Вера получила приглашение на свадьбу бывшего мужа и три дня выбирала подарок. В коробке, которую она завязала синей лентой, лежало то, о чём он надеялся забыть навсегда.
Третий день пустая коробка стояла на табуретке в прихожей. Вера обходила её так, как обходят спящую собаку: боком, не задевая, стараясь не смотреть.
Коробка была из-под зимних сапог, плотная, серая, с вмятиной на крышке. Синяя лента лежала сверху, свёрнутая кольцом, и за трое суток так ни разу и не развернулась.
— Мам, ты её выбросишь или нет? — Ника вышла из ванной с полотенцем на голове и пнула табуретку пяткой. — Я об неё уже второй раз бьюсь.
— Не выброшу.
— А что туда положишь?
— Пока не знаю.
Дочь посмотрела на неё долгим взглядом, который в шестнадцать лет у неё получался лучше, чем у любого взрослого. Тёмные брови сошлись к переносице, точь-в-точь как у отца. Вера отвернулась к зеркалу и поправила воротник халата, хотя поправлять там было нечего.
— Ты же не обязана идти, — сказала Ника. — Ну честно. Скажешь, что давление.
— У меня нет давления.
— Так никто ж мерить не будет.
Приглашение пришло ровно неделю назад. Белый конверт с тиснёным вензелем, внутри плотная карточка: «Станислав и Кира будут рады видеть Вас…» Вере понравилось это «Вас» с большой буквы. Как будто она теперь не жена, не бывшая, а просто человек из списка. Тётя из Саратова. Коллега по прежней работе.
Конверт привезла не почта. Привёз сам Стас, в субботу, когда забирал Нику на выходные. Он стоял в дверях, не разуваясь, и держал конверт двумя пальцами за уголок.
— Это тебе. Ну, вам. Ника и так придёт, а ты… Я подумал, будет правильно.
— Правильно, — повторила Вера.
— Кира сама предложила. Она хочет, чтобы всё по-человечески. Без этого вот всего.
Он потрогал мочку левого уха. Вера заметила это сразу, потому что за девятнадцать лет научилась замечать: Стас трогал ухо, когда говорил не всю правду. Не когда врал целиком, нет. Когда недоговаривал. Когда кусок правды оставался у него в кармане, и он придерживал его рукой.
Что именно он придерживал на этот раз, она тогда не поняла.
В первый день она поехала в торговый центр на Ленинском. Решила, что подарок должен быть нормальным. Таким, какой дарят люди, которым нечего скрывать: сервиз, плед, набор полотенец с вышитыми инициалами.
В отделе посуды пахло картоном и чем-то сладким, ванильным, от свечей на соседней витрине. Продавщица в бордовом жилете ходила за Верой по пятам и называла цены раньше, чем та успевала взять тарелку в руки.
— Вот этот, костяной фарфор, очень берут на свадьбы. Двенадцать персон.
— Двенадцать много.
— А у них большая семья?
Вера задумалась. У Стаса была мать, Тамара Ильинична, и больше никого. У Киры, кажется, родители где-то под Тверью и сестра. И Ника. Ника тоже теперь как бы их семья, по выходным, по чётным праздникам.
— Не знаю, — сказала она честно.
Продавщица кивнула так, будто это был самый обычный ответ на свете. Вера взяла в руки чашку. Белая, тонкая, с золотой каймой, почти невесомая. Она представила, как Кира будет наливать в неё чай по утрам. Как Стас будет ставить её на подоконник и забывать, и на подоконнике останется коричневое кольцо от донышка, которое кто-то потом будет оттирать.
Кто-то. Уже не она.
Чашка вернулась на полку с тихим стуком. Вера вышла из отдела, купила в киоске кофе в бумажном стакане, обожгла язык и полчаса просидела на скамейке у фонтана, глядя, как девочка лет пяти бросает в воду монетки одну за другой. Мать девочки разговаривала по телефону и выдавала ей по монетке, не глядя.
На пятой монетке Вера поднялась и поехала домой. Без сервиза.
Вечером позвонил Аркадий. Брат звонил редко, по понедельникам, и всегда начинал с погоды, будто они жили не в соседних районах, а на разных материках.
— У вас там льёт?
— Нет. Сухо.
— А у нас льёт. Слушай, Верунь. Я по делу.
Вера села на край дивана. По делу Аркадий звонил ещё реже, чем просто так.
— Ты на свадьбу идёшь? К этому?
— Иду.
— Зачем?
— Ника просила.
Она соврала. Ника не просила, Ника, наоборот, отговаривала. Но объяснять брату, зачем она идёт, Вера не могла, потому что сама не знала. Может, чтобы посмотреть. Может, чтобы её увидели. Может, чтобы доказать кому-то, что ей не больно, хотя кому и что именно, она бы не сформулировала.
