Вера три недели готовила праздник к семидесятилетию свекрови. Гости ждали тостов и торта. Никто не знал, что в синей папке у неё под рукой лежит то, что муж прятал от собственной матери.
Синяя папка лежала под стопкой полотенец, на самой нижней полке шкафа. Вера искала там скатерть для юбилея, а нашла бумаги, которые муж не стал бы прятать, если бы в них не было ничего особенного.
Она вытянула папку, не вставая с колен. В коридоре гудела стиральная машина, из кухни пахло вчерашней шарлоткой и корицей, и где-то наверху у соседей опять сверлили, коротко, с паузами, как будто кто-то стучал морзянкой. Колени заныли на ламинате. Вера села прямо на пол.
Внутри были три листа. Доверенность, заверенная нотариусом, на имя Глеба Сергеевича. Распечатка объявления о продаже двухкомнатной квартиры на улице Гастелло, третий этаж, кирпичный дом, балкон застеклён. И договор с частным пансионатом «Тихая заводь», где в графе «проживающий» стояло имя свекрови.
Нелли Аркадьевна.
Вера перечитала имя дважды, хотя ошибиться было невозможно. Почерк Глеба она знала восемнадцать лет: острые буквы, наклон влево, хвост у «д» загнут крючком. Этим почерком он подписывал открытки матери на Восьмое марта. Этим же почерком заполнил графу «контактное лицо».
Стиральная машина щёлкнула и перешла на отжим. Пол под Верой мелко задрожал.
— Мам, ты где? — крикнул из комнаты Тимофей. — Ты скатерть нашла? Бабушка звонила, спрашивала, какую ты возьмёшь, белую или с вишнями.
— Нашла, — ответила Вера. Голос вышел ровным, и она удивилась этому. — Белую.
— А чего так тихо?
— Ищу ещё салфетки.
Она сложила листы обратно, точно так, как они лежали: доверенность сверху, договор снизу, объявление посередине. Положила папку под полотенца. Достала белую скатерть, ту самую, которую Нелли Аркадьевна подарила им на новоселье, с мережкой по краю, и встала. Ноги затекли, правая ступня кололась тысячей иголок.
До юбилея оставалось двенадцать дней.
Семидесятилетие свекрови Вера начала готовить ещё в конце сентября. Обзвонила родню по старой записной книжке Нелли Аркадьевны, той, что с оторванной обложкой и номерами, переписанными по три раза. Договорилась с кафе на набережной о маленьком зале на двадцать человек. Заказала торт с вишней, потому что свекровь любила вишню больше всего на свете и каждый июль варила из неё варенье, ровно двенадцать банок, ни больше ни меньше.
Сюрприз задумывался простой. Нелли Аркадьевна думала, что они посидят дома, вчетвером, с Ларисой. А Вера собрала всех: двоюродного брата из Твери, двух подруг по заводу, где свекровь тридцать лет проработала в бухгалтерии, бывших соседей по коммуналке.
Глеб сначала морщился.
— Зачем такая толпа? Мать устанет. Ей уже не сорок.
— Ей семьдесят. Такое раз в жизни бывает.
— Ну делай как знаешь, — сказал он тогда и ушёл в комнату с телефоном.
Теперь Вера вспоминала этот разговор и думала: он ведь не возражал по-настоящему. Просто не хотел, чтобы при всех. Чтобы кто-то спросил мать о здоровье, о квартире, о планах. Чтобы кто-то услышал, как она отвечает.
Вечером Глеб вернулся в половине восьмого. Повесил куртку, поставил ботинки носками к стене, он всегда ставил их так, будто их могли проверить. Рост метр восемьдесят шесть, широкие плечи, лысина на макушке размером с ладонь, которую он прикрывал зачёсом. Восемнадцать лет назад Вера считала эту привычку трогательной.
— Что на ужин?
— Котлеты. Пюре.
— Опять котлеты.
— Можешь не есть.
Он посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто стул вдруг заговорил. Потом хмыкнул и пошёл мыть руки. Вода шумела долго. Вера стояла у плиты, держала лопатку над сковородой и смотрела, как масло пузырится вокруг котлет и брызжет на кафель.
Сказать? Сейчас, пока он вытирает руки её полотенцем для посуды?
Но она не сказала. Перевернула котлеты, выключила газ и поставила тарелки на стол. Тимофей сел с наушником в одном ухе, Глеб уткнулся в телефон, и они ели молча, под звяканье вилок и бормотание телевизора из комнаты. Обычный вечер. Таких вечеров у них было, наверное, тысячи.
— Пап, а бабушке что дарим? — спросил Тимофей.
