Стол я приняла у подъезда сама: Катя была на смене, а Антон до вечера сидел на объекте. Грузчики затащили упакованный стол в грузовой лифт, но он встал поперёк, двери не закрылись. Пришлось тащить по лестнице на пятый. Я шла следом и держала пакет с болтами, чтобы ничего не растерялось. За подъём я доплатила две тысячи и потом никому об этом не сказала.
Стол был раздвижной, из массива, с двумя вставками. Я выбрала его в мебельном центре за окружной, ездила туда дважды: в первый раз сомневалась, во второй привезла рулетку и всё померила – и высоту, и толщину ножек, и как он стоит, не шатается ли. Продавец надо мной посмеивался, но я на такое не смотрю. Стол в доме живёт дольше, чем многое другое.
Копила я на него пять месяцев: с пенсии и с подработки. По вторникам и четвергам я веду подготовку к школе в детском центре, платят немного, зато регулярно и без задержек. Вышло сорок шесть тысяч: сорок две за стол и четыре за доставку, из них две – за подъём по лестнице. Когда грузчики ушли, я протёрла столешницу тряпкой, которую принесла с собой, и поставила на середину солонку из их старого сервиза – чтобы сразу было видно, что стол занял в доме своё место.
Новоселье было в субботу. Я приехала к пяти, с тортом и пачкой салфеток. В прихожей разулась, отдала торт Кате. У них уже сидели Мария, мать Антона, и моя Люба, с которой мы двадцать лет проработали в одном саду.
До этого у них на кухне стоял раскладной стол, привезённый ещё со съёмной квартиры. Он ходил ходуном, и Антон всё время подкладывал под ножку сложенную бумажку. Я потому и поехала в мебельный центр, что смотреть на эту бумажку больше не могла.
Обедали в комнате, за новым. Сначала всё шло хорошо: Мария хвалила шторы, Люба разглядывала подоконники, Миша возил под столом машинку, и она стукалась о ножку. Я подумала, что зря выбрала такие толстые, но вслух ничего не сказала. Катя разложила салфетки, которые я привезла, и поставила на стол свой новый чайник – она его купила к переезду, с белой кнопкой, и очень им гордилась.
Мария спросила:
– Антош, а стол откуда?
– Это мой подарок, – сказала я.
Она кивнула:
– Хороший стол. Крепкий.
И тут Антон, не переставая жевать, проговорил:
– Ну, это пока. Это так, дачный вариант. Мы с Катей закажем нормальный, из дуба, чтоб на всю жизнь. А этот на дачу свезём, когда дача будет.
Катя сказала:
– Антон.
– А что я сказал? – он развёл руками. – Стол хороший. Я не про то.
Люба сидела напротив и смотрела в свою тарелку. Мария улыбнулась и погладила сына по плечу:
– Ты мастер, ты себе сделаешь.
Я доела, встала и унесла тарелку на кухню. Там было тихо, из комнаты доносился смех. Я включила воду и помыла посуду – всю, до последней чашки, хотя хозяйка тут была Катя, а не я.
Мария зашла и сказала негромко:
– Ты не обижайся. Он по-простому.
– Я не обижаюсь, – ответила я.
Уехала я в половине девятого. В лифте мы спускались вместе с Любой, и она сказала:
– Таня. Ты чего?
– Ничего.
– Я всё видела.
– Ну и что.
Она помолчала и добавила:
– Он не подумал.
– Он не подумал, – сказала я. – Просто не подумал. В этом и беда.
Дома я достала блокнот, в котором записываю расходы, и переписала чек: сорок две тысячи стол, четыре – доставка и подъём. Не для памяти, а чтобы успокоиться. В саду меня двадцать лет звали Татьяна Сергеевна, и я привыкла, что если я что-то говорю или делаю, это что-то значит. А тут выходило, что не значит ничего.
Через неделю позвонила Катя. Голос у неё был ровный, она приготовилась.
– Мам, ты на Антона не сердись, ладно? Он не хотел тебя задеть. Он вообще про стол не думал, он про свою работу думал.
– Я знаю.
– Он у меня целый вечер потом переживал.
– Катя, я не сержусь.
– Ты просто перестала приезжать.
– Я приезжаю. В среду за Мишей.
Она вздохнула и сказала уже другим голосом:
– Ну хорошо.
Мы обе знали, что я соврала. Я сердилась. И в среду я приехала за Мишей как обычно. Антон вышел на площадку с рюкзаком, отдал его мне, сказал ‘спасибо, Татьяна Сергеевна’ и не пригласил меня в квартиру, хотя я стояла с сумкой и ждала, пока Миша натянет ботинки.
