлся. Мог бы квартиру не оставлять.
– Он оставил её дочке. Своей дочери. Чтобы она школу не меняла. Ты бы так не сделала?
Нонна молчала. Потом выдавила:
– Значит, ты всё равно отдашь ему.
– Отдам.
– Тогда я не знаю, как с тобой после этого общаться.
– Это твоё право.
Она встала, пошла в прихожую, обулась. У двери обернулась:
– Ты пожалеешь.
И вышла. Дверь закрылась. Я осталась стоять.
Прошла неделя. Оформила дарственную. Нотариус, документы, подписи. Степан приехал, подписал, поблагодарил. Вид у него был виноватый. Он заговорил:
– Мам, может, я с Нонной поговорю?
– Поговори. Только не думай, что я передумаю.
Он уехал. А я осталась в своей квартире, одна. Вечером позвонила Нонне – она не взяла. Набрала ещё раз – то же самое. Тогда написала сообщение: ‘Нонна, приезжай, поговорим’. Ответа не было.
На следующий день поехала к ней сама. Дверь открыл Ефим, её муж. Он посмотрел на меня виновато, сказал:
– Зоя Аркадьевна, она не хочет.
– А ты её позови.
Он ушёл, вернулся через минуту:
– Говорит, не выйдет.
Я стояла на площадке, смотрела на закрытую дверь. Потом проговорила:
– Передай ей, что я её жду. Когда остынет.
И ушла.
Дома села в кресло и заплакала. Первый раз за всё это время. Не от обиды – от усталости. Я всю жизнь работала, растила двоих. Потом мой муж покинул нас, потом сестры не стало. И вот теперь я должна ещё и оправдываться перед дочерью за то, что распоряжаюсь своим же наследством.
Через три дня приехал Степан. Мы сели на кухне.
– Мам, я к Нонне ездил.
– И что?
– Говорил с ней. Долго. Она плакала, потом кричала, потом опять плакала. Говорит, что ты её никогда не любила так, как меня.
– Это неправда.
– Я знаю. Но она так чувствует. Я ей объяснил: ‘Нонна, я могу тебе помочь. Если когда-нибудь буду продавать квартиру, отдам тебе часть’.
– Ты не будешь её продавать.
– Мам, послушай. Я не буду продавать. Я буду в ней жить. Но я могу ей помогать – деньгами, если получится. Или с сыном её сидеть, если надо. Я не знаю. Но я не хочу, чтобы вы из-за меня перестали общаться.
Посмотрела на него. Он сидел и крутил в руках чайную ложку. Мой сын, сорок два года.
– Степан, ты не должен ничего делать. Это моё решение. Я так хочу.
– Но я чувствую себя виноватым.
– А ты не чувствуй. Ты просто живи. И с сестрой не ссорься. Она тебе не враг.
Он кивнул, но я видела, что он не успокоился.
Прошло ещё две недели. Не звонила Нонне, она мне тоже. Знала от внука – он иногда забегал, – что дома у них всё нормально, только мама ‘грустная’. Больше ничего не спрашивала.
Через две недели поехала в ту квартиру – нужно было забрать кое-какие вещи Антонины, которые я хотела оставить себе. Степан ещё не переехал, и я предупредила его, что заеду. Нашла в шкафу её шкатулку с пуговицами, старую деревянную. Открыла – а там, под пуговицами, лежал конверт. Развернула. Письмо. От Антонины. Написано её рукой, давно, лет десять назад. Она писала мне, но, видимо, не отправила.
‘Зоя, я знаю, что ты обижаешься на меня за квартиру. Что родители оставили её мне, а тебе ничего. Но я не виновата. Они так решили. Я за ними ухаживала, ты знаешь. Я не прошу тебя простить, просто хочу, чтобы ты знала: я всегда любила тебя. И если что-то случится, я хочу, чтобы ты распорядилась этой квартирой по своему усмотрению. Ты имеешь право. Никто тебе не указ.’
Прочитала и села на пол, прямо там, у шкафа. Держала письмо в руках и думала: её больше нет, а она всё равно меня утешила. Всё правильно.
Дома позвонила Нонне. На удивление, она взяла.
– Нонна, это я.
Молчание.
– Я хочу тебе кое-что показать. Приезжай.
– Мама, я не…
– Приезжай. Это важно.
Она приехала через час. Показала ей письмо. Она читала долго, потом отложила.
– И что? Это ничего не меняет.
– Меняет. Ты думаешь, что я тебя не люблю. А я люблю. Вас обоих. Но Степану нужнее.
– Мама, дело не в том, кому нужнее. Дело в том, что ты меня не спросила.
– А должна была?
– Должна была хотя бы сказать. Не ставить перед фактом.
Задумалась. Может, она права. Может, надо было поговорить, объяснить, а не просто поставить перед фактом. Но я уже сделала. И назад не повернёшь.
– Нонна, я не могу вернуть. Дарственная оформлена. Но я хочу, чтобы ты знала: я не хотела тебя обидеть.
– Я знаю. – Она вздохнула. – Просто мне обидно. Я тоже твоя дочь.
– Ты моя дочь. И всегда ею останешься.
Мы сидели на кухне. Она рассказывала про внука, про его экзамены, про то, что Ефим собирается менять работу. Слушала и понемногу успокаивалась.
Через месяц Степан переехал в ту квартиру. Позвал меня на новоселье. Пришла, принесла ему скатерть Антонины – ту, с ромашками. Он постелил её на стол. Мы сидели. Нонна не пришла, но позвонила – поздравила. Голос у неё был уже не такой колючий.
Сидела за столом, смотрела на сына и думала: правильно ли я сделала? Наверное, правильно. Но осадок остался. И у Нонны остался. И у меня.
Я не знаю, помиримся ли мы когда-нибудь по-настоящему. Может, да. Может, нет. Но я знаю одно: я поступила так, как считала нужным. И если бы пришлось начать заново, я бы, наверное, сделала то же самое. Только поговорила бы с дочерью раньше. Может, тогда было бы меньше боли.
Выгнала мужа-предателя в час ночи из собственной квартиры, несмотря на 12 лет совместной жизни