— Мама решит, — Глеб не поднял глаз. — Мама у нас главная по праздникам.
— Я думала, ты тоже что-то придумаешь, — сказала Вера.
— Я и придумал. Деньги на кафе кто дал?
Ещё бы. Он дал двадцать тысяч и с тех пор упоминал это при каждом удобном случае.
Ночью Вера не спала. Лежала на спине и слушала, как Глеб посапывает рядом, иногда коротко всхрапывая. Часы на стене в темноте светились зелёными цифрами: 2:14, потом 2:40, потом 3:05.
Она вспоминала, как познакомилась со свекровью. Девятнадцать лет назад, ноябрь, слякоть. Глеб привёл её на Гастелло, в ту самую двушку с застеклённым балконом. Нелли Аркадьевна открыла дверь в халате с крупными пионами, с бигуди на висках, и сказала:
— Ой, а я думала, вы через час. Ну ничего, проходите, будете чай пить в моём позоре.
Вера тогда засмеялась, и всё. С того вечера между ними что-то срослось, чего с родной матерью у неё не было никогда. Мать Веры умерла, когда ей было двадцать три, а до этого долго болела и мало говорила. Нелли Аркадьевна говорила много, громко и по делу. Учила Веру закатывать огурцы, держать характер в поликлинике и не плакать при мужчинах, «а то привыкнут».
На свадьбу свекровь подарила ей кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом, похожим на зёрнышко.
— Мне его муж подарил, когда Глебка родился, — сказала она тогда, надевая кольцо Вере на безымянный палец правой руки. — Носи. Мужики приходят и уходят, а кольцо пусть остаётся у той, кто за семьёй смотрит.
— Нелли Аркадьевна, ну что вы такое говорите на свадьбе.
— Я правду говорю. Я всегда правду говорю, это моя беда.
Вера потрогала кольцо в темноте. Гранат был чуть выпуклым, тёплым от кожи.
А теперь сын этой женщины собирался продать её квартиру. И отправить её в «Тихую заводь», где, судя по договору, двухместное размещение, «питание пятиразовое, прогулки по распорядку».
Когда он успел получить доверенность? Вера стала перебирать в памяти весну и вспомнила. В апреле Глеб возил мать к нотариусу «оформить бумажки для пенсии», что-то про перерасчёт, про льготы. Нелли Аркадьевна тогда ещё звонила Вере вечером и жаловалась:
— Сидели два часа в очереди, у меня спина отвалилась. И чего-то он мне там столько подписывать дал, я без очков толком не прочитала.
— А что подписывали?
— Да он сказал, чтоб ему за меня в собес ходить. Я ж с этими коленями не набегаюсь.
Вера тогда не придала значения. Хорошо же, сын заботится.
Она повернула голову. Глеб спал, приоткрыв рот, на подушке темнело маленькое влажное пятно. Вера смотрела на него и не узнавала. Тот же нос с горбинкой, тот же шрам над бровью от детской хоккейной шайбы. Чужой человек.
Утром она позвонила Фаине.
Фаина работала помощником нотариуса в соседнем районе уже пятнадцать лет и говорила так, будто диктовала в протокол: коротко, коротко и по делу, с паузами для запятых.
— Генеральная?
— Не знаю. Там написано: распоряжаться, продавать, получать деньги.
— Значит, генеральная. На три года?
— На пять.
— Плохо. — Фаина помолчала. В трубке слышалось, как она стучит ручкой по столу. — Но не смертельно. Доверенность отзывается. В любой момент. Доверитель идёт к нотариусу, пишет распоряжение об отмене. Всё. Если сделки ещё не было, квартира её.
— А если уже был задаток?
— Тогда сложнее. Но всё равно отзывается. Ты мне объявление скинь.
Вера скинула. Через пять минут Фаина перезвонила.
— Объявление висит одиннадцать дней. Просмотров много. Риелтор агентство «Ключ-Сити». Вера, слушай. Она сама должна прийти. Ни ты, ни я за неё ничего не отзовём.
— Я понимаю.
— Ты ей скажешь?
Вера стояла у окна на кухне. Во дворе дворник в оранжевом жилете сгребал листья в кучу, ветер разносил их обратно, и он снова сгребал. Кружка в руке остыла, чай подёрнулся плёнкой.
— Скажу. Только не знаю как. Она же его обожает. Он у неё единственный сын, свет в окне. Она мне сама сто раз говорила: Глебушка, Глебушка.
— А дочь?
— Лариса… Лариса в курсе, мне кажется.
— Почему кажется?
— Потому что в договоре с пансионатом её номер записан вторым.
