В то воскресенье я выгрузил у калитки два мешка плиточного клея и мешок цемента. Татьяна Сергеевна вышла на крыльцо раньше, чем я успел закрыть багажник.
– О, привёз, – отозвалась она. – А я думала, забудешь.
Я не забыл. Я эти мешки в пятницу купил, после смены, когда уже вымотался, потому что на объекте заказчик тянул с оплатой, и я крутился, чтобы успеть к сроку. Но говорить об этом не стал. Взял мешок за угол и потащил к крыльцу. Остальные оставил пока у калитки.
– Что сегодня? – спросил я, хотя уже знал.
– Да по мелочи, – она пошла впереди, показывая рукой. – Крыльцо доделать. В ванной угол посмотреть, плитка отошла. И полку в кладовке прикрутить, а то стоит кривая, всё с неё падает.
Я кивнул. Сходил за оставшимися мешками, поставил в сени. Крыльцо я делал уже третье воскресенье. Не потому, что оно было сложное, а потому, что каждый раз оказывалось что-то ещё: то ступенька не та, то перила не так стоят, то соседка сказала, что надо бы повыше. Я не спорил. Я вообще в последнее время перестал спорить с Татьяной Сергеевной. Себе дороже.
Я развёл раствор, начал подмазывать ступеньку. Татьяна Сергеевна крутилась рядом, подавала то мастерок, то тряпку. Она всегда так делала – не уходила в дом, стояла над душой. Я давно понял: ей не работа моя нужна. Ей нужно, чтобы я был здесь. Чтобы в доме был человек. После того как мужа не стало, прошло много времени, дочь она вырастила, сын уехал. Остался дом, который всё время требует ремонта. И зять, который умеет ремонтировать.
К обеду я закончил с крыльцом. Она позвала к столу. Я снял в сенях ботинки, прошёл на кухню. Я ел, она сидела напротив и смотрела, как я ем. Так у нас повелось. Я ел, она говорила.
– Ты бы в ванной сегодня посмотрел, – проговорила она. – А то угол совсем отходит.
– Посмотрю.
– И в кладовке.
– И в кладовке.
Она помолчала, потом добавила:
– Я тут посчитала, тебе ещё недели три работы. Ну, по воскресеньям.
Я отставил ложку.
– Татьяна Сергеевна, – сказал я. – Я хотел спросить. Материалы. Клей, цемент, грунтовка. Я всё покупаю сам. Может, вы оплатите хотя бы это? Я не про работу. Я про материалы.
Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то неприличное.
– Зять – не чужой. Не должен он с тёщи деньги за ремонт брать, – отрезала она.
Я не стал ничего отвечать. Доел и пошёл в ванную, посмотрел угол. Плитка действительно отошла. Я снял две плитки, зачистил, намазал клеем, прижал. Работал и слышал, как она ходит по дому. Она не уходила. Она ждала, когда я закончу.
Оля приехала к четырём. Она работала в выходные через раз, в тот день была свободна. Вошла в ванную, посмотрела на меня, на плитку.
– Долго ещё?
– Час.
– Мама приготовила обед.
– Я уже ел.
Она кивнула и ушла. Я слышал, как они разговаривают на кухне. Не разбирал слов, но по интонации понял: Татьяна Сергеевна что-то рассказывает. Про меня. Оля отвечает тихо, успокаивающе. Я знал этот тон. Она так с матерью разговаривала всегда, сколько я её знал. Как с ребёнком.
Домой ехали молча. Я вёл, она смотрела в окно. Потом спросила:
– Ты зачем про деньги заговорил?
– Потому что я их трачу. Каждое воскресенье. Клей, цемент, грунтовка. Это не копейки.
– Она одна. Ей пенсии хватает еле-еле.
– Она работает. И я не про пенсию. Я про то, что если я делаю работу, то хотя бы материалы – это нормально.
Оля вздохнула. Она всегда так вздыхала, когда не хотела ссориться.
– Ты знал, на ком женишься.
– Я женился на тебе. Не на ремонте.
Она не ответила. Мы приехали домой, и весь вечер провели в разных комнатах. Я лежал на диване, смотрел в потолок. Оля что-то делала на кухне. Потом пришла, села рядом.
– Кирилл.
– Что?
– Она просто боится.
– Чего?
– Что ты не приедешь. Что она останется одна. Что дом обветшает, и никто не поможет.
– Я не могу заменить ей мужа. Я не могу заменить ей всех.
Оля посмотрела на меня. В темноте я не видел её лица, только силуэт.
– Ты не заменяешь, – тихо сказала она. – Ты просто помогаешь.