Аркадий помолчал. В трубке было слышно, как у него на кухне работает телевизор, футбол, кто-то кричит про угловой.
— Он тебе ничего не говорил? Про деньги?
— Про какие деньги?
— Ну, про те. Про мои.
Вера выпрямилась.
— Аркаш, ты же сам сказал, что не к спеху. Он мне так и передал: Аркадий сказал, подождёт.
— Я сказал, — брат кашлянул. — Я сказал три года назад, что подожду. Я не говорил, что подожду до пенсии. Вер, у меня Димке в августе операция. Колено. Квоту не дали, а ждать нельзя, там мениск уже весь… Мне врач объяснял, я половину не понял.
В комнате вдруг стало очень тихо, хотя телевизор в трубке продолжал бормотать. Вера смотрела на свои колени, на выцветший узор халата, мелкие синие ромбы, и пересчитывала их глазами, ряд за рядом.
— Сколько он должен? Сейчас?
— Всё. Все шестьсот. Он ни разу ничего не вернул. Ни рубля. Я ему звонил весной, он сказал: Аркадий Андреевич, вот прямо со следующего месяца. Со следующего месяца он, видишь, женится.
— Ты мне не говорил.
— А что я тебе скажу? Ты-то тут при чём? Вы же уже не…
Он не договорил. Вера тоже не стала договаривать за него.
Сервис Стас открывал с другом, Пашей Лобановым, в гаражном кооперативе за кольцевой. Шиномонтаж, развал-схождение, мелкий кузовной ремонт. Вера помнила, как он сидел за этим самым столом на кухне с ноутбуком и рисовал таблицы. Как говорил: через год выйдем в плюс, через два купим Нике нормальный ноутбук, через три съездим к морю, не в Анапу, а по-настоящему.
Деньги на открытие у брата попросила она. Не Стас. Он стеснялся, ходил вокруг, говорил: «Неудобно, это же твой брат», а она сказала: «Раз неудобно, я сама». И позвонила. И Аркадий привёз наличными, в банковском конверте, перетянутом резинкой, и сказал: «Только чтоб по-честному».
Сервис закрылся через четырнадцать месяцев. Паша уехал в Краснодар. А Стас ещё полгода ходил по квартире как человек, который потерял ключи и до сих пор хлопает себя по карманам.
А потом в его телефоне появилась Кира.
Не как в кино, не с помадой на воротнике. Просто однажды вечером он смеялся в соседней комнате, тихо, коротко, будто кто-то рассказал ему смешное прямо на ухо. Вера стояла у плиты, помешивала гречку и слушала этот смех. Он был незнакомый. Лёгкий. Совсем не тот, который она знала девятнадцать лет.
Гречка подгорела. Она тогда впервые за много лет сожгла кашу.
В ту ночь Вера не спала. Лежала, глядя в потолок, где от уличного фонаря дрожала полоса света, и думала: а может, ей показалось. Может, он смеялся над роликом. Может, Паша прислал анекдот.
Может быть.
Второй день ушёл на антикварный.
Магазин был в подвале на Пятницкой, восемь ступенек вниз, железная дверь с колокольчиком. Внутри пахло пылью, старым лаком и почему-то яблоками. За прилавком сидел старик в жилетке поверх клетчатой рубашки и протирал бархоткой серебряную ложечку.
— Ищете что-нибудь определённое?
— Свадебный подарок.
— Себе?
— Нет. Бывшему мужу.
Старик отложил ложку и посмотрел на неё поверх очков. Очки у него были на цепочке, и цепочка покачивалась.
— Интересно, — сказал он. — За сорок лет такого не спрашивали. Обычно наоборот приходят. Продать то, что муж дарил.
— Я тоже хотела продать, — вдруг сказала Вера. — Но не смогла.
— Что?
Она не ответила. Старик не стал переспрашивать. Он вышел из-за прилавка и повёл её вдоль полок, мимо часов с кукушкой, фарфоровых балерин, медных подсвечников и бронзового бюста какого-то военного с отбитым носом.
— Вот, — он показал на шкатулку. — Музыкальная. Германия, пятидесятые. Играет вальс. Красиво, но дорого.
Вера взяла её в руки, и в груди у неё что-то провернулось, словно ключ в замке. Шкатулка была другая, тёмная, с перламутровой инкрустацией. Но размер был тот же. И звук, когда старик завёл пружину, был похожий: тонкий, металлический, будто кто-то трогает струны иголкой.
У Веры дома стояла почти такая же. Стас подарил её на свадьбу, их свадьбу, девятнадцать лет назад, в мае. Купил на рынке в Измайлове у бабушки, торговался полчаса, потом махнул рукой и отдал всё, что было в кошельке. Шкатулка играла «Подмосковные вечера» и на одной и той же ноте, на «если б знали вы», всегда спотыкалась. Как будто вспоминала, как дальше.
— Сломанная, — сказала тогда Вера.
