В тот вечер я впервые за пять лет села считать на бумаге. Достала из папки с документами на квартиру все квитанции, какие там накопились, разложила по месяцам. Взяла у Мишки калькулятор, потому что в своём телефоне я вечно попадаю не на ту кнопку.
Начала я не от хорошей жизни. Утром в ящике лежала бумажка за свет, и я сразу поняла, что одной зарплатой этот месяц не закрою.
Перед этим две недели ушли на другое: Мишке купили кроссовки, потому что старые разошлись по шву, а Варе я отдала на школьные сборы, которые объявили в последний момент, как всегда.
Мишка пришёл на кухню за водой и посмотрел на мои столбики.
– Мам, а зачем ты их считаешь? Ты же всё равно платишь.
– Вот поэтому и считаю.
Он взял печенье и ушёл к себе. Ему десять, и ему пока не надо объяснять, почему в квартире, где живёт взрослый мужчина, все квитанции почему-то приходят на женское имя.
Слава вернулся с суток около восьми. Раззулся, поставил сумку в коридоре, заглянул в кастрюлю и закрыл крышку.
– Пусто.
– Я не успела. Есть макароны и котлеты с утра, разогрей.
– Опять разогрей.
Он всё-таки взял тарелку, поставил в микроволновку и сел напротив меня. Я как раз дописывала последний столбик.
– Что это у тебя?
– Квитанции.
– Ну и?
– Слава, я посчитала. За пять лет свет, воду и вывоз я оплатила сама. Ты не сдал ни разу. Продукты мы делим так: я покупаю всё, ты иногда приносишь пакет. Хочешь, скажу, сколько за тобой?
Микроволновка пикнула. Он достал тарелку, поставил перед собой, но есть не начал. Потом отодвинул её и вытянул листок к себе, надеясь, что цифры сами себя опровергнут.
– Ты считаешь, сколько я тебе должен? Вот так, да? За пять лет?
– Я не считаю, сколько ты мне должен. Я считаю, сколько я одна плачу. Это разные вещи.
– Ага. Разные.
Он встал, взял тарелку и ушёл в комнату.
Пять лет назад всё выглядело иначе. Он появился у нас после того, как его попросила уйти первая жена. Попросила по-настоящему: квартира была её, куплена до него, и он уходил оттуда с двумя сумками.
Я тогда работала в две смены, Варя ходила в шестой класс, Мишка был совсем мелкий. Мне было тяжело и одиноко. Когда взрослый мужчина сказал, что будет рядом, я обрадовалась.
Он принёс с собой ящик с инструментом, зимнюю куртку и уверенность, что теперь у нас всё пойдёт по-другому.
Первые полгода он действительно много делал. Полку в коридоре прибил, смеситель на кухне поменял, Мишку забирал из садика, когда я задерживалась на работе. Я тогда говорила себе: деньги – это не главное, главное, что в доме мужчина.
Через год выяснилось, что кран мы больше не чиним. Через два – что он ‘временно’ не работает на нормальной работе, а только подрабатывает охранником в бизнес-центре, сутки через двое, и этого хватает ему на телефон, на свои поездки и на алименты дочке от первого брака.
Про алименты я узнала не сразу и, честно говоря, не осудила. У него есть дочь, он ей помогает, это по-человечески.
Но к четвёртому году я уже точно знала: за еду он даёт меньше, чем ест. За квартиру не даёт вообще ничего. И при этом каждый раз, когда я заводила разговор, он отвечал одно и то же.
– Я тут не квартирант, Лера. Я мужчина в доме. Я вас с детьми не бросил.
Его никто не просил.
Утром первого числа я взяла маркер и написала на холодильнике список: свет, вода, вывоз, интернет. Напротив каждого пункта – пополам. Он прочитал, пока заваривал себе кофе, и усмехнулся.
– Это что за бухгалтерия?
– Это чтобы всем было понятно, кто сколько.
