Я вышел из вагона и сразу увидел Стаса – он стоял у ограждения и махал рукой, как махал в школе, когда звал меня через дорогу. Тогда это было на автобусной остановке возле нашего двора, теперь – на перроне чужого города, куда я приехал в отпуск. Я поднял сумку и пошёл к нему.
Он обнял меня, похлопал по спине и сказал, что я совсем не изменился. Я ответил, что он тоже. Оба мы соврали, и оба это поняли.
Машина у него была серая, с вмятиной на заднем крыле, но чисто вымытая. На торпеде лежала сложенная вчетверо тряпка, рядом – рулетка с потёртой кнопкой.
– Извини за беспорядок, – сказал он, хотя никакого беспорядка не было. – Вчера объект сдавали, не успел убрать.
Дорога до его дома заняла минут сорок. Он рассказывал, что город разросся, что завод закрыли, а на его месте построили торговый центр, что рынок перенесли за кольцевую. Я кивал и смотрел в окно. Город был похож на десятки других: те же панельные девятиэтажки, те же вывески, те же навесы на остановках.
Дом у него оказался не дачей, а настоящим домом в пригородном посёлке. Двухэтажный, обшитый светлым сайдингом, с теплицей на участке в шесть соток.
– Сам строил, – сказал он, пока я выгружал сумку. – Три года. Бригаду брал только на фундамент, остальное своими руками.
Это была первая фраза за сорок минут, в которой я услышал что-то похожее на того Стаса, которого помнил.
На ужин мы сели на веранде. Он разлил чай.
– Ну, рассказывай, – сказал он. – Ты же у нас преподаватель.
– Ничего особенного. Двадцать восемь лет в колледже.
– И что, нравится?
– Нравится.
Он подождал, не скажу ли я что-то ещё, но я не знал, что добавить.
– А я бы не смог, – сказал он. – С детьми целый день. Это ж хлопотно.
– Бывает. Но чаще нормально.
– Ну-у, – он протянул это так, что стало ясно: не поверил.
Потом помолчал и спросил:
– А помнишь, как мы в девятом на уборку урожая ездили?
И пошло.
Мы просидели до темноты. Вспомнили всё: как физрук водил наш класс на уборку, как мы разбирали крышу школьной мастерской, как Стас разбил стекло в кабинете физики и сказал, что это ветер, а физик ему поверил. Вспомнили, как в десятом сбежали с урока и три часа просидели в парке, потому что некуда было идти. Вспомнили Мишу, который потом уехал на север, и Настю, которая вышла замуж и уехала. Я в тот вечер впервые за много лет смеялся так, что не мог остановиться.
Ночью я лежал в маленькой комнате на втором этаже и думал, что зря боялся. Что тридцать пять лет – это ерунда. Что человек не меняется.
Утром он разбудил меня в семь. Не потому, что шумел, а потому что за стеной загудел насос – он набирал воду в бак.
– Вставай, – сказал он. – Вода идёт.
– Что?
– Пока вода идёт, надо полить. Потом давление упадёт.
Я встал, оделся и полил вместе с ним теплицу и три грядки. Потом мы позавтракали, и он сказал:
– Слушай, надо заехать на объект. Заказчик просил посмотреть.
– На какой объект?
– Ремонт. Вентиляцию переделывают. Я обещал заехать, глянуть.
Я решил, что это ненадолго. Мы проездили пять часов.
Сначала заехали за его мастером, потом на склад, где он полчаса выяснял, почему привезли не тот профиль. Потом он звонил, потом звонили ему, потом он говорил с кем-то по телефону так спокойно и привычно, что я понял: это его обычный день. Я сидел в машине, выходил, стоял у подъезда, снова садился. На объекте я поднялся на пятый этаж без лифта, посмотрел на серые стены и не нашёл ничего, что можно было бы сказать.
– Ну как? – спросил он на обратном пути.
– Нормально.
– Нормально, – повторил он. – А по нормативам там всё неправильно, да?
– Есть немного.
– Вот и я говорю. А заказчик хочет, чтоб было правильно и дешевле. – Он усмехнулся. – Ты бы ему объяснил, как это делается.
Я не ответил.
Дальше пошло по накатанному. Утром – вода, грядки, завтрак. Днём – дела. Вечером – веранда. Разговоры становились всё короче.
– В магазин надо заехать, – говорил он.
– Заедем.
– И лампочку в коридоре поменять.
– Поменяем.
– Сосед вчера говорит, у него колодец обмелел.
– Бывает.
– Ага. Бывает.
Иногда он принимался рассказывать про заказчиков. Как одна женщина три месяца выбирала плитку, а потом передумала и захотела всё переделать. Как один заказчик не хотел платить за вывоз мусора, а потом сам вывозил его четыре раза на своей машине. Как его мастер уехал по семейным делам и он две недели работал один.
Я слушал и понимал, что мне это неинтересно. Не потому, что плохо, а потому что я не знаю этих людей. Я не знаю, как выглядит плитка, которую выбирают три месяца, и сколько стоит её вывоз. Я знаю другое: как студент не сдал зачёт, потому что не выучил допуски и посадки, а потом пришёл пересдавать с чертежом, нарисованным от руки, и получил четвёрку.
