Я ставила на стол тарелку с блинами, ещё не успела донести сметану, а Виолетта уже сказала:
– Этот стол надо менять.
Сказала спокойно, как говорят, что соли маловато. Я так и стояла с тарелкой в руках. Алексей сидел рядом и смотрел в свою тарелку.
– Что?
– Стол. Стулья тоже. И шторы. Кухня выглядит слишком старой. Я не хочу сюда приходить есть, пока ты всё это не поменяешь.
Я поставила тарелку, вытерла руки о фартук. Этот фартук мне подарили родители учеников, когда я ещё вела первый класс, он выцвел, но был чистым. Холодильник гудел, больше ничего не было слышно. Этот стол, дубовый, раздвижной, мы с отцом Алексея купили на пятом году совместной жизни. После того как отца Алексея не стало, я за этим столом проверяла тетради, ела, штопала носки Алексею. На углу была светлая полоска от карандаша – Алексей в детстве провёл, я пыталась оттереть, но след остался.
– Виолетта, ты о чём?
– Я ясно говорю. Стол слишком старый, стулья не подходят. От цвета штор у меня портится настроение. Если не поменяешь, я не приду. Алексей сам будет приезжать.
Алексей поднял голову.
– Виолетта, перестань.
– Что перестань? Я правду говорю. Мне неуютно на твоей кухне, я даже есть нормально не могу. Я не прошу ничего особенного – стол, стулья, шторы, стены покрасить. Если пенсии не хватает, пусть Алексей добавит.
Я смотрела на неё. У неё был свежий маникюр, недавно покрашенные волосы, свитер с чистыми манжетами. Она не злилась, я это знала. Просто ей казалось, что всё должно быть так, как она скажет.
– Это мой дом, Виолетта.
– Я знаю, что твой. Поэтому и говорю. Если не хочешь менять – мы будем реже приезжать. Ничего страшного, Алексей один будет приезжать, ты не обижайся, что я его не сопровождаю.
Алексей положил вилку.
– Мам, не злись. Она просто… хочет, чтобы дома было посвежее.
– У нас дома не свежо?
– Я не то имею в виду.
– А что?
Он замолчал. Я смотрела на него и увидела в нём его отца в молодости: тот тоже, когда не знал, что сказать, опускал глаза в стол.
– Давайте есть. Блины холодные, невкусные.
Я принесла сметану и села. Виолетта взяла вилку, но есть не стала. Посмотрела на край тарелки, потом на скатерть. Скатерть была в синюю клетку, стираная-перестиранная, цвет неяркий, но целая. Она потрогала край скатерти, проверяла пальцами.
– И скатерть тоже надо менять.
Я не ответила. Обед прошёл молча. Я почти не ела. Алексей рассказывал про работу: он недавно устроился в типографию, работал посменно, от него пахло краской. Виолетта была менеджером в магазине детской одежды, говорила про новые осенние модели, про то, что родители теперь на детей не жалеют денег, только требуют много. Я слушала, кивала, но в голове была только эта полоска на столе.
После еды Виолетта поставила тарелку в раковину и сказала:
– Я не специально вас расстраиваю. Подумайте, а? Алексей в следующие выходные приедет.
Когда они ушли, я помыла посуду, протёрла стол дважды. Потом села рядом с полоской. Алексей в пять лет провёл карандашом, отец его поругал, я заступилась. Отец потом говорил: этот стол надо сохранить, чтобы Алексей вырос и увидел. Теперь Алексей вырос, а человек, которого он привёл в дом, велит этот стол выбросить.
На следующий день я пошла на работу. Я на пенсии, но три дня в неделю работаю в городской библиотеке: расставляю книги, помогаю искать. Вероника работает со мной, она младше меня на несколько лет. Раньше преподавала географию в школе, теперь на пенсии, но дома не сидит. Увидела, что я молчу всё утро, и спросила.
Я рассказала. Вероника выслушала, поставила стопку книг на тележку.
– Она так и сказала?
– Дословно.
– А Алексей? Он просто слушал?
– Он сказал пару слов, чтобы она перестала.
– И?
– И замолчал.
Вероника покачала головой.