— Не сломанная, — сказал Стас. — Задумчивая.
Они смеялись. Им было по двадцать с небольшим.
— Берёте? — спросил старик.
— Нет, — Вера поставила шкатулку обратно. — Извините. Я, кажется, не то ищу.
— А что ищете?
— Не знаю пока.
— Так бывает, — он снова взял бархотку. — Самый правильный подарок обычно уже дома лежит. Только его не видно.
Вера поднялась по восьми ступенькам, и колокольчик над дверью звякнул ей в спину.
Дома она открыла шкаф в спальне, верхнюю полку, где лежали вещи, которые нельзя выбросить и незачем доставать. Альбом с выпускного. Детские Никины пинетки в пакете. Свидетельство о браке в красной корочке, которое после суда так и осталось у неё, потому что Стас не попросил.
Шкатулка стояла в самом углу, за коробкой с ёлочными игрушками. Вера сняла её, сдула пыль и повернула ключик. Пружина скрипнула, механизм пошёл.
Днём «Подмосковные вечера» звучали иначе, чем по ночам. Тоньше. Вера держала шкатулку на ладонях и ждала той самой ноты.
Споткнулась. Замолчала. И потом, через секунду, будто вспомнив, пошла дальше.
Вера села на кровать. На тумбочке лежал телефон, и она, не думая, открыла банковское приложение. На вкладе было четыреста восемьдесят тысяч. Это были деньги на Никину учёбу, она откладывала их с тех пор, как Ника пошла в девятый, по десять, по пятнадцать с каждой зарплаты. Ещё у неё была кредитка с лимитом и мамины серьги с изумрудами, которые никто никогда не носил.
Что она делала? Зачем открыла это приложение?
Нет. Она знала зачем.
— Ты с ума сошла? — Аркадий сказал это не громко, но так, что Вера отодвинула трубку от уха. — Ты? Отдавать? За него?
— Не за него. Тебе.
— Это одно и то же!
— Нет, Аркаш. Не одно.
Она стояла на балконе, курила. Курила она в год раза два, обычно на Новый год и в такие вечера, как этот. Сигарету взяла у соседки по площадке, та дала без вопросов, только подмигнула. Дым был горький, щипал горло, и от него слегка кружилась голова.
— Я у тебя эти деньги просила, — сказала Вера. — Я. Я звонила, я обещала, что вернём. Ты мне их дал, не ему. Ты бы ему не дал.
— Не дал бы, — согласился брат.
— Ну вот.
— Вер. Это Никины. Я же знаю, что это Никины.
— Ника поступит на бюджет. Она у меня умная.
— А если не поступит?
— Тогда заработаем. Аркаш, у Димки колено. У Димки, понимаешь? Ему девятнадцать лет, он хромает. Я не могу сидеть и ждать, пока Стас наконец разбогатеет.
Трубка долго молчала. Внизу во дворе кто-то хлопнул дверью машины, залаяла собака, потом замолчала, будто передумала.
— Я не возьму, — сказал Аркадий.
— Возьмёшь. У меня ещё кредитка есть и мамины серьги. Я в ломбард отнесу, если ты будешь упираться.
— Мамины серьги не трожь.
— Тогда возьми деньги.
Он шумно выдохнул. Вера знала этот выдох с детства: так брат сдавался, когда она в семь лет требовала, чтобы он пустил её покататься на велосипеде.
— Ладно. Но с одним условием. Я тебе расписку дам. Что получил. Полностью. И ты с этой распиской сделаешь что хочешь. Хоть в рамку повесь, хоть ему в лицо брось.
— В лицо не буду.
— А зря.
Вера затушила сигарету о край банки с землёй, где когда-то росла герань. Герань засохла в прошлом феврале, а банка так и стояла. Руки пахли табаком, и этот запах она потом долго смывала в ванной хозяйственным мылом.
На третий день она поехала к брату. Аркадий жил в старой пятиэтажке у метро, третий этаж без лифта, коврик у двери с надписью «Добро пожаловать», половина букв стёрлась.
Денег наличными не было, она перевела всё с вклада, ещё сто двадцать сняла с кредитки, и Аркадий молча сидел за кухонным столом и писал от руки на листе в клеточку. Писал долго, медленно, высунув кончик языка, как в школе. Димка, высокий, худой, в шортах, с синим бандажом на колене, принёс им чай и ушёл к себе, прихрамывая.
— Вот, — брат протянул лист.
Вера прочитала. «Я, Сомов Аркадий Андреевич, получил от Сомовой Веры Андреевны денежные средства в счёт долга Ракитина Станислава Олеговича в полном объёме. Претензий не имею». Дата. Подпись. И внизу, другими, уже не официальными буквами: «Верка, ты дура. Я тебя люблю».
Она засмеялась. Впервые за неделю. Засмеялась и закрыла рот ладонью, потому что смех вдруг перешёл во что-то другое, и брат отвернулся к окну, чтобы не смотреть.