Фаина ничего не ответила. Только ручка перестала стучать.
Лариса жила в двадцати минутах езды, в новом доме с консьержкой, и всегда отвечала на звонки голосом человека, у которого сейчас пригорает что-то важное. Сорок шесть лет, стрижка каре, выкрашенная в холодный пепельный, длинные ногти цвета сливы, которыми она постукивала по любой поверхности, пока говорила.
Вера приехала к ней без предупреждения, в обед. Лариса открыла дверь в спортивном костюме и с мокрыми руками.
— О. Ты чего? Что-то с мамой?
— Можно войти?
— Ну заходи, у меня тесто.
На кухне пахло дрожжами и ванилью, на столе лежала мука горкой, в миске пухло тесто под полотенцем. Лариса вытерла руки и сразу забарабанила ногтями по столешнице.
— Ну?
Вера положила перед ней телефон с фотографией договора. Лариса посмотрела. Ногти замерли. Потом снова застучали, быстрее.
— Ты в его вещах копалась?
— Я скатерть искала.
— Скатерть она искала. — Лариса фыркнула. — Слушай, Вер. Это не твоё дело, — Если быть откровенной, это не твоё дело.. Это наша мама. Мы с Глебом решили. Ей одной тяжело. Она в прошлом месяце газ забыла выключить, ты в курсе? Чайник сгорел дотла.
— Я в курсе. Я сама ей новый покупала.
— Вот. А если в следующий раз не чайник?
— Тогда можно было сесть и поговорить с ней. По-человечески. Предложить сиделку. Перевезти к нам. Я бы…
— Ты бы. — Лариса откинулась на спинку стула. — Ты у нас вечно «я бы». А квартиру кто будет содержать? Коммуналка, ремонт. А пансионат хороший, между прочим. Я ездила, смотрела. Там бассейн.
— Бассейн, — повторила Вера. — Ей семьдесят лет, у неё колени, она до поликлиники идёт сорок минут. Бассейн.
— Ну не бассейн, бассейн для персонала, я перепутала. Но там прилично.
— А деньги с квартиры куда?
Лариса отвела глаза к окну, туда, где на подоконнике стояла ваза с засушенной лавандой. Помолчала.
— Глеб должен. Ты же знаешь.
Вера не знала.
Она сидела на табурете и чувствовала, как пальцы сами нашли край клеёнки и начали скатывать её в трубочку. Пришлось убрать руки на колени.
— Что значит должен?
— Ой. — Лариса поморщилась, будто прикусила язык. — Слушай, спроси у него сама. Я не хочу лезть.
— Лариса.
— Вера, я сказала, спроси сама. Сколько можно в чужую семью нос совать?
Чужую. Восемнадцать лет, двое похорон, одна свадьба Ларисы, где Вера до трёх ночи мыла посуду в банкетном зале, потому что официантки ушли. Чужую.
Вера встала, взяла телефон и вышла, не попрощавшись. В лифте пахло чьими-то духами, сладкими, тяжёлыми. Она прижалась лбом к холодному зеркалу и стояла так все одиннадцать этажей.
Глеб пришёл в тот вечер поздно, около десяти. От него пахло улицей, табаком и мятной жвачкой, которой он перебивал табак уже лет пять, хотя всем говорил, что бросил.
Вера сидела на кухне. На столе лежала синяя папка. Открытая.
Он увидел её сразу, ещё от двери. Остановился. Медленно стянул шарф.
— Ты что, в шкафу рылась?
— Скатерть искала.
— Какую ещё скатерть?
— Белую. Твоей мамы подарок.
Глеб сел напротив. Положил руки на стол, растопырил пальцы, как будто собирался играть на пианино. Это у него было от отца, Вера помнила: так сидел свёкор, когда собирался объяснять кому-то, почему тот неправ.
— Вер, давай без истерик. Я всё объясню.
— Я не истерю.
— Вот и хорошо. Значит так. У меня долг. Большой. Я в прошлом году вложился с Шуриком в автосервис, ты помнишь, я говорил.
— Ты говорил, что это мелочь.
— Ну я так думал. А потом поставщик кинул, кредит висит, проценты. Мне надо закрыть. Иначе будет хуже. Намного хуже.
— Сколько?
Он назвал сумму. Вера не сразу поняла цифру. Потом поняла. Почти вся стоимость маминой квартиры на Гастелло.
— И ты решил продать мать.
— Не продать мать, ну что ты несёшь. — Он хлопнул ладонью по столу, папка подскочила. — Продать квартиру. Она там одна, ей тяжело. Лариска пансионат нашла, нормальный, с врачом. Ей там лучше будет. Под присмотром.
