Я открыл кухонный шкаф и минуты две смотрел на полки, пытаясь вспомнить, куда Оля ставит сахарницу. У Наташи, с которой мы прожили тридцать два года, сахарница всегда стояла справа от плиты, на нижней полке. Я мог взять её с закрытыми глазами. Здесь всё было иначе: банки с крупами, коробочки, пакетики со специями, а сахарницы нет. Я закрыл дверцу и открыл следующую.
– Ты что-то ищешь? – Оля вошла на кухню, поправляя волосы.
– Сахар.
– В верхнем ящике, возле микроволновки. – Она прошла мимо меня к чайнику и включила его. – Я туда всё складываю, чтобы под рукой было.
Я достал сахар. Верхний ящик. Кто вообще держит сахар в верхнем ящике? У Наташи он всегда был внизу. Но я промолчал. За год с Олей я научился молчать о многих вещах.
Чайник отключился сам. Я бросил в свою кружку пакетик и залил кипятком – синюю, которую привёз с собой. Оля предлагала купить новую, но я отказался. Не знаю почему. Может, привык.
– Ты сегодня какой-то задумчивый, – сказала Оля, садясь напротив с чашкой кофе. Она всегда пила кофе, даже вечером. Я так не мог – после кофе долго не засыпал.
– Просто устал.
– Может, съездим куда-нибудь в выходные? – Она смотрела на меня с той лёгкой улыбкой, которая когда-то мне нравилась. – В торговый центр, погуляем, посидим в кафе.
Я кивнул. А сам подумал, что лучше бы посидел дома. В тишине. С книжкой. Или просто так, без телевизора, без музыки, без разговоров. Наташа это понимала. Она не дёргала меня в выходные, если видела, что я хочу помолчать.
Мы познакомились в парикмахерской. Я тогда ходил стричься в салон недалеко от дома – не потому что мне нравилось, а потому что там работала женщина, которая знала, как я хочу. Она стригла меня лет десять. Потом она ушла в декрет, и меня посадили к Оле. Я сел в кресло и приготовился терпеть.
Оля стригла быстро, уверенно, всё время что-то рассказывала. Про погоду, про свою кошку, про то, как ездила летом к морю. Я сначала не слушал, отвечал односложно, а потом втянулся. Она была живая. Не то что Наташа, у которой все разговоры были про дочку, про дачу, про то, что пора менять смеситель на кухне.
Через полгода я записался к ней снова. Потом ещё раз. Потом мы начали встречаться. Я дарил ей цветы, водил в кафе. Она смеялась над моими шутками. Мне казалось, что я снова молодой.
Когда я сказал Наташе, что ухожу, она сидела на кухне и чистила картошку. Я помню, как её руки остановились, но она не повернулась.
– К Оле, – сказала она не вопросительно, а утвердительно.
– Откуда ты знаешь?
– Я не слепая, Андрей. Ты последние полгода ходишь как именинник.
Она отложила нож и вытерла руки о полотенце. Потом посмотрела на меня – спокойно, без слёз, без криков.
– Тридцать два года, – сказала она. – И ты уходишь к женщине, которую знаешь не так давно.
– Дело не в ней. Дело во мне.
– Ну да. Конечно. – Она встала и вышла из кухни.
Я собрал вещи за два часа. Наташа не вышла меня проводить. Мне казалось, она заплачет, будет просить остаться, но она просто закрыла за мной дверь. Я стоял на лестничной площадке с сумкой в руке и чувствовал себя свободным.
Первые месяцы с Олей были хорошие. Мы ходили в кино, гуляли по вечерам, ездили за город. Она готовила что-то необычное – я никогда не ел таких салатов, с авокадо и рукколой. Она включала музыку, когда мы завтракали. Могла среди ночи предложить пойти погулять.
Потом всё стало обычным. И я увидел, что мы очень разные.
Оля любила, когда на кухне было много всего. У неё на столе всегда стояли баночки, вазочки, салфетки. Мне было неудобно. У Наташи на столе было пусто – только хлебница и солонка.
Оля любила говорить. Она могла рассказывать про работу, про подруг, про свои планы. Я слушал, кивал, но мне хотелось тишины. У Наташи мы могли молчать весь вечер. Она читала, я смотрел телевизор, и нам было хорошо.
Оля любила гостей. Она приглашала подруг, они сидели на кухне, пили чай, смеялись. Я уходил в комнату и закрывал дверь. Наташа никогда не приглашала гостей без моего согласия.
Однажды я искал свои очки для чтения. Я всегда держал их в верхнем ящике письменного стола. Здесь, у Оли, письменного стола не было. Был старый компьютерный стол, за которым я не помещался. Я спросил Олю, куда она положила очки.
– Какие очки?
– Мои, для чтения. Я вчера купил.
– А, эти. Я убрала их в шкафчик, в ванной.