— Чай пей, — сказал он окну. — Остынет.
Чай был с чабрецом, крепкий, Димка заваривал его как бабушка, прямо в кружке. Вера пила маленькими глотками и чувствовала, как отпускают плечи. Не всё сразу. По сантиметру.
— И что теперь? — спросил Аркадий.
— Теперь подарок.
— Какой ещё подарок?
— Свадебный, — сказала Вера. — Я три дня его выбирала. И только сейчас поняла, что выбрала.
Коробку она собирала вечером, когда Ника ушла к подруге. Постелила на дно сложенную вчетверо бумажную салфетку, белую, из тех, что остались с Никиного дня рождения. Поставила шкатулку. Сверху положила расписку, сложенную пополам, и ещё один лист, свой.
На своём листе она переписывала текст пять раз. Первый вариант был на страницу, длинный, со всеми «как ты мог» и «ты даже не». Она порвала его на мелкие клочки и выбросила в мусорное ведро под раковиной. Второй был холодный, официальный, как справка из ЖЭКа. Третий был жалобный. Четвёртый злой.
Пятый был такой:
«Стас. Теперь ты никому ничего не должен. Ни ему, ни мне. Будь счастлив. Шкатулка по-прежнему задумывается на том же месте. Я хотела, чтобы она была у тебя. В.»
Короче не получилось. Длиннее было не нужно.
Вера закрыла крышку, взяла синюю ленту и стала завязывать бант. Лента не ложилась. Петли выходили разные, одна большая, другая маленькая, хвосты перекручивались. Она развязала и завязала снова. И ещё раз. На третий раз бант получился ровный, и Вера долго держала коробку на коленях, глядя на него и не решаясь поставить.
Ресторан был за городом, на берегу водохранилища. Белый шатёр, гирлянды тёплых лампочек, на столах розовые пионы в низких вазах. Пахло скошенной травой, шашлыком с мангала и сладкими духами множества женщин сразу.
Вера приехала с Никой на такси. Ника всю дорогу молчала, смотрела в окно и теребила браслет на запястье. Перед самым шатром она вдруг взяла мать под руку.
— Если что, уйдём, — сказала она. — Я скажу, что у меня живот. Мне поверят.
— Не надо ничего говорить.
— Мам, я серьёзно.
— И я серьёзно.
На Вере было изумрудное платье, купленное два года назад к юбилею подруги и надетое тогда один-единственный вечер. Волосы она собрала в низкий узел. Серьги надела мамины. Изумруды к изумрудам.
Стас стоял у входа в светло-сером костюме, и рядом с ним стояла Кира.
Вера видела её раньше только на фотографиях, которые Ника показывала нехотя, прикрывая экран пальцем. В жизни Кира была ниже, чем казалось. Метр шестьдесят, не больше. Тёмные волосы до лопаток, короткое белое платье выше колена, туфли на плоской подошве. На левой щеке маленькая родинка, ближе к уху. И глаза серые, светлые, очень внимательные, какие бывают у учительниц младших классов или у медсестёр.
— Вера, — Кира шагнула вперёд первой. — Спасибо, что пришли. Правда. Я знаю, что это непросто.
— Поздравляю, — сказала Вера.
— Ника, привет, солнце, — Кира обняла дочь, и Ника стояла в этих объятиях деревянная, с опущенными руками, но не отстранилась.
Стас смотрел на коробку.
— Это что?
— Подарок.
— Тяжёлый?
— Нет.
Он хотел взять её, но Вера покачала головой.
— Потом. Положу на стол, к остальным.
— Ладно, — он кивнул. И тронул мочку уха.
Стол с подарками стоял у входа в шатёр, под отдельной гирляндой. Конверты, пакеты с бантами, большая коробка в золотой бумаге, ещё одна поменьше, перевязанная красной бечёвкой. Вера поставила свою серую в самый край. Она выглядела среди них как воробей среди попугаев.
За столом её посадили между Никой и какой-то пожилой парой из Твери, родственниками Киры. Женщина в лиловом костюме сразу начала рассказывать, как они добирались на электричке, как перепутали платформу, как муж забыл дома очки и теперь ничего не видит в меню.
— А вы со стороны жениха или невесты? — спросила она наконец.
— Жениха.
— Сестра?
— Нет.
— Двоюродная?
— Я его бывшая жена, — сказала Вера, и женщина в лиловом поперхнулась морсом.
Муж похлопал её по спине. Вера налила себе воды из графина. Стакан стучал о край, тонко, мелко, пока она не поставила графин и не прижала стакан к скатерти ладонью.
Вода подступала к краю.
Напротив, через два стола, сидела Тамара Ильинична. Бывшая свекровь была в тёмно-синем платье с брошью в виде стрекозы, седые волосы уложены волной, губы накрашены ярко, кирпичным. Она поймала взгляд Веры и чуть заметно кивнула. Не улыбнулась. Просто кивнула, как кивают на кладбище знакомым.