— А ты её спросил?
— Спрошу. Потом. Когда всё готово будет. Ты же знаешь, какая она, начнёт: моя квартира, мои стены, я тут твоего отца хоронила. Ей сразу не объяснишь.
— То есть ты собирался поставить её перед фактом.
— Я собирался сделать как лучше.
Вера смотрела на его руки. Пальцы с короткими, обкусанными до мяса ногтями. Он с детства грыз ногти, когда волновался, и Нелли Аркадьевна мазала их горчицей, а он слизывал горчицу и грыз дальше. Свекровь рассказывала это со смехом, на каждом дне рождения.
— Глеб. Отмени это. Сними объявление. Поговори с мамой. Мы что-нибудь придумаем с долгом. Я могу взять подработку, можно продать машину…
— Машину? — он засмеялся, коротко, неприятно. — Ты знаешь, сколько стоит моя машина? Это капля. Не смеши.
— Тогда скажи ей правду. Пусть она сама решит.
Глеб долго молчал. Потом потёр лицо обеими руками, сверху вниз, и вздохнул так тяжело, что Вере на секунду стало его жалко. Почти по-настоящему.
— Ладно. Хорошо. Ты права. Я сниму объявление. После юбилея поговорю с ней. Нормально, спокойно. Без тебя, ладно? Я сам. Это моя мать.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он протянул руку через стол и накрыл её пальцы. Ладонь была сухая и горячая. Вера не отняла руку. Но и не сжала его в ответ.
Следующие пять дней прошли почти мирно. Глеб был внимателен, как в первые годы: вынес мусор без напоминаний, починил наконец кран в ванной, который капал с весны, по вечерам спрашивал, как дела с юбилеем. Однажды даже принёс тюльпаны, жёлтые, в шуршащем целлофане.
— Это в честь чего?
— Просто так. Нельзя?
Вера поставила тюльпаны в банку из-под огурцов, потому что ваза разбилась ещё на Новый год. Смотрела на них и думала: может, и правда. Может, испугался, одумался. Люди же меняются. Иногда.
Объявление на сайте исчезло. Она проверяла его каждое утро, пока стояла у плиты с туркой. На третий день вместо страницы с фотографиями маминого балкона высветилось: «Объявление снято с публикации».
Она выдохнула и позвонила Фаине.
— Снял.
— Хорошо. Доверенность?
— Сказал, после юбилея поговорит с ней.
— Ну смотри. — Фаина помолчала. — Вер. Объявление можно снять за минуту и поставить за минуту. А доверенность лежит.
— Я знаю.
— Знаешь, а голос у тебя, как будто ты не знаешь.
Вера отключилась первой.
Вечером приехала Нелли Аркадьевна, привезла банку того самого вишнёвого варенья и пакет домашних сухарей для Тимофея. Невысокая, метр пятьдесят восемь, седые волосы она до сих пор накручивала на бигуди, а сверху закрепляла лаком так, что причёска держалась даже под ветром с набережной. Ходила, переваливаясь, держась за правое колено. Связку ключей носила на красной ленточке на шее, как школьница, чтобы не терять.
— Ну что, готовитесь там к моему похоронному вечеру? — сказала она с порога, снимая сапоги. — Семьдесят, надо же. Я в семьдесят думала, буду в кресле-качалке сидеть с котом. А у меня ни кресла, ни кота.
— Мам, ну что ты, — Глеб поцеловал её в щёку. — Какие похороны.
— Глебушка, мне можно, я старая.
Она прошла на кухню и сразу увидела тюльпаны в банке.
— О, цветочки. Кто дарил?
— Глеб, — сказала Вера.
Свекровь посмотрела на сына долгим взглядом из-под очков, сползших на кончик носа. Потом на Веру. Потом снова на тюльпаны.
— Ну надо же. Двадцать лет не дарил, а тут дарит. Что-то натворил, — она засмеялась и погрозила сыну пальцем. — Я тебя знаю. У тебя уши красные.
Глеб засмеялся тоже. Уши у него и правда покраснели.
Вера стояла у раковины и мыла кружку, уже чистую, третий раз подряд.
За четыре дня до юбилея ей позвонили с незнакомого номера.
— Здравствуйте, это агентство «Ключ-Сити», меня зовут Олеся. Вы указаны как контактное лицо по квартире на Гастелло. Не можем дозвониться до Глеба Сергеевича. Хотели уточнить, покупатели подтвердили задаток на двадцать девятое, в силе?
Вера стояла посреди продуктового магазина, у полки с крупами, с корзиной в руке. Где-то над головой бубнило радио, женский голос предлагал скидку на сосиски. Тележка рядом скрипнула колесом.