– Я бы на твоём месте сказала: хорошо, не приходи. Посмотрим, сколько ты выдержишь.
– Она действительно не придёт. Я это вижу.
– Не придёт и не надо. Ты без неё не проживёшь?
Я промолчала. Без неё я, конечно, проживу. Но Алексей – мой сын. Он вырос в этом доме, за этим столом делал уроки, я проверяла его тетради. Сейчас они приезжают каждые выходные, и если из-за стола Алексей перестанет приезжать, мне будет плохо.
– Ты не за стол держишься, – сказала Вероника. – Ты за сына держишься.
Она была права. Но я этого не сказала.
Через два дня позвонил Алексей. Сказал, что Виолетта дома тоже не в духе, говорит, что я её не уважаю, что не считаю её членом семьи. Я стояла на кухне с телефоном и смотрела на стол.
– Мам, ну поменяй ты его. Я деньги дам.
– Алексей, дело в деньгах?
– А в чём?
– Этот стол мы с твоим отцом покупали. Ты за ним уроки делал, полоску помнишь?
Он помолчал.
– Помню. Но это же столько лет прошло. Мам, надо жить дальше.
– Жить дальше – это выбросить стол?
– Не выбросить, а поменять. Виолетта просто хочет, чтобы кухня была поновее. Она же не против тебя лично.
– Если она хочет новую кухню, у вас своя есть, пусть там делает что хочет. Моя кухня ей чем мешает?
Алексей замолчал. Я слышала, как мимо проезжают машины, наверное, он был на улице. Потом он сказал:
– Мам, ну сделай это ради меня.
– Ради тебя я должна поменять стол?
– Я не так выразился.
– А как?
Он опять замолчал. Я знала, что ему тяжело. Он между нами, и ему достаётся с обеих сторон. Но человек, которого он выбрал, говорил слишком жёстко, так жёстко, что я чувствовала себя чужой в собственном доме. Я сказала:
– Приезжай, поговорим.
В субботу Алексей приехал один. Виолетты не было. Он разулся в прихожей, прошёл на кухню и поставил на стол пакет с фруктами. Я налила ему чаю.
– А Виолетта где?
– Дома. Сказала, что если приедет, опять поссоримся.
– Я с ней ещё ни разу не ссорилась.
– Мам.
– Ладно, не будем. Садись.
Он сел, посмотрел на стол, потом отвёл взгляд. Мне захотелось усмехнуться, но я не смогла.
– Алексей, скажи мне честно, чем ей этот стол не угодил?
– Просто он старый. Ей нравится, когда всё блестит, новое. У неё в семье так принято – мать часто мебель меняла.
– Это её мать, не я.
– Я знаю. Но она сейчас со мной живёт, и я должен учитывать, что она хочет.
– А я? Мои желания не в счёт?
– В счёт, конечно. Поэтому я и пришёл поговорить.
– Это называется поговорить? Она говорит: не поменяешь – не приду. Ты приходишь и говоришь: поменяй ради меня. Это не разговор.
Он опустил глаза в чашку. Чай я заварила с мятой, он в детстве любил. Он сделал два глотка и сказал:
– Мам, давай так: стол не менять, я куплю новую скатерть и чехлы на стулья. Будет выглядеть посвежее.
– Твоей жене нужны чехлы?
Он не ответил.
Перед уходом он задержался в дверях.
– Мам, не сердись на Виолетту. Она не злая. Просто она говорит прямо.
– Говорить прямо и быть невежливой – разные вещи.
– Я знаю.
Он ушёл. Я убрала остальные фрукты в холодильник, а яблоко и апельсин оставила на столе. Этот стол, старый дуб, за двадцать лет я вытерла до блеска. Я сидела и вспоминала, как при отце Алексея мы втроём ели за ним горячее, пар застилал окна, Алексей рисовал пальцем на стекле. Тогда денег было мало, но никто не говорил, что стол старый.
Прошла ещё неделя. Обычно Виолетта передавала свои слова через Алексея, а тут прислала сообщение: ‘Я сказала Алексею, что если вы не хотите менять, мы не будем настаивать. Но я сказала и сделаю – я не приду. Вы не думайте, что я перегибаю. Я просто не хочу делать через силу’.