– Каждое воскресенье? Годами?
Она не ответила.
В следующую субботу мне позвонил заказчик. Квартира в новостройке, нужно было срочно закончить ванную комнату, потому что он уезжал. Работа оплачивалась хорошо, и я согласился.
Сказал Оле:
– Завтра к маме не поеду. Скажи ей.
Оля помолчала.
– Скажи сам.
Я позвонил. Татьяна Сергеевна выслушала и сухо отозвалась:
– Ну, если у тебя работа важнее, конечно.
Я не стал объяснять, что работа – это деньги, а деньги – это наша жизнь. Что мы копим на машину, что Оля хочет сдать на права. Что моя собственная квартира стоит с недоделанным коридором уже полгода. Я просто ответил:
– В следующие выходные приеду.
Она положила трубку.
В воскресенье я работал. К вечеру позвонила Оля. Голос был напряжённый.
– Мама обиделась.
– Я знаю.
– Она сказала, что ты её бросил.
– Я не бросил. Я работал.
– Она сказала, что ты чужой человек.
Я молчал. Оля тоже молчала. Потом заговорила:
– Может, ты всё-таки приедешь? Просто чтобы она успокоилась.
– Я не могу. Я обещал заказчику.
– А маме ты обещал?
Я приехал в следующие выходные. Татьяна Сергеевна встретила меня холодно. Не ругалась, не кричала – просто была вежливой. Это было хуже. Она говорила со мной, как с чужим. Подала к столу, но не села напротив. Ушла в комнату.
Я работал один. К вечеру закончил полку в кладовке, посмотрел угол в ванной. Она вышла, когда я уже собирался.
– Спасибо, – проговорила она. – В следующий раз, если сможешь.
Это ‘если сможешь’ было хуже любого упрёка.
Дома я сел на кухне, не включая свет. Оля пришла, села рядом.
– Ты чего?
– Ничего.
– Она тебе сказала что-то?
– Нет. Она сказала ‘если сможешь’.
Оля вздохнула.
– Она просто боится.
– Я знаю. Ты уже говорила.
– Кирилл, ну что ты как маленький. Она одна. Ей тяжело.
– А мне легко? Я шесть дней работаю. Воскресенье – единственный день, когда я могу побыть дома. Свои дела сделать. К маме съездить. Ты понимаешь, что я свою квартиру не ремонтировал полгода? Коридор стоит разобранный. Я обещал тебе ещё весной.
Оля опустила голову.
– Я помню.
– И что?
– Ничего. Я просто не знаю, что делать.
Я тоже не знал.
В тот же день позвонила моя мама. У неё сломался смеситель на кухне, вода текла. Она просила приехать. Я сказал, что приеду в следующую субботу. Она ответила: ‘Хорошо, сынок. Я подожду’. И я услышал в её голосе то же самое, что слышал у Татьяны Сергеевны. Только тише. Моя мама никогда не требовала. Она просто ждала.
И я понял, что если я буду ездить к тёще каждое воскресенье, то к своей матери я буду приезжать раз в месяц. Или реже. И это было неправильно.
Через неделю я приехал в будний день. Татьяна Сергеевна удивилась – я обычно не приезжал по будням. Я сказал, что привёз грунтовку, оставил в сенях. Она пригласила в дом. Я снял ботинки, мы сели на кухне.
Я решил поговорить.
– Татьяна Сергеевна, – начал я. – Я хочу вам объяснить.
– Что объяснить?
– Я не отказываюсь помогать. Я готов приезжать. Но не каждое воскресенье. У меня шесть рабочих дней. Воскресенье – единственный день, когда я могу побыть дома. Свои дела сделать. К маме съездить.
Она слушала, не перебивая.
– У тебя мама есть, – проговорила она. – Это хорошо. А у меня сын далеко. И дочь замужем. Ты вошёл в семью. Значит, дом тоже твой.
– Дом не мой, – сказал я. – Дом ваш. Я не претендую.
– Я не про бумажки, – она повысила голос. – Я про то, что семья – это не бумажки. Это когда помогают.
– Я помогаю. Я не отказываюсь. Но я не могу каждое воскресенье. И материалы. Я не прошу за работу. Я прошу за материалы. Это справедливо.
Она встала.
– Максим никогда бы не спросил.
– Максим далеко.
– Максим – сын. Ему карьеру строить. А ты… ты мужчина в доме.
– Я мужчина в своём доме, – сказал я. – У меня своя квартира. Я там ремонт не могу закончить, потому что каждое воскресенье я здесь.
Она посмотрела на меня долго.
– Значит, ты считаешь, что я тебя использую.