— Какое двадцать девятое?
— Двадцать девятое октября, в среду. В одиннадцать утра в офисе. Вы же в курсе?
— Объявление ведь сняли.
— Конечно сняли. Покупатели найдены, зачем висеть. Так в силе?
Вера поставила корзину на пол. Рядом с гречкой. Пальцы не держали ручку.
— Я передам ему, — сказала она.
— Спасибо огромное! Хорошего дня!
Юбилей был в субботу, двадцать пятого. Задаток в среду. Он собирался поговорить с матерью «после юбилея». Через четыре дня после праздника, за час до того, как получить чужие деньги за её квартиру.
Вера вышла из магазина без покупок. Корзина так и осталась стоять у полки с крупой.
На улице моросил мелкий дождь, такой мелкий, что не капал, а висел в воздухе. Она шла к дому и не открывала зонт. Мимо аптеки, мимо остановки, через двор, где на скамейке сидели две старушки в одинаковых сиреневых беретах и обсуждали чью-то внучку.
Одна из них сказала другой:
— А сын-то у неё золото. Каждую неделю приезжает.
Вера ускорила шаг.
Дома она не стала устраивать сцену. Сначала хотела. Хотела дождаться его у двери, швырнуть телефон, кричать. Но вместо этого достала из шкафа синюю папку и сфотографировала каждый лист. Отправила фото Фаине.
— Задаток в среду, — написала она.
Фаина перезвонила через минуту.
— Значит, врал.
— Значит, врал.
— Вера, слушай меня. У неё должна быть возможность отменить до среды. Нотариусы в субботу частично работают. Наш работает до двух. В понедельник с девяти. Если она захочет.
— А если не захочет? Если он её уговорит? Он умеет. Он мне пять дней назад смотрел в глаза и обещал.
— Тогда это её выбор. Но выбор должен быть. Сейчас его нет. Она даже не знает, что выбирать.
Вера сидела на краю ванны, в которой за спиной капала вода. Кран снова протекал. Не дочинил. Или чинил для вида.
Как сказать? Позвонить сейчас? Свекровь услышит, перезвонит Глебу, он приедет к ней первым, сядет на кухне, возьмёт за руку, скажет: мама, Вера всё не так поняла, Вера накрутила себя, ты же знаешь, какая она впечатлительная. И мама поверит. Мама всегда верила сыну.
А если при всех?
Мысль была такой ясной и такой страшной, что Вера даже встала. Подошла к зеркалу над раковиной. Из зеркала на неё смотрела женщина сорока одного года, худая, с тёмными кругами под глазами и родинкой над левой губой, с волосами, собранными в небрежный пучок. Она с трудом узнала себя.
При всех он не сможет взять за руку и сказать «накрутила». Двоюродный брат из Твери, Аркадий Петрович, бывший следователь, который до сих пор задаёт вопросы так, что хочется во всём сознаться. Подруги с завода. Тимофей. Лариса, которая не сможет промолчать, если на неё посмотрят двадцать человек.
И свекровь услышит правду там, где её не успеют переврать.
Но это же юбилей. Её праздник. Семьдесят лет один раз в жизни. Испортить ей вечер, на который Вера потратила три недели, звонки, уговоры, деньги.
А что лучше: испорченный вечер или «Тихая заводь» с двухместным размещением?
Вера открыла кран, умылась холодной водой и пошла звонить в кафе. Попросила поставить в зал проектор.
— Для фотографий? — уточнил администратор. — Слайд-шоу?
— Да. Для фотографий.
В субботу утром Вера встала в шесть. Глеб ещё спал, отвернувшись к стене. Она тихо оделась на кухне, в полутьме, и сделала себе бутерброд с сыром, но съела только половину. Сыр казался картонным.
В сумку она положила синюю папку. Оригинал. Глеб вчера вечером даже не проверил шкаф, он был спокоен и благодушен, смотрел футбол и смеялся над чем-то в телефоне. Задаток через четыре дня. Чего волноваться.
На кухню вышел Тимофей, заспанный, в трусах и футболке с какой-то группой. Семнадцать лет, метр девяносто, а лицо ещё детское, с пушком над губой. Он открыл холодильник, достал молоко и пил прямо из пакета.
— Тим. Стакан.
— Мам, ну шесть утра.
Он поставил молоко обратно и посмотрел на неё. Внимательно, как смотрят только подростки, когда что-то чуют.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Как перед экзаменом.
Вера помолчала. Потом сказала:
— Тим, сегодня на бабушкином празднике кое-что будет. Мне надо, чтобы ты не уходил. Что бы ни случилось. Просто сиди рядом с бабушкой.