Я прочитала три раза. ‘Не хочу делать через силу’. Она не хочет делать через силу. А я? Я двадцать лет ела за этим столом, и теперь, чтобы она не делала через силу, я должна его выбросить. Я отложила телефон, пошла на кухню и поставила чайник. Заварила чай, села за стол. Допила и ответила Виолетте: ‘Приезжай, поговорим’.
Она приехала на следующий день после обеда. Я открыла ей дверь. Она разулась, сняла пальто, аккуратно поправила шарф и прошла на кухню. В руках у неё была коробка конфет. Коробку она поставила на стол, села, посмотрела на стол, потом на меня.
– Я не ссориться пришла.
– Я тоже. Будешь конфеты? Я чай заварила.
– Нет. Я скажу и уйду.
– Говори.
Она выпрямилась.
– Мы с Алексеем три года женаты. Эти три года я каждые выходные приезжала к вам есть, и я ни разу ничего не сказала. Но эта кухня мне неудобна. Стол старый, стулья не подходят, шторы мрачные. Я не прошу вас тратить большие деньги, я хочу, чтобы было приятно смотреть. Если вы не хотите – я не приду. Алексей пусть приезжает, я не запрещаю.
Я посмотрела на неё.
– Виолетта, этот дом мы с отцом Алексея покупали. Этот стол мы вместе выбирали. Алексей за ним вырос. Тебе он кажется старым, а мне это жизнь. Если я его поменяю, мне будет плохо.
– Но жизнь идёт вперёд. Нельзя всё время держаться за старое.
– Я не держусь за старое. Я держусь за свой дом.
– За свой дом, да. Поэтому я не настаиваю. Я сказала: не приду.
– А Алексей? Он каждые выходные будет приезжать один?
– Если захочет, пусть приезжает.
– А вы с Алексеем? Из-за стола вы что, не будете вместе жить?
Она молчала. Я налила ей чаю, подвинула чашку. Она посмотрела на чашку, но не взяла.
– Скажу честно. Дело не только в столе. Когда я прихожу к вам, я чувствую себя чужой. Всё по вашим правилам: во сколько есть, как расставлять тарелки, куда ставить чашки. Я что-то трогаю – вам не нравится. Я хочу, чтобы вы знали: у меня тоже есть свои правила.
Я не ожидала такого.
– Когда я тебе сказала, что нельзя трогать?
– Не говорили. Но я вижу. Я в прошлый раз поставила чашку на край стола, вы её переставили. Я резала овощи, вы сказали, что я режу не так. Я мыла посуду, вы проверяли.
– Это привычка. Я всю жизнь учительницей работала, привыкла всё контролировать.
– Я знаю. Но я вам не ученица.
Я села. В её словах была правда, хоть и неприятная. Я действительно всё контролировала. Я жила одна столько лет, всё делала по-своему, а тут появился человек, и я не привыкла.
– Тогда почему ты молчала? Ты говорила только про стол, я думала, тебе просто моя кухня не нравится.
– Я говорила про стол, потому что стол действительно старый. И ещё я хотела, чтобы вы поняли: я не буду делать всё, как вы скажете. У меня есть своё мнение.
– Но ты не можешь просто сказать ‘не приду’. Это же не про стол, это давление.
– Это не давление. Я просто больше не хочу делать через силу.
Опять ‘не хочу делать через силу’. Я смотрела на неё и поняла, что ей тоже несладко. Она вышла за Алексея, а Алексей – молчун, всё в себе. У неё в этом городе никого, кроме него. Она хочет установить свои правила, доказать, что она не чужая. Но выбрала слишком жёсткий способ – так, что мне стало больно.
– Виолетта, стол я не поменяю. Для тебя это просто старая мебель, для меня – нет. Но то, что ты сказала, – про чашки, про то, как резать, – я больше не буду вмешиваться. Ставь, как хочешь.
– Если стол не поменяете, я всё равно не приду.
– Ну и не приходи. Алексей будет приезжать, я буду его кормить. Не хочешь – не заставляю.
Она встала, намотала шарф.
– Если так, то ладно.
– Подожди.
Она остановилась.
– Виолетта, я тебя спрошу. Если у вас будут дети, ты их тоже не привезёшь?