Я пошёл в ванную. Шкафчик висел высоко, на уровне глаз. Я открыл его и долго смотрел на полки – там были баночки, кремы, маски. Моих очков не было. Я вернулся на кухню.
– Оля, где именно в шкафчике?
– Да там, на верхней полке. Поищи.
Я снова пошёл в ванную. На верхней полке стояли тюбики. Моих очков не было. Я начал злиться.
– Оля!
– Что?
– Нет там ничего!
Она пришла в ванную, отодвинула меня и достала очки с нижней полки. Я готов был провалиться сквозь землю.
– Ты сказала, на верхней.
– Я перепутала. Ну что ты как маленький?
Я взял очки и пошёл в комнату. У Наташи я всегда знал, где лежат мои вещи. Она никогда ничего не перекладывала.
Дочка позвонила в воскресенье. Я как раз сидел на балконе с книжкой – Оля ушла к подруге, и я наслаждался тишиной.
– Пап, привет. Как ты?
– Нормально. А ты?
– Тоже нормально. – Пауза. – Мама сказала, что ты ушёл.
Я молчал.
– Пап, я не буду тебя осуждать. Это твоя жизнь. Но я хочу, чтобы ты знал: мне тяжело. И маме тяжело. Ты не подумал о нас.
– Катя, я…
– Не надо. Я не хочу ничего слышать. Я просто хотела сказать, что ты всегда можешь позвонить. Но не жди, что я буду прыгать от радости.
Она положила трубку. Я сидел с телефоном в руке и смотрел на небо. Оно было серое. Мне представлялось, что Наташа сейчас, наверное, тоже сидит на балконе. Она любила сидеть на балконе по вечерам, укутавшись в плед. Я никогда не сидел с ней – мне было некогда. А теперь у меня было время, но сидел я один.
Я увидел её в магазине. Она стояла у кассы и что-то искала в кошельке. Я хотел уйти, но не успел – она подняла глаза.
– Андрей.
– Наташа.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Она похудела. Или мне показалось. На ней было старое пальто, которое я помнил ещё с прошлой зимы. Она всегда носила его, хотя я предлагал купить новое.
– Как ты? – спросила она.
– Нормально.
– Это хорошо.
Она расплатилась и пошла к выходу. Я стоял и смотрел ей вслед. Она не обернулась. Я хотел окликнуть её, сказать что-то важное. Но что? Что я скучаю? Что я ошибся?
Я не окликнул.
Прошло ещё несколько недель. Я сидел на кухне у Оли. Она ушла в магазин, оставив мне записку на холодильнике – ‘Я скоро’. Записка была приклеена магнитиком, который она привезла из поездки. У Наташи таких магнитиков не было – она не любила их. Говорила, что холодильник не место для сувениров.
Я допил чай и поставил кружку на стол. Синюю. Я смотрел на неё и думал, что за год так и не купил новую. Может, потому что эта была частью меня. Частью той жизни.
Я вспомнил, как мы с Наташей сидели на кухне по вечерам. Она чистила картошку, я читал газету. Мы могли не говорить ни слова. И нам было хорошо. Это был обычный вторник. Ничего особенного. Но именно этого мне не хватало.
Я не скучал по молодости. Я скучал по человеку, который знал, что я люблю чай с мятой. Знал, что не выношу, когда трогают мои вещи. Знал, что по утрам я хочу тишины. Знал меня.
Оля вернулась из магазина. Она принесла пакет с продуктами и улыбнулась.
– Ты чего такой серьёзный?
– Ничего. Просто задумался.
– О чём?
Я посмотрел на неё. Она была красивая, молодая, живая. Она не была виновата. Она просто не знала меня. И не могла знать. Для этого нужно время. Много времени. Тридцать два года.
– Ни о чём, – сказал я. – Пойдём, я помогу разобрать пакеты.
Я встал и взял пакет. Внутри были продукты, которые любила Оля. Авокадо, руккола, какой-то сыр. Я не любил авокадо. Но не сказал.
Я думал о Наташе. О том, что она сейчас делает. Наверное, сидит на кухне и пьёт чай. Одна. Или с Катей. Я не знал. Я не звонил ей целый год. Боялся, что она скажет: ‘Поздно, Андрей. Поздно’.
Вечером мы сидели с Олей и смотрели телевизор. Она выбрала какой-то фильм, где всё время что-то грохотало и кто-то громко разговаривал. Я не смотрел. Я думал.
Я думал о том, что год назад мне казалось: я ухожу от быта. От этих бесконечных картошек, от смесителя, который надо менять, от разговоров про дачу. Мне казалось, что с Олей будет легко.
Но оказалось, что быт – это не картошка и не смеситель. Быт – это когда человек знает, что ты любишь, а что нет. Когда знает, что утром ты хочешь тишины, а вечером – чая с мятой. Когда не спрашивает лишний раз, а просто делает.