Про это я тоже попробовал рассказать.
– А у меня был случай, – начал я. – Студент один…
– Слушай, – перебил он, – а ты в институт не хотел? Ну, не в колледж, а в институт?
– Хотел. Не получилось тогда.
– Понятно. А я так и не закончил. Заочно начал, потом бригада, деньги, всё завертелось.
И он ушёл в рассказ про то, как начинал в девяностые, как брал первые заказы, как ему не заплатили, как он потом сам научился считать сметы. Я слушал и кивал.
На четвёртый день мы поехали на рынок. Ему нужен был шланг для полива, и он минут двадцать выбирал между двумя – почти одинаковыми, но с небольшой разницей в цене.
– Этот жёсткий, – говорил он продавцу. – Этот мягкий, но стенка тонкая. Этот дороже, а разницы я не вижу.
Продавец терпеливо стоял рядом. Я отошёл к прилавку с инструментом и стал смотреть на свёрла. Ничего покупать я не собирался, просто стоял. Мне было неловко за Стаса – за то, как он торгуется, как держит шланг в руках, взвешивает. Хотя, если подумать, ему было за меня неловко ровно так же: он видел, что я стою и смотрю на свёрла, которые мне не нужны.
Дома он ушёл в гараж, а я остался на веранде.
Вечером позвонила жена, Люба.
– Ну как вы там? – спросила она.
– Нормально.
– Вспоминаете?
– Вспоминаем.
– Он тебе рад?
– Рад.
– Ты какой-то не такой, – сказала она.
– Я нормальный. Устал просто.
– Ну отдохни. Приедешь, расскажешь.
Я сказал, что приеду, и убрал телефон. Рассказывать было нечего.
Вечером Стас спросил:
– Тебе, наверное, скучно?
– Нет.
– Скучно, – сказал он. – Я вижу.
– Не скучно. Просто мы по-разному проводим время.
– Ну да, – согласился он легко. – Ты у нас отдыхать приехал. А я тут как на работе.
Мне это не понравилось, но я промолчал.
На пятый день пришёл сосед – невысокий человек лет шестидесяти, в резиновых сапогах.
– Стас, – сказал он с порога, – я, как обещал, зашёл.
Они сели на веранде и заговорили про колодец, про то, у кого какой глубины, про насосы и про то, что в засушливый год вода уходит. Я сидел рядом и молчал. Сосед меня не замечал – не из невежливости, просто я был не из его жизни.
Потом он всё-таки спросил:
– А это кто?
– Школьный друг, – сказал Стас. – Из другого города приехал.
– А, – сказал сосед и кивнул мне. – Ну, отдыхайте.
И через минуту снова заговорил про насосы.
Я подумал, что вот тут, на этой веранде, у Стаса есть настоящая жизнь. С соседом, с колодцем, с заботами. А я – гость, который приехал посмотреть, как другой человек живёт.
Вечером Стас достал телефон и стал показывать фотографии.
– Вот, – сказал он. – Пять лет назад ездил на встречу выпускников. Ты не приехал.
– Не смог.
– Ага. Ну, смотри.
На экране были люди моего возраста. Женщины с крашеными волосами, мужчины в рубашках, все улыбались, все стояли вокруг длинного стола. Я вглядывался в лица и почти никого не узнавал. Вот этот полный, с усами, – неужели это тот самый Миша, который уехал на север? А эта – неужели Настя?
– Кто это? – спросил я, показав на женщину в синем.
– Это же Женя. Ну, помнишь, она ещё в шестом переехала?
Я не помнил.
– А это кто?
– Это её муж. А это Слава.
– Какой Слава?
– Слава из параллельного. Он потом уехал.
Я не помнил почти никого. Стас листал фотографии, называл имена, и я кивал, делая вид, что узнаю. А потом он убрал телефон и сказал:
– Ты никого не помнишь.
– Помню. Просто лица изменились.
– Не в лицах дело, – сказал он. – Ты и тогда никого не помнил. Ты всегда был сам по себе.
Мне стало неприятно, но возразить было нечего.
Однажды за ужином он сказал:
– Дочь звонила.
– Что говорит?
– Ничего. Спрашивала, как у меня дела. Я сказал, что нормально.
– Она далеко?
– В области. Четыре часа на машине. Приезжает редко, у неё работа, семья.
– Ты к ней ездишь?
– Ездил. А теперь не могу – у неё муж, дети, там своя жизнь. Я приезжаю, сижу на кухне, они все бегают. Мешаюсь.
Он сказал это без обиды, как факт.
– А ты ей звонишь?
– Звоню. По праздникам.
Я не спросил, почему только по праздникам. Он бы не ответил.
На седьмой день я пошёл гулять один. Стас уехал на объект, я сказал, что никуда не поеду, и он не стал уговаривать.