Вера кивнула в ответ.
Тамара Ильинична никогда её особенно не любила. Девятнадцать лет называла по имени-отчеству, Вера Андреевна, даже на кухне, даже когда они вдвоём лепили пельмени к Новому году. Но когда Стас ушёл, позвонила первой. Сказала в трубку: «Вера Андреевна, он дурак. Я его таким не растила. Но он мой дурак, вы уж простите». И положила трубку, не дожидаясь ответа.
Тамада был молодой, громкий, в бабочке с блёстками. Он заставлял гостей кричать «горько», считал поцелуи вслух, раздавал шарики. Кира смеялась, Стас целовал её послушно, по счёту, и после каждого поцелуя смотрел куда-то поверх голов, в сторону входа.
В сторону стола с подарками.
— Он нервничает, — сказала Ника, наклонившись к матери. — Видишь? Ухо трогает.
— Ты тоже заметила?
— Мам, я с ним шестнадцать лет живу. Ну, жила.
Вера посмотрела на дочь. Ника ковыряла вилкой салат с креветками, не ела, только перекладывала креветки с одного края тарелки на другой.
— Что ты туда положила? — спросила Ника тихо, не поднимая глаз.
— Шкатулку.
— Ту самую? Которая заедает?
— Ту самую.
— И всё?
Вера помедлила.
— Не всё.
Ника положила вилку и посмотрела на неё в упор. Те же отцовские брови, тот же разлёт.
— Мам, только не скандал. Пожалуйста. Я тебя прошу. Не здесь.
— Никакого скандала.
— Обещаешь?
— Я тебе когда-нибудь врала?
Ника подумала. Честно подумала, Вера видела, как она перебирает в голове годы.
— Про хомяка, — сказала она. — Ты сказала, что он уехал к бабушке в деревню.
— Это было в первом классе.
— Всё равно врала.
Они обе улыбнулись. И это была первая за вечер настоящая улыбка за их столом.
После горячего тамада объявил вскрытие подарков. Сказал, что это новая традиция, что так веселее и что молодые сами попросили. Кира замахала руками, Стас поморщился, но гости захлопали, и деваться было некуда.
Вера почувствовала, как холодеют пальцы ног в открытых туфлях. Она не рассчитывала на это. Она думала: он откроет дома, ночью, один или вдвоём, но не здесь, не при всех, не под гирляндой с микрофоном.
Можно было встать и забрать коробку. Сказать: перепутала, не тот подарок, принесу завтра. Можно было просто уйти.
Она не встала.
Конверты Кира открывала быстро, зачитывала открытки вслух, благодарила. Золотая коробка оказалась хлебопечкой. Красная бечёвка развязалась на постельном белье с лебедями, и тверская родня в лиловом шумно обрадовалась, потому что это был их подарок. Тамада шутил. Кто-то уронил бокал.
Серая коробка осталась последней.
— А вот это от кого? — тамада повертел её в руках. — Без подписи! Таинственный даритель!
— Это от меня, — сказала Вера. Не громко. Но в шатре вдруг стало тише.
Стас стоял рядом с тамадой. Он протянул руку и забрал коробку, почти вырвал.
— Я сам, — сказал он. — Можно я сам?
— Конечно! Жених открывает лично!
Он развязал ленту. Не развязал даже, а потянул за хвост, и бант, который Вера завязывала три раза, распался за одну секунду. Стас поднял крышку.
Сначала он увидел шкатулку. Вера поняла это по тому, как дрогнул у него подбородок, как разошлись губы, будто он хотел что-то сказать и не нашёл слова. Он достал шкатулку, повертел, поставил на стол, рядом с хлебопечкой. Кто-то из гостей сказал: «Ой, какая прелесть».
Потом он увидел листы.
Он развернул первый. Расписку. Вера видела, как он читает: сначала быстро, потом медленно, потом снова с начала. Как его взгляд спускается вниз, к подписи брата, и дальше, к той последней строчке, про дуру.
Кровь уходила с его лица постепенно, снизу вверх. Сначала побелела шея над воротником рубашки. Потом скулы. Потом губы. Он стоял под тёплой гирляндой, и лампочки отражались у него в зрачках, а лицо было серым, как сама коробка.
— Стас? — Кира тронула его за локоть. — Что там?
Он не ответил. Сложил расписку пополам. Ещё раз пополам. Сунул во внутренний карман пиджака вместе со вторым листом и положил ладонь сверху, прижал.
— Ничего, — сказал он. — Так. Личное.
— Стас.
— Кирюш, давай потом.
Тамада почуял неладное и тут же загремел в микрофон про конкурс для свидетелей. Заиграла музыка. Гости повернулись к танцполу.