Так прошло месяца два.
В ту субботу он приехал ко мне сам. Сказал, что был на объекте неподалёку, и попросил чаю. Я включила чайник и села напротив. Когда он вскипел, заварила чай и налила нам. Он долго вертел чашку, потом стал рассказывать про квартиру, которую делает: двушка, хозяева попросили переделать стены, потом поменяли плитку, потом ещё раз поменяли, и каждый раз выходило дороже. Я слушала и понимала, что это не просто так.
– Татьяна Сергеевна, – сказал он наконец. – Я хочу у вас занять денег. Сто пятьдесят тысяч. На материалы. Заказчик второй этап не отдаёт, тянет, а мне бригаду кормить и закупку делать. Верну, как только он рассчитается. Месяц, максимум два.
Я посмотрела на него. Он сидел прямо, руки на столе, и в нём не было ни капли того Антона, который на новоселье разводил руками и улыбался.
– Не дам, – сказала я.
Он сначала не понял. Даже переспросил:
– В смысле?
– В прямом. Не дам денег.
– Татьяна Сергеевна, я же не насовсем. Я верну.
– Дело не в этом.
Он отставил чашку.
– А в чём?
Я могла бы промолчать. Могла бы сказать, что деньги лежат на окна, и это было бы правдой: я собиралась менять окна и входную дверь, у меня и замерщик уже приходил, и я знала, во сколько это выйдет. Но я сказала то, что сказала:
– Ты помнишь, что ты говорил про стол? При гостях, у себя дома, за этим самым столом.
Он замер. Потом улыбнулся – коротко, сдержанно:
– Вы серьёзно? Из-за стола?
– Из-за стола.
– Это же шутка была. Я вообще не про вас. Я про то, что мебель у нас временная.
– Ты сказал это при Любе, при матери, при жене. Ты сказал, что мой подарок годится только на дачу. И тут же сказал, что закажешь настоящий. Получается, я привезла тебе в дом то, что ты и за мебель не считаешь.
– Я не так сказал.
– Ты так сказал.
Он встал, прошёлся по кухне, вернулся.
– Татьяна Сергеевна, ну это же мелочь. Ну, сказал не то. У меня объект стоит, люди ждут, у меня Степан с бригадой без материалов сидит. Вы мне сейчас из-за одной фразы…
– Не из-за фразы, – сказала я. – Из-за того, что ты эту фразу до сих пор считаешь пустяком.
Он открыл рот и закрыл. Постоял, глядя на чашку. Потом взял куртку.
– Понятно, – сказал он. – Спасибо за чай.
Дверь он прикрыл тихо, и это было хуже всего.
Через два дня позвонила Мария. Мы с ней за десять лет ни разу не ссорились, и голос у неё был чужой, натянутый.
– Таня, здравствуй. Ты на Антона не серчай. Он мне всё рассказал.
– Здравствуй, Мария.
– Он мальчик хороший. Он тебе вернёт. Я за него отвечаю, слышишь? Хочешь, я сама тебе расписку напишу.
– Мария, дело не в расписке.
– А в чём? – она заговорила быстрее. – Таня, я его одна подняла. У него отца не было, мы в общежитии комнату снимали, у нас стол был фанерный, на клеёнке. Он всю жизнь хотел, чтоб у него было как у людей. Он тебе что, чужой? Он на Кате твоей женат, Мишку твоего растит.
– Я это знаю.
– Тогда дай ему. Я тебя прошу. Я на колени не встану, но прошу.
– Не дам, – сказала я. – И тебе не советую за него расписываться. Ты и так за него всю жизнь расписываешься.
Она помолчала и положила трубку. Мы после этого не разговаривали до самой весны, и здоровались потом кивком.
Вечером позвонила Катя, и на этот раз голос у неё был не ровный.
– Мама, ты что, отказала?
– Отказала.
– Он мне муж. Он тебе зять. У нас ребёнок. У нас ипотека. Ты понимаешь, что он сейчас…
– Понимаю.
– Что ты понимаешь? Он из-за тебя теперь по знакомым пойдёт, под проценты возьмёт. Ты этого хотела?
– Я не хотела, чтобы он шёл под проценты. Я просто не дала своих денег.
– То есть тебе стол дороже, чем мы.
– Катя, не надо так.
Она помолчала и заплакала в трубку – негромко, а как-то сердито. Я слушала и не знала, что сказать, потому что всё, что я могла сказать, звучало бы оправданием.
Мы не разговаривали девять дней. На десятый день пришла Люба. Села на табурет и спросила прямо:
– Ты денег не дала?