— Мам, ты что, пугаешь меня?
— Нет. Я прошу.
Он долго смотрел на неё, потом кивнул.
— Это про папу?
Вера не ответила. Сын дёрнул плечом, отвернулся к окну.
— Я слышал, как вы ругались. На прошлой неделе. Про какие-то деньги.
— Тим…
— Ладно, мам. Я буду рядом с бабушкой. Не надо ничего объяснять.
Он вышел. Вера осталась сидеть над недоеденным бутербродом и слушала, как в ванной зашумела вода, а потом затихла.
Кафе на набережной называлось «Причал». Маленький зал с деревянными стенами, низкий потолок, окна во всю стену, а за окнами серая Волга и баржа, медленно ползущая вверх по течению. Пахло жареной рыбой, укропом и чем-то сладким из кондитерского цеха.
Гости собрались к четырём. Вера встречала их у двери, улыбалась, целовала в щёки, показывала, куда вешать пальто. Двоюродный брат свекрови, Аркадий Петрович, грузный, с седыми бакенбардами, пожал ей руку так, что заныли пальцы. Две заводские подруги, Тамара Ильинична и Зинаида Павловна, пришли в одинаковых брошках, долго смеялись над этим и фотографировались. Бывшая соседка по коммуналке привезла пирог с капустой в эмалированной кастрюле, завернутой в полотенце.
Глеб приехал с матерью ровно в половине пятого. Нелли Аркадьевна вошла, увидела зал, полный людей, накрытые столы, шарики под потолком, и остановилась.
— Батюшки, — сказала она. — Это что такое?
— Сюрприз! — закричали все разом.
Свекровь всплеснула руками. Очки съехали на нос. Она стояла в дверях в своём лучшем платье, тёмно-зелёном, с кружевным воротничком, и смотрела на всех по очереди, и лицо у неё дрожало.
— Это кто ж придумал? Глебушка?
— Вера, — сказал Глеб. — Это всё Вера.
Он сказал это с такой гордостью, будто сам выбрал ей такую жену. Свекровь подошла к Вере, обняла, крепко, по-мужски, прижалась щекой к плечу. От неё пахло лаком для волос и мятными леденцами, которые она сосала от давления.
— Верочка. Ну ты что. Ну зачем.
— Затем, — ответила Вера. И больше ничего не смогла сказать.
Первый час прошёл, как проходят все юбилеи. Тосты, салаты, селёдка под шубой, которую принесла соседка, хотя никто не просил. Аркадий Петрович рассказывал, как они с Нелькой в сорок восьмом году, ещё совсем маленькие, воровали яблоки в чужом саду и Нелька свалилась с забора. Тамара Ильинична вспоминала, как Нелли Аркадьевна в девяносто втором одна отстояла всю бухгалтерию перед новым директором, который хотел половину уволить.
— Она ему так и сказала, — Тамара Ильинична стукнула ладонью по столу, — «Вы, говорит, Валерий Андреевич, сначала научитесь дебет с кредитом сводить, а потом людей увольняйте». И он ушёл. Он ушёл, а мы остались!
Зал хохотал. Свекровь махала рукой, смущалась, но было видно: ей приятно. Щёки у неё порозовели, она сняла очки и протирала их салфеткой.
Глеб сидел по правую руку от матери. Улыбался, подливал ей морс, кивал гостям. Вера сидела напротив и смотрела на него поверх тарелки. Он поймал её взгляд, подмигнул.
Лариса сидела рядом с братом. Ногти цвета сливы постукивали по краю бокала. Она пила белое вино маленькими глотками и с Верой глазами не встречалась ни разу.
За окном стемнело. На набережной зажглись фонари. Официантка принесла горячее, и Вера поняла, что больше ждать нельзя. Если она дождётся торта, то не сможет. Торт с вишней, семьдесят свечей, свекровь будет задувать, все будут хлопать. Затем невозможно.
Она встала. Взяла бокал.
— Можно мне сказать?
В зале притихли. Глеб улыбнулся ещё шире и откинулся на спинку стула, приготовился слушать.
— Нелли Аркадьевна, — начала Вера. Голос дрогнул на первом слове, она переждала. — Я вас знаю девятнадцать лет. Вы меня встретили в халате с пионами и бигуди и сказали: будете чай пить в моём позоре. Помните?
Свекровь засмеялась, прижала ладонь к груди.
— Помню, деточка.
— Вы меня научили закатывать огурцы. Научили не плакать в поликлинике. Когда моя мама умерла, вы со мной три ночи сидели на кухне и ничего не говорили. Просто сидели. Я это никогда не забуду.