Вера сидела, не двигаясь. Под скатертью Ника нашла её руку и сжала. Ладонь у дочери была горячая и мокрая.
Возле шатра был деревянный причал. Узкий, метров на двадцать, с перилами, на конце скамейка и фонарь, вокруг которого кружилась мошкара. Вера вышла туда минут через двадцать, когда стало невозможно сидеть. Вода внизу была тёмная, почти чёрная, пахла тиной и холодом, и от неё тянуло сыростью, хотя вечер был тёплый.
Она села на скамейку и сняла туфли. Доски под босыми ступнями были ещё тёплые от дня.
Шаги она услышала издали, доски скрипели. Думала, что Стас. Приготовилась. Выпрямила спину, сжала пальцы в кулаки.
Но это была Кира.
Она шла по причалу в своих плоских туфлях, придерживая подол, и в руке у неё была шкатулка. Кира села на другой край скамейки, поставила шкатулку между ними и какое-то время молча смотрела на воду.
— Он мне ничего не сказал, — произнесла она наконец. — Ушёл курить. Он же бросил. Полгода как бросил.
— Я не хотела, чтобы так, — сказала Вера. — При всех. Я думала, он откроет дома.
— Я знаю. Я видела ваше лицо, когда этот клоун объявил.
Кира повернула ключик. Механизм заскрипел, пошла мелодия, тонкая, в темноте над водой совсем прозрачная. Обе сидели и слушали. Нота споткнулась. Замолчала. Пошла дальше.
— Задумчивая, — сказала Кира.
Вера повернулась к ней так резко, что скамейка качнулась.
— Откуда вы…
— Он так говорит. Про всё, что не работает. Про машину, когда не заводится. Про кран на кухне. «Задумчивый». Я думала, это его словечко.
— Это его, — сказала Вера. — Он его на шкатулке придумал.
Кира кивнула. На щеке у неё блеснуло, но она не вытирала, будто не замечала.
— Можно я спрошу? — сказала она. — Что там было, в бумагах? Вы не обязаны. Просто… Я сейчас пойду обратно, и мне надо знать, с кем я танцевать буду.
Вера посмотрела на неё. Тридцать четыре года, родинка у уха, серые внимательные глаза. Девочка из-под Твери, которая сама предложила позвать бывшую жену. Чтобы всё по-человечески.
Что она должна была ей сказать? И имела ли право молчать?
— Он был должен моему брату, — сказала Вера. — Давно. Ещё когда мы были вместе. Брату деньги понадобились срочно. Я отдала. Там расписка, что долг закрыт.
Кира не шевелилась. Только пальцы её, лежавшие на крышке шкатулки, перестали гладить перламутр.
— Сколько? — спросила она.
— Неважно.
— Шестьсот, — сказала Кира. — Шестьсот тысяч. Да?
Мошкара вокруг фонаря взвилась и снова опала. Где-то за спиной, в шатре, тамада объявил медленный танец, и мелодия поплыла над водой, мешаясь с тишиной шкатулки, которая уже доиграла.
— Откуда вы знаете? — спросила Вера.
Кира усмехнулась. Не зло. Устало.
— Он мне рассказал. Ещё в марте. Сказал, что есть старый долг, от первого брака, что твой брат, ну, ваш брат, звонит, требует, и что он не может жениться, пока это висит. Что ему стыдно. Что он хочет начать с чистого листа.
— И?
— И я дала ему денег. Я продала бабушкину однушку в Твери. Мне мама говорила, не продавай, оставь себе, мало ли. А я продала. Шестьсот отдала ему на долг. Остальное на свадьбу, на этот шатёр, на пионы.
Вера закрыла глаза. Под веками плыли жёлтые пятна от фонаря.
— Он сказал, что отдал, — продолжала Кира. Голос у неё был ровный, слишком ровный, как у человека, который несёт полную до краёв кастрюлю. — В апреле. Пришёл вечером, сказал: «Всё, Кирюш. Закрыл. Свободен». Мы ещё шампанское открыли.
— Аркадий ничего не получал.
— Я поняла. Я по его лицу поняла. Когда он прочитал.
Они сидели и молчали. Вода внизу плескала о сваи, мерно, будто кто-то полоскал бельё. Вера чувствовала, как немеют ступни на остывших досках, но не надевала туфли.
Куда делись деньги? Куда может деться столько денег у человека, который полгода ходил по квартире, хлопая себя по карманам?
— Вы его любите? — спросила Вера и сама удивилась, что спросила.
Кира долго не отвечала.
— Я не знаю, — сказала она. — Час назад знала.
Стас нашёл их минут через пять. Он шёл по причалу медленно, держась за перила. Галстука на нём уже не было, ворот рубашки расстёгнут на две пуговицы. От него пахло табаком и коньяком, и этот запах шёл впереди него, как собака на поводке.
Он остановился в двух шагах от скамейки. Посмотрел на Киру. На Веру. На шкатулку.