– Не дала.
– Правильно.
Я даже растерялась.
– Ты-то чего обрадовалась?
– А чего мне радоваться, – сказала Люба. – Я на твоём новоселье сидела и всё слышала. Ты знаешь, что он потом сказал? Он сказал: ‘Ну, у неё пенсия, ей много не надо’. Это Катя мне передавала, когда мы с ней в сад за Мишей шли, она не подумала, что это до тебя дойдёт.
Я сидела и молчала. Мне было не то чтобы больно, а как-то пусто.
– Вот и не давай, – сказала Люба. – Пусть сам выкручивается. Мужчина в тридцать пять лет должен понимать, что язык тоже денег стоит.
– Ты резко.
– Я не резко. Я двадцать лет с тобой в одной группе работала и знаю, как ты по копейке собирала. Ты бы ему дала, если бы он к тебе по-человечески пришёл. А он пришёл как к банкомату.
Она ушла в семь. А я села считать: если отдать сто пятьдесят тысяч, я остаюсь без окон ещё на год, и зимой опять буду спать в двух свитерах и заклеивать щели бумагой. Мне шестьдесят два года. Я не жадная, я просто устала заклеивать щели.
Потом Катя привезла Мишу в воскресенье, без предупреждения, и сказала с порога, что у неё смена, а Мария уехала к родне в другой город, и что заберёт она его поздно. Я не спросила, почему не Антон. Я разогрела обед, постелила Мише на диване и к вечеру поняла, что дочь просто не может больше работать по двенадцать часов и держать дом.
С этого всё и пошло. Сначала Миша оставался у меня по средам, как раньше, потом стал оставаться с ночёвкой, потом ещё и в пятницу. Я водила его в сад, забирала, кормила, читала с ним книжки, а вечером садилась за свои тетради – у меня пятнадцать человек в группе подготовки, и каждому надо проверить прописи. Утром я собирала его в сад. Денег я им не дала. Окна я в ту зиму так и не поменяла – с Мишей и работой не до них стало.
В конце января Антон приехал за Мишей. Я открыла, он постоял на пороге и спросил:
– Можно зайти?
Я подвинулась. Он разулся, прошёл на кухню, сел на табурет и стал смотреть, как Миша ест. Долго молчал. Потом сказал, глядя не на меня, а на стол:
– Я тогда про стол зря сказал.
– Зря.
– Я не думал, что это так… – он поискал слово и не нашёл. – Я вообще не думал. У меня в голове было, что я себе дом делаю. Хотел, чтоб как у людей.
– А у людей как?
– Не знаю. – Он пожал плечами. – Я вам уже говорил, у меня отца не было. Я до тридцати лет мечтал, чтобы у меня был нормальный стол. Вот и всё. И когда вы привезли, я… Я должен был спасибо сказать. Я сказал не то.
Я не стала его утешать. Но и добивать тоже не стала.
– Тебе Катя говорила, что я деньги не дала? – спросила я.
– Говорила.
– Ты думаешь, я тебя наказала?
Он подумал и ответил:
– Я думаю, вы меня не уважаете.
– Нет, – сказала я. – Я тебя как раз уважаю. Человек, который берёт деньги и не считает их чужими, меня не уважает. И денег ему давать нельзя.
Антон усмехнулся, но как-то без злости.
– А вы бы дали, если бы я тогда промолчал?
Вот на этот вопрос у меня честного ответа не было. Я и сейчас не знаю. Может, и дала бы. Может, нашла бы другую причину отказать. Я ведь тоже не железная, и мне тоже хотелось, чтобы меня в этом доме видели не только как ту, кто может подвезти и посидеть с внуком.
Миша слез с табурета и пошёл к отцу. Антон присел перед ним, стал застёгивать куртку.
В дверях он сказал:
– Я вам не деньги предлагаю. Просто если надо будет Мишу встретить или по дому что…
– По дому у меня всё в порядке, – сказала я.
– Ну да, – согласился он.
И они ушли.
С тех пор прошло полгода. Миша по-прежнему у меня по средам и пятницам. Антон со мной вежлив, иногда заходит на кухню, иногда чинит что-нибудь, не спрашивая: то смеситель подтянет, то дверцу у шкафа поправит, то наличник прибьёт, который у меня давно отходил. Стол он так и не сменил. Стоит мой, у них на пятом этаже, раздвигается на восемь человек, и когда все садятся, под ножку уже ничего не подкладывают.
— Да, я купила квартиру. Да, сама. Нет, это не значит, что тут теперь общага по семейным связям!