– Ты бы ещё чек мне выписал.
Он ушёл на сутки вечером. Днём второго числа я закрыла всё сама. Вечером он вернулся, посмотрел на оплаченные квитанции, лежащие на столе, и сказал:
– Ну вот, ты же смогла.
Вот эти три слова я запомнила крепче остальных. Не ‘спасибо’, не ‘я отдам’, а ‘ты же смогла’.
Варя в тот вечер сидела над уроками и всё слышала. Ей шестнадцать, и она давно перестала делать вид, что ей всё равно. Она подошла ко мне в коридоре и спросила очень тихо:
– Мам, а если он останется, я после одиннадцатого смогу жить отдельно?
– Ты никуда не поедешь. Это твоя квартира.
– Тогда почему я в ней чувствую себя чужой?
Я не нашлась, что ответить. Я сама последние года два чувствовала себя в собственной квартире чужой: я тут работаю – уборщицей, поваром и кассиром в одном лице.
На работе я всё рассказала Тане. Мы с ней вместе в столовой, она на раздаче, я на горячем. Таня выслушала и сказала прямо:
– Он тебе кто? Муж? Нет. Он тебе никто. У тебя в квартире живёт чужой человек, ест твоё и считает, что делает одолжение.
– У него алименты. И он с детьми сидел, когда я на смене.
– Лера, сидеть с детьми – это не работа за квартиру. Это его вклад в то, что он тут живёт. Он вклад должен вносить, а не одолжение делать.
Она замолчала, подумала и добавила уже мягче:
– Только ты сама подумай, чего ты хочешь. Тебе деньги нужны или чтобы он женился?
– Я хочу, чтобы по-честному.
– Тогда поговори с ним честно. Один раз и прямо.
Я и сказала. В субботу, когда детей не было дома: Варя уехала к подруге, Мишка ушёл на секцию.
Он лежал на диване с телефоном. Я села в кресло и начала без подготовки, потому что боялась, что если начну издалека, то не закончу.
– Слава, так дальше нельзя. Два варианта: или мы делим пополам все расходы – квартплату, еду, всё. И тогда мы идём и регистрируем отношения, потому что жить вместе без обязательств я больше не хочу. Или ты собираешь вещи.
Он отложил телефон и сел.
– Ты что, серьёзно?
– Абсолютно.
– Пять лет ты меня терпела и теперь решила, что я тебе должен?
– Не я тебя терпела, Слава. Я тебя кормила.
Он встал, прошёлся по комнате, потом остановился и посмотрел на меня. Впервые увидел.
– Знаешь, что я тебе скажу? Я тебя пять лет терпел. И детей твоих терпел. Ты думаешь, мне легко было? Твой сын мне ни разу не сказал ‘здравствуйте’. Твоя дочь смотрит на меня, как на мебель. Ты сама приходишь в одиннадцать и падаешь. А я жил, как в гостях, и всё равно не ушёл. Другой бы давно ушёл. Ты мне спасибо должна сказать, а не квитанции показывать.
Я слушала и в какой-то момент поняла, что он говорит это не для того, чтобы меня задеть. Он в это действительно верил. У него в голове была своя правда: женщине с двумя детьми и без мужчины, по его представлениям, приходится трудно, и он, согласившись быть рядом, сделал мне одолжение.
И то, что он пять лет ел за моим столом и спал в квартире, которая была оформлена на меня и детей, в его картине мира вообще не считалось.
– Если тебе тут так тяжело, – сказала я, – зачем ты жил?
– А куда я пойду?
Вот это он сказал честно. Может, единственный раз за все пять лет.
Он собрался в тот же вечер: ящик с инструментом, зимняя куртка, две сумки. Микроволновку он оставил – я не стала напоминать, что покупала её на свои деньги, когда его ‘временно’ уволили.
Я стояла в коридоре и смотрела, как он застёгивает молнию на куртке. Меня трясло, но не от жалости. От страха. Тебе сорок пять лет, у тебя двое детей, и ты только что сама попросила уйти из дома единственного мужчину, который говорил, что ты ему нужна.