— Ну вот, — сказал он. — Вот и поговорили.
— Где деньги, Стас? — спросила Кира.
Он не ответил сразу. Сел прямо на доски, спиной к перилам, вытянул ноги. Светло-серые брюки тут же испачкались о что-то тёмное.
— Паша, — сказал он наконец. — Паша Лобанов позвонил в марте. Из Краснодара. Сказал, есть тема. Что там сервис продают, готовый, с клиентами, с оборудованием. Что можно войти долей и за год отбить. И я подумал…
— Ты подумал, — повторила Вера.
— Я подумал, что отобью. Что вложу, за полгода раскручусь и верну всем. Аркадию. Кире. Что приду к Аркадию не с долгом, а нормальным человеком. С деньгами. Сам.
Он тронул мочку уха и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Вера увидела этот жест и поняла, что сейчас он говорит правду. Не всю. Но столько, сколько может.
— А Паша? — спросила Кира.
— Паша трубку не берёт с мая.
Никто ничего не сказал. В шатре кончился медленный танец, и кто-то из гостей засмеялся громко, по-пьяному.
— Ты врал мне три месяца, — сказала Кира. — Каждый день. Мы платье выбирали, ты врал. Пионы выбирали, ты врал.
— Я не врал. Я хотел успеть.
— Это одно и то же.
— Нет.
— Да, Стас.
Она встала. Подол белого платья был мокрый снизу, с тёмной каймой от росы. Кира постояла, глядя на мужа сверху вниз, и Вера подумала, что сейчас та уйдёт. Совсем. Возьмёт такси до Твери, к маме, которая говорила «не продавай».
Но Кира не ушла. Она протянула руку.
— Вставай. Там люди. Твоя мать там сидит. Вставай, говорю.
Стас посмотрел на её руку. Потом на Веру.
— Вер. Зачем ты это сделала? Зачем отдала? Это же Никины.
Вера надела туфли. Сначала одну, потом другую. Застегнула ремешки, хотя пальцы слушались плохо.
— Потому что у Димки колено, — сказала она. — А ты бы не успел.
Она думала, что на этом всё. Что она вернётся за стол, досидит до торта ради Ники и уедет. Что история закрыта, как коробка, и перевязана, и поставлена на полку.
Возле шатра её ждала Тамара Ильинична.
Бывшая свекровь стояла под гирляндой, маленькая, прямая, со стрекозой на груди, и держала в руках сумочку, лакированную, старомодную, с металлическим замком-поцелуйчиком. Вера помнила эту сумочку. Тамара Ильинична носила её на все праздники, сколько Вера её знала.
— Вера Андреевна, — сказала она. — На минуту.
Они отошли к мангалу, где уже никто не жарил, только тлели угли и пахло дымом и мясным жиром. Тамара Ильинична открыла сумочку. Замок щёлкнул сухо, как в детстве щёлкали кошельки у кассы.
— Я ведь знала, — сказала свекровь. — Про Аркадия вашего. Стасик мне говорил, ещё когда вы вместе жили. Просил у меня. Я не дала. У меня тогда пенсия была, сами знаете, какая. Да и не дала бы. Он должен был сам.
Вера молчала.
— А в марте он ко мне приходил. Радостный. Сказал: мама, всё, Кира помогла, отдам долг. Я обрадовалась. Дура старая. А потом он ко мне в мае пришёл, и я по лицу его поняла, что не отдал. Матери не надо говорить, мать видит.
Она достала из сумочки сберкнижку. Старую, синюю, в пластиковой обложке, таких Вера не видела лет двадцать.
— Здесь двести сорок. Я на похороны себе копила. Хотела в июле отвезти вашему брату. Сама. Чтоб хоть часть. Не успела, давление. Возьмите.
— Тамара Ильинична, нет.
— Возьмите, говорю. Это не вам. Это Никочке. На учёбу. Раз вы ей учёбу отдали за моего сына.
Вера смотрела на книжку и не брала. Свекровь держала её на вытянутой руке, и рука у неё не дрожала совсем, только брошь-стрекоза подрагивала на груди в такт дыханию.
— Я не могу, — сказала Вера.
— Можете. Вы девятнадцать лет могли. Вы его терпели, вы ему сервис этот выпросили у брата, вы мне на юбилей платок привезли, а он про юбилей забыл. Я всё помню, Вера Андреевна. Я на вид старая, а на память молодая.
Угли в мангале треснули. Вера протянула руку и взяла книжку. Обложка была тёплая, нагретая в сумочке.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что. Это мне вам спасибо. Что не при всех. Он бы при всех не выдержал. Он у меня с детства такой: если опозорить, то всё, сломается. А вы не опозорили. Вы просто положили и ушли.
Тамара Ильинична закрыла сумочку, и замок снова щёлкнул.