Она не обернулась, только взялась за ручку двери.
– Там видно будет.
Она ушла. Дверь закрылась, я села за стол и посмотрела на коробку конфет. Красивая, с бантом. Я не стала её открывать. Посидела немного и позвонила Алексею.
– Твоя жена только что ушла.
– Знаю. Она мне написала.
– Что ты сказал?
– А что я могу сказать? Вы обе правы.
– А ты на чьей стороне?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Мам, я на твоей стороне. Но я не могу с ней ссориться. Она мне про чашки, про то, как ты её поправляешь, говорила. Я думал, она преувеличивает, а теперь вижу – ей это важно.
– Почему ты мне раньше не сказал?
– Боялся, что ты обидишься.
– Ты боялся, что я обижусь, и молчал, пока она не сказала, что не придёт?
Он не ответил. Я сказала:
– Алексей, передай ей: стол я не поменяю. Но когда она приходит, пусть ставит чашки, как хочет, режет, как хочет. Я не буду лезть. Если она всё равно не придёт, я ничего не смогу сделать.
– Мам, спасибо.
– Не благодари. Я не для неё, я для тебя. Ты мой сын, я не хочу, чтобы ты разрывался.
В ту ночь я плохо спала. Всё думала о словах Виолетты. Она сказала, что чувствует себя чужой. Я вспомнила эти три года: она приезжала, я готовила, всё по своему вкусу. Она любит острое, а я готовила пресно. Однажды она попросила сделать поострее, я сказала, что Алексей острое не любит. Она больше не просила. А ведь я ни разу не спросила, что она хочет.
На следующей неделе Алексей приехал один. Я приготовила еду, он съел две тарелки. Потом сказал:
– Мам, Виолетта сказала, что подумает.
– Что подумает?
– Она сказала, что твои слова про чашки и про то, что ты не будешь вмешиваться, она обдумала. Говорит, может, и она была не совсем права.
Я промолчала. Алексей добавил:
– Она говорит, что, может, в выходные приедет, но не уверена. Я сказал: приезжай, мама вкусно готовит.
– Приедет?
– Говорит, посмотрим.
В субботу днём я резала овощи на кухне, услышала, как открылась дверь. Алексей вошёл первым, за ним Виолетта; в прихожей они разулись. В руках у неё был пакет с апельсинами. Она остановилась в дверях кухни, не сразу вошла.
– Мы пришли.
– Заходите. Апельсины на стол поставь.
Она вошла, поставила апельсины. Я посмотрела на неё, она не сказала про стол. Я тоже не сказала. Я приготовила курицу с перцем, положила больше острого. Она попробовала и сказала:
– Вот эта острота в самый раз.
– Если нравится, ешь больше.
Алексей посмотрел на меня, потом на неё, уткнулся в тарелку. В этот раз обед прошёл спокойнее. После еды Виолетта встала собирать тарелки, я сказала:
– Оставь, я сама.
Она не послушалась, сложила тарелки и отнесла в раковину. Я не пошла за ней. Я сидела за столом, Алексей подсел и тихо сказал:
– Мам, спасибо.
– За что? Ешь давай.
Потом Виолетта приезжала ещё несколько раз, стол оставался тем же, стулья теми же. Она больше не заводила разговор про мебель. Однажды привезла горшок с плющом и остановилась с ним у подоконника.
– Он неприхотливый, можете не ухаживать.
– Я цветы не умею выращивать.
– Этот не надо выращивать, просто поливайте иногда.
Я посмотрела на плющ, листья зелёные, блестящие. Я сказала:
– Ставь сюда.
Она поставила, отряхнула руки. Я смотрела и думала: вот, наверное, её способ. Про стол она больше не говорит, но ставит на подоконник цветок – оставляет в этом доме что-то своё.
Но полностью это не прошло. В прошлом месяце у Алексея был день рождения, я пригласила их к себе обедать. Виолетта по телефону сказала, что придёт. В тот день она не пришла. Алексей пришёл один, разделся в прихожей, в руках у него была коробка с тортом.
– А она где?
– Говорит, неважно себя чувствует.
– Что случилось?