Кто-то из заводских подруг шмыгнул носом. Нелли Аркадьевна смотрела на Веру и моргала часто-часто.
— Вы мне на свадьбе подарили кольцо. — Вера подняла правую руку, гранат блеснул под лампой. — И сказали: пусть оно останется у той, кто за семьёй смотрит. Я тогда подумала, что вы шутите. Сегодня я поняла, что нет.
Глеб перестал улыбаться. Совсем немного, только уголки рта опустились.
— И потому что я за семьёй смотрю, — Вера поставила бокал на стол, достала из сумки синюю папку и положила перед свекровью. — Я должна вам кое-что показать. Простите, что здесь. Простите, что сегодня. Я по-другому не могла.
— Вера, — сказал Глеб. Тихо. — Сядь.
Она не села.
— Что это, Верочка? — свекровь надела очки.
— Это доверенность. Вы её подписали в апреле у нотариуса, когда вам сказали, что это для пенсии. По ней можно продать вашу квартиру. А вот это объявление о продаже. А это договор с пансионатом «Тихая заводь». Там ваше имя. А в среду, двадцать девятого, Глебу должны передать задаток за вашу квартиру. Мне в четверг звонили из агентства.
В зале стало так тихо, что было слышно, как на кухне за стеной шипит масло во фритюре.
Нелли Аркадьевна смотрела на листы. Поднесла первый ближе к глазам. Потом второй. Губы у неё шевелились, она читала про себя, по слогам, как читают старые люди без нужных очков. Пальцы на краю листа мелко подрагивали.
— Мам, — Глеб наклонился к ней, накрыл её руку своей. — Мам, это не то. Она не так поняла. Я тебе потом всё объясню, это для твоего же блага. Вера переволновалась, ты же знаешь, она…
— Убери руку, — сказала свекровь.
Глеб убрал.
Нелли Аркадьевна сняла очки, положила их поверх папки. Посмотрела на сына. Долго. Так смотрят на старую фотографию, где кто-то вроде знакомый, а вспомнить не можешь.
— Глебушка. Это правда?
— Мам…
— Я спросила, правда это или нет. Я тебя учила отвечать, когда спрашивают.
— Мам, у меня долг. Большой. Меня бы… Мне надо было. А тебе там хорошо будет, правда. Лариса смотрела, там врач, там прогулки. Ты одна, газ забываешь…
— Лариса смотрела, — повторила свекровь и повернулась к дочери.
Лариса держала бокал обеими руками. Ногти больше не стучали. Она смотрела в вино, как будто там было что-то очень важное.
— Ларочка.
— Мама, я думала, так лучше. Честное слово. Ну ты сама подумай, ты же правда одна…
Аркадий Петрович откашлялся. Негромко, но все повернулись к нему.
— Глеб, — сказал он. Голос был тот самый, следовательский, с которым когда-то, наверное, разговаривал с людьми на допросах. — Доверенность генеральная?
— Да какая разница…
— Я спрашиваю: генеральная? Продажа с правом получения денег?
Глеб молчал. Ответила Вера:
— Да.
— А мать об этом знала, когда подписывала?
— Дядь Аркадий, это семейное дело, — начал Глеб, и голос у него сорвался, стал высоким, почти мальчишеским.
— Семейное, — кивнул Аркадий Петрович. — Я и есть семья. Нелька. Ты знала?
Свекровь покачала головой. Медленно.
— Он мне сказал, для собеса. Чтоб в очередях не сидеть.
Тамара Ильинична громко втянула воздух и закрыла рот ладонью. Зинаида Павловна сняла свою брошку и зачем-то положила её в тарелку с салатом.
Тимофей встал. Подошёл к бабушке, обошёл стол, стал за её стулом и положил руки ей на плечи. Ничего не сказал. Просто стоял.
Глеб тоже встал. Стул под ним с грохотом откатился назад, ударился о стену.
— Ты, — сказал он Вере. — Ты специально. Ты собрала всех, чтобы меня…
— Я собрала всех на юбилей твоей мамы. Три недели назад. Ты знал. Ты мог ей всё сказать в любой день.
— Я обещал тебе, что скажу!
— Ты обещал снять объявление. Ты его снял, потому что нашёл покупателей.
Он открыл рот, закрыл. Лицо пошло красными пятнами, от шеи вверх, к ушам. Вера смотрела на эти пятна и думала: сейчас он что-нибудь разобьёт. Но он ничего не разбил. Он схватил куртку со спинки стула и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла и шарики под потолком качнулись все разом.