Оля не знала. Она не могла знать. Она прожила со мной год. А Наташа знала меня тридцать два.
Я не хотел возвращаться. Я не хотел просить прощения. Я просто хотел, чтобы всё было как раньше. Чтобы Наташа чистила картошку, а я читал газету. Чтобы мы молчали, и нам было хорошо.
Но этого уже не будет. Я это понимал. Я сам всё сломал.
Оля положила голову мне на плечо.
– Ты меня не слушаешь.
– Слушаю.
– Нет, не слушаешь. Ты где-то далеко.
Я промолчал. Она права. Я был далеко. Я был в своей старой квартире, на кухне, где пахло жареной картошкой и где на нижней полке стояла сахарница. Справа от плиты.
Мой друг Паша позвонил в пятницу. Мы не виделись месяца три.
– Андрей, ты как?
– Нормально.
– Слушай, может, встретимся? Посидим, поговорим.
Мы встретились в кафе недалеко от его работы. Паша был мой ровесник, тоже на пенсии. Он заказал чай, я – тоже.
– Ну, рассказывай, – сказал он. – Как жизнь?
– Жизнь идёт.
– С Олей всё хорошо?
– Хорошо.
– А чего тогда кислый?
Я пожал плечами. Паша смотрел на меня внимательно.
– Ты знаешь, я тебя не осуждаю, – сказал он. – Всякое бывает. Но я тебе одну вещь скажу. Я Наташу твою видел. Она в порядке. Худая только. Но держится.
– Ты с ней разговаривал?
– Поздоровался. Она не стала разговаривать. Сказала, что всё нормально, и ушла.
Я молчал. Паша допил чай.
– Ты вот что, – сказал он. – Ты определись. Или туда, или сюда. А то так и будешь сидеть между двух стульев.
– Я не сижу между стульев. Я живу с Олей.
– Живёшь. А думаешь о Наташе. Я же вижу.
Я не стал спорить. Потому что он был прав.
После разговора с Пашей я долго не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок. Оля спала рядом, дышала ровно. Я вспоминал слова Паши. ‘Определись’.
А как определиться? Я ушёл от Наташи. Я живу с Олей. Я не могу просто взять и вернуться. Это будет нечестно по отношению к Оле. И по отношению к Наташе. И по отношению к себе.
Но я не мог перестать думать о Наташе. Я вспоминал её руки. Как она чистила картошку. Как поправляла скатерть на столе. Как говорила: ‘Андрей, ты опять не закрыл кран’. Мелочи. Тысячи мелочей. Из которых состояла жизнь.
Я понял, что скучаю не по молодости. Молодость – это не про человека. Молодость – это про время. А я скучал по человеку. По тому, кто знал меня. По тому, с кем можно было просто прожить обычный вторник.
На следующее утро я проснулся раньше Оли. Тихо оделся и вышел на балкон. Было ещё темно. Город просыпался медленно, в окнах зажигались огни.
Я стоял и думал, что мне делать. Я мог остаться с Олей. Мог попробовать вернуться к Наташе. Мог уйти в никуда.
Но я понимал, что ни один из этих вариантов не будет лёгким. Потому что я уже всё сломал. И ничего нельзя починить одним разговором или одним решением.
Я вспомнил, как мы с Наташей ездили в санаторий. Это было лет пять назад. Мы гуляли по парку, и она сказала: ‘Андрей, а ведь мы с тобой счастливые’. Я тогда не придал этому значения. А теперь понял: она была права. Мы были счастливые. Просто я этого не видел.
Оля вышла на балкон, закутавшись в плед.
– Ты чего не спишь?
– Не спится.
– Пойдём чай пить.
Я пошёл за ней на кухню. Она достала сахар из верхнего ящика и налила нам чай. Я посмотрел на неё и подумал: ‘Я не могу так больше’.
Но я ничего не сказал. Я просто сел за стол и взял свою кружку. Синюю.
Через неделю я позвонил Кате.
– Пап? – удивилась она.
– Катя, я хочу спросить. Как мама?
– Мама нормально. Ты же знаешь.
– Я хочу приехать. Поговорить.
Пауза.
– Пап, ты уверен?
– Не знаю. Но я хочу попробовать.
– Хорошо. Приезжай в субботу. Но если ты опять…
– Я понял.
Я положил трубку. Оля стояла в дверях и смотрела на меня.
– Кто это был?
– Дочка.
– Что-то случилось?
– Нет. Просто поговорили.
Она подошла и обняла меня.
– Ты странный последнее время.
– Я знаю.
Я не сказал ей, что собираюсь к Наташе. Я не знал, чем это закончится. Может, ничем. Может, Наташа не захочет меня видеть. Может, будет поздно.