Я шёл по посёлку и смотрел на дома. Все они были похожи: светлый сайдинг, металлические крыши, заборы из профлиста, у некоторых – теплицы и качели. Возле одного дома человек в панаме чинил велосипед. Возле другого женщина вывешивала бельё. Никто на меня не смотрел: чужой, и ладно.
Я дошёл до реки – это была не река, а узкая речка, через неё перекинули мостик из двух труб. Я постоял на мостике, посмотрел на воду, потом повернул назад.
Дома я сел на веранду и понял, что за два часа не сказал ни одного слова. И это было не грустно, а как-то спокойно. Просто я тут был никто.
На восьмой день мы поссорились. Не сильно, но по-настоящему.
Он попросил помочь перенести доски из гаража под навес. Доски были длинные, тяжёлые. Я взял один конец, он другой, и мы понесли. На повороте я не рассчитал и задел концом доски столб.
– Да куда ты! – сказал он. – Смотри, куда идёшь.
– Я смотрю.
– Ты не смотришь. Ты вообще тут как в гостях.
– Я и есть в гостях.
Он поставил доску и выпрямился.
– Вот именно. Ты в гостях. А я тут живу. У меня каждый день одно и то же, и я никуда не уеду. Ты приехал на несколько дней, посмотрел, как я живу, и уедешь. И что?
– Что ‘и что’?
– А то. Сидим, разговариваем про магазин и лампочку. Потому что больше не о чем.
Я хотел возразить и понял, что не могу. Он был прав.
– Я не в этом виноват, – сказал я.
– А кто говорит, что виноват?
– Ты говоришь.
– Я говорю, как есть.
Мы донесли доски и разошлись. Он ушёл в гараж, я остался на веранде. Это был первый раз за неделю, когда мы сказали друг другу что-то настоящее.
Вечером он пришёл на веранду сам и сел напротив.
– Ты не думай, я не в обиде, – сказал он.
– Я и не думаю.
– Нет, думаешь. – Он помолчал. – Просто я, когда тебя звал, думал, что будет как раньше.
– Я тоже так думал.
– Ну вот.
Мы помолчали. За забором у соседа работал насос, и вода ровно шумела в трубе.
– У меня ведь никого нет, – сказал он вдруг. – Знаешь? Мы с женой разошлись восемь лет назад. Дочь в другом городе, звонит по праздникам. Я не жалуюсь, я так и живу. Работа, дом, работа. Мне нормально. Но иногда вечером сидишь и понимаешь, что за день ни одного слова не сказал. Никому. Только по телефону, и то по делу.
– А я думал, ты просто не хочешь вспоминать.
– Хочу, – сказал он. – Только вспоминать – это на час. А потом опять тишина. Я тебя для этого и позвал, чтоб тишины не было.
– Я тоже, – сказал я.
Он поднял глаза.
– Что тоже?
– Тоже позвал бы, если б был дом. У меня всё то же самое. Работа, дом. Жена есть, к счастью. Но кроме работы и её – никого. Друзья разъехались, кого не стало, кто просто перестал звонить. Я тебя нашёл через общих знакомых и обрадовался, как мальчишка. Думал, вот, есть человек, который помнит меня такого, какой я был.
– Ну а я?
– А ты помнишь. Только ты помнишь одно, а я другое. И оба мы помним не друг друга, а себя.
Он долго молчал.
– Ну, – сказал он наконец, – хоть честно.
На следующий день я уезжал.
Он отвёз меня на вокзал. Дорога была та же – сорок минут, панельные девятиэтажки, торговый центр на месте завода. Мы почти не говорили.
Уже у вагона он сказал:
– Ты приезжай ещё.
– Приеду.
– Только не летом. Летом у меня работы много.
– Хорошо. Зимой.
– Зимой тоже много, – сказал он и усмехнулся. – Ладно. Звони.
Мы обнялись, и я вошёл в вагон.
Я сел у окна и смотрел, как он идёт к машине. Шёл не оглядываясь, и это было правильно. Никаких обещаний, никаких слёз. Просто человек пошёл к своей серой машине с вмятиной на крыле.
Я всю дорогу думал о том, что мы не рассорились окончательно и не разочаровались друг в друге. Мы просто оказались двумя разными людьми, у которых общее прошлое и нет общего настоящего. И ничего с этим не сделаешь.
А потом я подумал: ведь я и не пытался узнать, какой он сейчас. Я приехал с готовой картинкой и весь отпуск ждал, что он в неё впишется. И когда не вписался – обиделся. Не на него, на себя. Но и себе не признался.
Тогда я достал телефон, чтобы написать Любе, что еду. И увидел, что Стас уже прислал сообщение: ‘Доедешь – напиши’. Ничего больше. Просто ‘доедешь – напиши’.
Я ответил: ‘Хорошо’.
И подумал, что, может, этого и достаточно. Не дружба, не воспоминания, не общее прошлое. Просто два человека, которые иногда пишут друг другу ‘доедешь – напиши’.
— Да как ты можешь запрещать мне приходить в твой дом?! Я твоя мать! И я научу твою жёнушку уважать старших и делать всё так, как мне надо