– Я так не сказал.
– А что ты сказал?
Я не нашёл ответа. Она вышла из кухни. Я посидел ещё немного и уехал.
Антон, мой напарник, выслушал меня на объекте. Мы клали плитку в ванной, он резал, я клеил.
– Зря ты так начал, – хмыкнул он. – Зачем вообще взялся? Теперь не слезешь.
– Она тёща.
– Тёща – не приговор. Ты бы сразу сказал: раз в месяц. Или по конкретным делам. А ты каждое воскресенье ездил. Она привыкла.
– Я думал, это временно.
– Временно бывает только ремонт за деньги. А бесплатный ремонт – это навсегда.
Я не стал спорить. Он был прав.
Мама сказала иначе. Я заехал к ней в субботу, привёз продукты. Она сидела на кухне. Я рассказал.
– Помогать надо, – вздохнула она. – Но не в ущерб себе.
– Со мной всё в порядке.
– Ты злой ходишь. Я вижу. Оля звонит, жалуется.
– Она жалуется?
– Не на тебя. На ситуацию. Она между вами.
Я молчал. Мама посмотрела на меня.
– Ты не обязан. Ты не сын ей. Ты зять. Это разные вещи. Но и она не враг. Она просто боится.
– Все боятся.
– Да. Но она одна в этом доме. Ты-то не один.
В тот месяц я чуть не сорвал заказ. Я приехал на объект в понедельник разбитый, после воскресенья у тёщи. Голова не соображала. Я положил плитку криво. Заказчик заметил, пришлось переделывать. Я потерял два дня. И деньги.
Я тогда подумал: вот чего стоит бесплатный ремонт.
Вечером мы сидели на кухне. Оля заговорила:
– Я хочу ребёнка.
Я молчал. Она посмотрела на меня.
– Ты не хочешь?
– Хочу. Но я не представляю, как мы будем растить ребёнка, если я каждое воскресенье у твоей мамы. Я не представляю, как мы поедем в отпуск. Как я буду водить его на секции. У меня нет выходных.
Оля заплакала. Я обнял её. Мы сидели так долго. Потом она проговорила:
– Я поговорю с мамой.
Но я знал, что она не поговорит. Она боялась.
Соседка, тётя Валя, вышла за водой, когда я делал перерыв. Она посмотрела на крыльцо, похвалила. Потом сказала:
– Хороший ты зять. Мой-то вон не ездит. А этот дом, он ведь не казённый. Его содержать надо. Ты уж помогай.
Я кивнул. Но подумал: а почему это должен делать я, а не её сын? Почему все считают, что зять – это бесплатный работник?
Татьяна Сергеевна как-то обронила:
– Кирилл, а ты можешь посмотреть у соседки кран? Она одна, ей никто не помогает.
– Татьяна Сергеевна, я не сантехник. И у меня нет времени.
Она обиделась. Но я не поехал.
В субботу вечером она позвонила.
– Кирилл, завтра приедешь?
– Нет, Татьяна Сергеевна. У меня дела.
– Какие у тебя дела?
Я не стал объяснять, что мы с Олей идём в кино. Что это первый раз за месяц, когда мы куда-то идём вдвоём. Я просто сказал:
– Дела.
Она помолчала и положила трубку.
Максим приехал в конце сентября. Я в тот день был у Татьяны Сергеевны – подправлял перила. Он вошёл во двор, высокий, в хорошей куртке, с сумкой. Татьяна Сергеевна выбежала навстречу, обняла его. Я стоял с рубанком в руке.
– О, Кирилл, – заметил он. – Работаешь?
– Работаю.
– Молодец. Маме помогает.
Он похлопал меня по плечу и ушёл в дом. Я остался. Через час она позвала обедать. Максим сидел за столом, ел, рассказывал про работу, про город, где живёт. Татьяна Сергеевна слушала, светилась. Я ел молча. Потом она похвалилась:
– Максим, ты бы посмотрел, что Кирилл сделал. Крыльцо, полку. Красота.
Максим кивнул.
– Спасибо, Кирилл. Я далеко, не могу. А ты рядом.
Я кивнул. После обеда я вышел во двор. Максим вышел следом, сел на лавочку.
– Слушай, – начал он. – Ты не обижайся на маму. Она не хочет плохого. Просто она одна. Я далеко, у меня работа, семья. Я не могу приезжать часто. А ты рядом. Ты уж помогай.
– Я помогаю, – сказал я. – Но я тоже работаю. И у меня тоже семья.
Максим кивнул.
– Я понимаю. Но ты уж потерпи. Ей нелегко одной.