Но я знал одно: я не хочу больше жить с мыслью, что где-то там, на старой кухне, стоит сахарница. Справа от плиты. На нижней полке. И что я знаю это место. И что это место – моё.
В субботу я поехал к Кате. Она жила в соседнем районе, в новой многоэтажке. Я поднялся на пятый этаж и позвонил. Катя открыла дверь и посмотрела на меня внимательно.
– Проходи.
Я снял ботинки и прошёл в кухню. Катя налила мне чай. Мы сидели и молчали.
– Пап, я не знаю, что ты хочешь.
– Я хочу поговорить с мамой.
– Она не хочет с тобой говорить. Я спрашивала.
– Я знаю. Но я хочу попробовать.
Катя вздохнула.
– Пап, ты её очень обидел. Она не показывает вида, но я знаю. Она плачет по ночам. Я слышу.
У меня сжалось что-то внутри. Я не знал, что Наташа плачет. Она всегда была сильной. Она никогда не плакала при мне.
– Я не знал.
– А что ты знал, пап? Ты вообще о нас думал?
Я молчал. Катя смотрела на меня, и я видел в её глазах не злость, а усталость.
– Ладно, – сказала она. – Я передам маме, что ты хочешь поговорить. Но если она откажется – это её право.
– Хорошо.
Я допил чай и встал.
– Пап.
– Что?
– Ты не подумай, что я тебя ненавижу. Я просто не понимаю. Ты был для меня примером. А теперь я не знаю, что думать.
Я вышел на улицу. Было холодно. Я сел в машину и долго сидел, не заводя двигатель. Я понимал, что Катя права. Я не думал о них. Я думал только о себе.
Через три дня Катя позвонила.
– Пап, мама согласилась.
– Когда?
– В воскресенье. В три.
– Хорошо.
– Только, пап… Не надо давить. Просто поговори.
– Я понял.
В воскресенье я стоял у знакомой двери. Я не был здесь год. Дверь была та же. Коврик у порога тот же. Я позвонил. Наташа открыла.
Она стояла и смотрела на меня. Она была в том же халате, который я помнил. Волосы у неё были собраны в пучок.
– Проходи.
Я снял обувь и прошёл на кухню. Всё было как раньше. Сахарница стояла справа от плиты. На нижней полке. Я сел за стол.
– Чай будешь?
– Буду.
Она налила мне чай. Поставила передо мной. Я взял кружку. Она была не моя. Моя синяя кружка осталась у Оли. Но это было неважно.
– Наташа, я…
– Не надо, – сказала она. – Я всё знаю. Ты пришёл не за этим.
– А за чем?
– Ты пришёл, потому что тебе плохо. А не потому, что ты хочешь вернуться.
Я молчал. Она смотрела на меня.
– Я не могу тебя простить, Андрей. Не сейчас. Может, никогда. Но я не держу зла. Я просто живу.
– Я понимаю.
– Ты ничего не понимаешь. Но это уже не моё дело.
Она встала и вышла из кухни. Я сидел один. На той же кухне. За тем же столом. Но всё было по-другому. Я отпил чай. Он был горячий, сладкий, с мятой. Так, как я любил. Она помнила.
Я поставил кружку и вышел в коридор. Наташа стояла у окна.
– Спасибо за чай.
– Не за что.
Я открыл дверь и вышел. На лестничной площадке я остановился. Я не знал, что будет дальше. Я не знал, вернусь ли я сюда когда-нибудь. Но я знал, что тот обычный вторник, который я потерял, был самым важным в моей жизни.
Я вышел на улицу. Было воскресенье, около четырёх. Люди гуляли, дети играли на площадке. Я сел на скамейку. Думал о том, что жизнь состоит из мелочей. Из чая с мятой. Из сахарницы на нижней полке. Из тишины по вечерам. Из человека, который знает тебя лучше, чем ты сам.
Я не знал, что делать дальше. Вернуться к Оле? Остаться одному? Попробовать вернуть Наташу? Я не знал. Но больше не хотел жить с мыслью, что где-то есть человек, который знает меня. И что я его потерял.
Я встал и пошёл к машине. Сел, посмотрел на телефон. Там был номер Наташи. Я не звонил ей год. Боялся. Но знал, что рано или поздно придётся.
Я отложил телефон. Не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда.
Я поехал. К вечеру снова оказался у своего старого дома. В окне Наташи горел свет. Я поднялся на свой этаж и остановился у двери. Нажал на звонок. Тишина. Нажал ещё раз. Тишина.
Я стоял и ждал. Может, она не слышала. Может, спала. Может, не хотела открывать.
Я не знал, откроет ли она. Не знал, что будет дальше. Но я знал, что потерял человека, который знал меня. Сам отказался от него.
Прошлое не вернуть. Можно только жить дальше.
— Мама, они меня выгоняют! Из МОЕЙ квартиры! — рыдала Яна в телефон