— И ещё. Кира хорошая. Глупая, как все мы были, но хорошая. Если она его сегодня не бросит, значит… — она запнулась и махнула рукой. — Ну, вы поняли.
Торт вынесли в одиннадцать. Три яруса, белый крем, сверху фигурки жениха и невесты, у жениха почему-то кривая шея. Кира и Стас резали его вместе, держась за один нож. Гости хлопали. Фотограф кружил вокруг, щёлкал вспышкой.
Вера смотрела на них из-за своего стола. Кира улыбалась. Улыбка была прямая, деловая, без зубов, такую держат на совещаниях, когда начальство говорит глупость. Стас смотрел в торт.
Но руки у них лежали на ноже вместе. Её поверх его.
— Мы уходим? — спросила Ника.
— Сейчас. Доешь торт.
— Я не хочу торт.
— Доешь. Неудобно.
Ника вздохнула и отломила ложкой кусок. Крем был жирный, приторно-сладкий, Вера попробовала и отодвинула тарелку. Во рту осталось ощущение, будто она съела ложку сливочного масла.
Кира подошла к их столу, когда они уже вставали. В руках у неё была шкатулка.
— Возьмите обратно, — сказала она. — Пожалуйста.
— Это подарок.
— Я знаю. Но это ваше. Не его, не моё. Ваше с ним, тогда. Пусть у вас стоит. Мне… мне не надо, чтобы у нас дома что-то задумывалось.
Вера взяла шкатулку. Перламутр холодил ладони. Кира кивнула ей, как кивают человеку, с которым вместе пережили аварию на трассе, и пошла обратно к мужу.
— Мам, — сказала Ника в такси. Шкатулка лежала у неё на коленях, и она держала её обеими руками. — А что значит «если она его не бросит, значит»? Что там дальше?
— Ты подслушивала?
— Я в туалет шла. Мимо.
Вера смотрела в окно. Фонари вдоль трассы проносились назад, один за другим, оранжевые, и между ними было темно.
— Не знаю, — сказала она. — Бабушка не договорила.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что это уже не моё дело.
Ника помолчала.
— Мам. Ты ведь деньги на мою учёбу отдала. Да?
Вера не ответила.
— Я поступлю, — сказала Ника, глядя на шкатулку. — На бюджет. Вот увидишь.
Утром Вера проснулась в половине седьмого, без будильника. В квартире было тихо, Ника спала, раскинувшись поперёк своей кровати, с одной ногой поверх одеяла. За окном чирикали воробьи, во дворе дворник скрёб метлой по асфальту.
В прихожей стояла табуретка. Пустая. Коробки не было, коробка осталась там, в шатре, на столе рядом с хлебопечкой.
На табуретке лежала синяя лента. Вера не помнила, как принесла её обратно. Наверное, Ника подобрала, когда Стас уронил, сунула в карман, а ночью вынула и положила сюда, на прежнее место.
Она взяла ленту. Шёлк был мятый, с заломами в тех местах, где три раза завязывался бант.
На кухне Вера поставила шкатулку на подоконник, рядом с банкой из-под засохшей герани. Положила под неё синюю сберкнижку Тамары Ильиничны. Подумала и переложила книжку в ящик стола, к квитанциям за свет. Потом поставила чайник.
Пока он закипал, она стояла у окна и наматывала ленту на палец. Виток. Ещё виток. Когда кончилась лента, сняла кольцо из шёлка с пальца, и оно не развернулось, так и осталось лежать на подоконнике, свёрнутое, синее, ровное.
Телефон пискнул. Сообщение от незнакомого номера: «Вера, это Кира. Мы не уехали. Мы дома. Он вчера сам позвонил вашему брату, ночью. Не знаю, что из этого выйдет. Просто хотела, чтобы вы знали».
Вера прочитала его дважды. Не ответила. Положила телефон экраном вниз.
Чайник щёлкнул и выключился. Она налила кипяток в кружку, белую, с отбитым краем у ручки, и, пока заваривался чай, повернула ключик шкатулки.
Мелодия пошла тихо, по утренней кухне, мимо плиты, мимо холодильника с Никиными магнитами. Дошла до того самого места.
Споткнулась. И, не дожидаясь, пока шкатулка вспомнит, Вера сама напела дальше, вполголоса, чужим каким-то, молодым голосом:
— Если б знали вы, как мне дороги…
Шкатулка подхватила. Доиграла до конца. Замолчала.
Вера пила чай у окна, и он был горячий, крепкий, с чабрецом, как у брата. Во дворе дворник закончил мести и сел на лавку курить. Из комнаты донёсся сонный Никин голос:
— Мам, ты поёшь, что ли?
— Нет, — сказала Вера. — Это шкатулка.
И сама не поняла, соврала она или нет.
— Я отменил твою квоту на операцию 5 мая, деньги нужнее матери! — заявил супруг. Спустя 12 часов главврач лишил его права на наследство