– Ты не вернёшься, – сказала я.
– А ты хотела бы, чтобы вернулся?
– Нет.
Он усмехнулся и ушёл. Дверь я закрыла сама.
Первая ночь была очень тихая. Варя звонила из гостей, я сказала, что он уехал. Она помолчала и ответила:
– Хорошо.
Мишка спросил утром:
– А он вернётся?
– Нет.
– А почему?
– Потому что взрослые не всегда могут жить вместе.
Он пожал плечами и пошёл чистить зубы. Дети оказались не такими ранимыми, как я боялась. Честно говоря, они давно всё понимали лучше меня.
А я первые недели считала не деньги, а человека. Прихожу с работы – и тишина. Не надо готовить на четверых. Не надо откладывать котлеты, потому что он придёт с суток и ему нужно погорячее.
Первый месяц квитанция пришла меньше, чем обычно, и холодильник держал продукты не три дня, а шесть. Я тогда села и заплакала – не потому, что мне было плохо, а потому, что мне стало легче, и от этого было стыдно.
Он позвонил через три недели. Голос спокойный, деловой.
– Я за вещами заеду. И ещё, ты мне полторы тысячи должна.
– Что?
– Я Варе на сборы давал. Помнишь, в феврале.
В феврале он дал ей на сборы тысячу, я помню. И я не помнила, чтобы это были полторы. Но дело было даже не в сумме.
– Слава, ты за пять лет съел на порядок больше. Ты хочешь это посчитать?
– Вот, значит, как ты заговорила.
– Да, вот так я заговорила.
Он приехал в субботу, забрал зарядку от телефона и пакет с мелочами. Постоял в дверях, посмотрел на кухню, где мы пять лет пили чай.
– Ты пожалеешь, – сказал он.
– Возможно.
– Я мужчина нормальный, у меня всё будет. А ты одна с двумя останешься. Тебе будет тяжело.
Я закрыла за ним дверь и впервые за это время поняла, что не боюсь. Не боюсь ни одиночества, ни денег, ни того, что скажут соседи.
Прошёл месяц. Потом второй. Он позвонил ещё раз, уже позднее, и в голосе было что-то новое, неуверенное.
– Лера, слушай. Оставим эти ссоры. Давай попробуем заново. Только без этих твоих условий.
– Без условий не получится.
– Ну какие условия, мы же не чужие.
– Слава, ты сам сказал, что терпел меня пять лет. Зачем тебе возвращаться туда, где надо терпеть?
Он молчал долго. Я слышала, как он дышит в трубку.
– Я не то имел в виду.
– Ты именно то имел в виду. Просто ты не думал, что я одна справлюсь.
– А ты справилась?
– Я плачу за квартиру сама. И мне хватает.
Он ещё что-то говорил – про то, что тяжело снимать, что брат пустил его пожить временно, что он не так всё хотел. Я слушала и понимала: он не злой человек. Он просто всю жизнь считал, что мужчине в доме можно чуть меньше, чем женщине. Что его присутствие – уже вклад. И это не от злости, а от того, что иначе ему было бы слишком стыдно смотреть на себя.
Но жить с таким стыдом – не моя работа.
Я повесила трубку и пошла на кухню. Мишка делал уроки, Варя мыла посуду и о чём-то мне рассказывала. На холодильнике до сих пор висел тот список, написанный маркером. Я долго не могла его оттереть, потом перестала – пусть висит. Не как память, а как арифметика.
В тот вечер я снова села считать. Квитанции, продукты, сборы, кроссовки. Всё, как обычно, но теперь цифры складывались. И не хватало только одного пункта – того, который раньше назывался ‘терпение’.
— Родню свою выгоnяй к соседям! Мама едет на дачу отдыхать, а не смотреть на эти фiзiономii! — оtрезаl муж