– Ничего особенного, просто не хочет приходить. Говорит, боится, что опять начнётся разговор про стол, поэтому решила не приходить.
Я взяла торт, поставила на стол. Бант на коробке был кривой, я поправила.
– Алексей, скажи честно, вы дома из-за этого ссорились?
Он сел на стул.
– Ссорились. Она говорит, что я не на её стороне. Я говорю, что на её, а она говорит, что недостаточно.
– Что значит недостаточно?
– Она говорит: если бы ты правда хотела измениться, ты бы сама ей это сказала, а не через меня. А когда передаёшь через меня, получается, что я тебя заставил.
Она была права. Я действительно передала через Алексея.
– А ты что сказал?
– Я сказал, что ты у меня такая, тебе нужно время.
– А она?
– Она сказала, что времени у неё уже достаточно.
Я разрезала торт, дала ему кусок. Он попробовал и сказал, что слишком сладко. Я сказала, чтобы меньше ел. Он отложил вилку и сказал:
– Мам, мне иногда кажется, что я очень устаю. Вы обе хорошие, но вы не можете найти общий язык.
– Я знаю.
– Ты не знаешь. Ты в своём доме, по своим правилам, тебе хорошо. А я между вами: одну надо успокоить, другую уговорить. Виолетта говорит, что я во всём слушаю тебя.
– Ты меня слушаешь?
– Я всех слушаю. Я хочу, чтобы всем было хорошо.
Я посмотрела на него и вспомнила, как он в детстве поссорился в школе с мальчиком, меня вызвали, он стоял в углу учительской, в слезах, но говорил, что он прав. Он всегда так: старается не спорить, думает, что если потерпит, всё образуется.
– Алексей, я сама напишу Виолетте. Приглашу вас в кафе. Не дома, не за этим столом. В другом месте поговорим.
– Она придёт?
– Напишу – посмотрим. Если не придёт, значит, не судьба.
В следующие после того разговора выходные мы пошли в кафе на углу. Виолетта пришла, была одета проще обычного. Мы заказали суп и три блюда. Пока несли еду, она посмотрела на меня и сказала:
– Вы сами написали, что угощаете. Я удивилась.
– А что удивляться? Я вас давно в кафе не приглашала, вот, исправляюсь.
Она не ответила. Алексей разлил чай. Когда принесли еду, я положила ей кусок рыбы.
– Попробуй, здесь не пересолено.
Она попробовала, кивнула.
– А вы плющ полили?
– Поливаю. Как ты сказала, иногда.
– Не засох?
– Нет. Новые листья дал.
Она чуть улыбнулась и сразу снова стала серьёзной. Алексей смотрел то на меня, то на неё и наконец выдохнул, начал рассказывать про типографию. Говорил, что типография получила большой заказ на учебники, их бригада неделю работала сверхурочно. Виолетта сказала, что в магазине тоже завал, родители скупают всё перед школой.
Обед длился почти два часа. Когда принесли счёт, Виолетта потянулась к нему, я не дала. Вышли из кафе, она стояла на крыльце, поправляла шарф, сказала:
– Про стол я больше не говорю. Но вы не думайте, что я совсем уступила. Я просто поняла: это ваш дом, вы решаете. Но когда вы к нам приходите, там наши правила.
– Хорошо.
– Вы быстро соглашаетесь.
– Я к вам не готовить хожу. Я в гости прихожу, что дадите, то и поем.
Она посмотрела на меня, ничего не сказала. Алексей рядом усмехнулся и тут же сдержался.
В тот вечер я вернулась домой, сняла плющ с подоконника, посмотрела. Земля подсохла, я полила, поставила обратно. Стол остался тем же, скатерть та же. Я села рядом с полоской и подумала, что ничего не решила окончательно. Просто в этот раз обошлось. В следующий раз опять что-нибудь будет.
Иногда я думаю: а если бы я сразу согласилась поменять стол, что было бы? Может, Виолетта приезжала бы чаще, может, Алексею не пришлось бы разрываться. Но тогда я каждый день сидела бы за новым столом и думала, куда делся старый. Что лучше – не знаю.
– Гуляем бесплатно, невестка заплатит! – заявила золовка. Но Зина принесла счет и родня мужа притихла.