Я посмотрел на него. Ему было сорок два. Он был старше меня на восемь лет. И он сидел на лавочке, в чистой рубашке, и говорил мне ‘потерпи’. А я стоял в рабочей одежде, с рубанком, и должен был терпеть.
Татьяна Сергеевна вышла ко мне во двор.
– Вот, – кивнула она. – Сын приехал.
– Хорошо.
– Он хороший. Просто далеко.
– Я понимаю.
– А ты… ты не думай, что я тебя не ценю. Я ценю. Просто дом старый. Мне страшно, что он обветшает. И я останусь одна.
Я смотрел на неё. Впервые она сказала это прямо.
– Татьяна Сергеевна, – сказал я. – Я не могу каждое воскресенье. Давайте так: раз в месяц. И материалы вы оплачиваете. Я буду приезжать, делать, что нужно. Но раз в месяц.
Она помолчала.
– А если что-то срочное?
– Тогда звоните. Я приеду. Но не каждое воскресенье.
Она кивнула. Медленно, неохотно, но кивнула.
В начале октября пошли дожди. Татьяна Сергеевна позвонила в среду, голос был испуганный: в кладовке течёт крыша. Я приехал в четверг после работы. Посмотрел. Шифер отошёл, надо было лазить наверх. Я не мог это сделать один.
Я позвал Антона. Мы приехали в субботу, вдвоём, с лестницей. Провозились полдня. Я пропустил заказ, потерял деньги. Но крышу закрыли. Татьяна Сергеевна стояла внизу, смотрела, как мы работаем. Потом выдохнула:
– Спасибо, мужики.
И это ‘мужики’ было впервые за всё время, когда она назвала меня не зятем, а человеком, который работает.
Через неделю Оля приехала к маме одна. Я не знаю, о чём они говорили. Она вернулась вечером, села на кухне, долго молчала. Потом проговорила:
– Я сказала ей, что мы не можем каждое воскресенье. Что у нас своя жизнь. Она плакала. Но я сказала.
Я обнял её и держал, пока она не успокоилась. Я понял, чего ей это стоило.
Следующие два воскресенья я не приехал. Первое – ездил к маме. Второе – доделывал коридор у себя. Оля не сказала ни слова. Татьяна Сергеевна тоже не звонила. На третье воскресенье я приехал. Она встретила меня на крыльце. Не улыбнулась, но и не нахмурилась.
– Приехал, – проговорила она.
– Приехал.
– Материалы в сенях. Я купила. Клей и грунтовку.
Я кивнул. Мы пошли в дом. Она приготовила обед. Мы ели. Она рассказывала про соседку, про школу, где работает. Я слушал. Потом я пошёл работать. Она не стояла над душой. Ушла в комнату. Я сделал то, что нужно, и уехал. На прощание она обронила:
– В следующем месяце приезжай.
– Приеду.
Через месяц она позвонила и сказала, что в ванной опять отошла плитка. Я приехал. Посмотрел. Плитка была на месте. Я ответил:
– Татьяна Сергеевна, она не отошла.
Она помолчала.
– Ну, может, показалось.
Я понял: она просто хотела, чтобы я приехал. Я не стал ругаться. Я посидел немного и уехал. Но осадок остался.
В тот раз она вынесла деньги. Несколько купюр.
– На материалы, – проговорила она.
Я взял. Пересчитал. Хватило бы на два мешка клея. Но я не стал говорить, что клей стоит дороже. Я просто кивнул. Она смотрела, как я убираю деньги в карман. Мне было неловко. Ей тоже. Мы оба делали вид, что всё нормально.
Прошло полгода. Я приезжаю раз в месяц. Иногда – если что-то срочное – чаще. Она платит за материалы. Не всегда охотно, иногда со вздохом, но платит. Отношения у нас не стали тёплыми. Они стали вежливыми. Оля говорит, что мама скучает. Я знаю. Я тоже скучаю по тому времени, когда всё было проще. Но проще не было. Просто я не замечал.
Иногда я думаю: а если бы я не сказал тогда про деньги? Если бы просто продолжал ездить? Может, она была бы счастливее. Может, Оля была бы спокойнее. Но я бы не выдержал. Я бы или сорвался, или возненавидел её, или развёлся. Я не знаю, что хуже.
Татьяна Сергеевна не злая. Она просто одинокая женщина, которая боится, что её дом обветшает, а вместе с ним изменится и её жизнь. И я не злой. Я просто человек, у которого есть своя жизнь, своя работа, своя мать и своя жена. И я не могу быть всем для всех.
– Не уходи от разговора. Кто она? – голос жены дрожал