Лариса посидела ещё минуту. Потом тоже встала, тихо, стараясь не шуметь, взяла сумочку и вышла следом. На мать она так и не посмотрела.
В зале было тихо.
Свекровь сидела, положив обе ладони на синюю папку. Седые волосы, уложенные под лак, держали форму. Причёска не шелохнулась, хотя всё остальное в ней будто осело, стало меньше.
— Нель, — сказала Тамара Ильинична. — Нелечка, может, водички?
— Не надо водички.
Она подняла глаза на Веру.
— Сядь, деточка. Ты чего стоишь, как на линейке.
Вера села. Ноги вдруг стали ватными, она даже не сразу нащупала стул.
— Ты давно знаешь?
— Двенадцать дней.
— И молчала.
— Он мне обещал. Я поверила. Потом позвонили из агентства.
Свекровь кивнула. Повертела в пальцах очки, сложила дужки.
— А я ведь чуяла что-то. Он у меня с апреля другой. Звонит каждый день, «мама, как здоровье, мама, ты газ выключила». Двадцать лет раз в неделю звонил, а тут каждый день. Я думала, взрослеет. В пятьдесят лет взрослеет, дура старая.
— Не говорите так.
— А как говорить? Как есть, так и говорю. Я всегда правду говорю, это моя беда.
Она сказала это и вдруг засмеялась. Коротко, хрипло, совсем невесело. Потом смех оборвался, и свекровь закрыла лицо ладонями. Плечи у неё не тряслись. Она просто сидела так, с закрытым лицом, и Тимофей за её спиной гладил её по плечам, неумело, как гладят собаку.
Аркадий Петрович налил себе водки, выпил, не морщась. Поставил рюмку.
— Значит так. Доверенность отзывается. Нелька, ты слышишь меня? Отзывается у нотариуса. В понедельник с утра идём. Я тебя сам отвезу.
— Сегодня можно, — сказала Вера. — Моя подруга работает у нотариуса, у них по субботам до двух, но она договорилась. Нас ждут в шесть. Если вы захотите.
Свекровь отняла ладони от лица. Глаза у неё были сухие.
— Ты и это продумала.
— Простите.
— За что прощать-то, — Нелли Аркадьевна сжала губы, посмотрела в окно, на тёмную Волгу, на огоньки баржи. — Ты мне сегодня, Верочка, подарок сделала. Самый дорогой. Только он горький. Как полынь.
Она встала, опираясь на руку Тимофея. Поправила кружевной воротничок. Оглядела зал: двадцать человек, которые не знали, куда девать глаза.
— Ну что сидите? — сказала свекровь своим прежним голосом, бухгалтерским, которым когда-то разговаривала с директором Валерием Андреевичем. — Ешьте. Горячее остынет. Я съезжу по делу и вернусь. Торт без меня не трогать.
Контора нотариуса была в полуподвале на Советской, с тусклой вывеской и тремя ступеньками вниз. Внутри пахло бумагой, старым линолеумом и кофе из автомата. Фаина ждала их у двери, в сером пиджаке, с волосами, стянутыми в такой тугой хвост, что казалось, у неё натянута кожа на лбу.
— Нелли Аркадьевна, здравствуйте. Паспорт с собой?
— С собой. Я без паспорта из дома не выхожу. С девяносто первого года.
— Правильно. Проходите.
Заняло всё сорок минут. Нотариус, пожилая женщина в очках на цепочке, читала свекрови вслух каждую строчку распоряжения об отмене, переспрашивала, понимает ли она, что делает. Нелли Аркадьевна отвечала коротко: понимаю. Да. Понимаю. Подписывала крупно, с нажимом, так, что ручка продавливала бумагу насквозь.
Вера сидела в коридоре на жёстком стуле. Тимофей рядом листал что-то в телефоне, но экран у него давно погас, а он не замечал. Аркадий Петрович курил на ступеньках снаружи, и дым затягивало в щель под дверью.
— Мам, — сказал Тимофей, не поднимая головы. — Ты теперь от папы уйдёшь?
Вера посмотрела на сына. На его руки, длинные, с выступающими костяшками, такие же, как у Глеба в молодости.
— Не знаю, Тим.
— Знаешь.
Она помолчала.
— Да. Знаю.
Тимофей кивнул. Положил телефон в карман. Помолчал и сказал:
— Я с тобой.
— Ты не обязан выбирать.
— Я не выбираю. Я просто говорю.
Дверь кабинета открылась, вышла свекровь. Связка ключей на красной ленточке болталась у неё на груди. Она подошла к Вере, взяла её за правую руку, повернула ладонью вниз и посмотрела на кольцо.
— Носи, — сказала она. — Я тебе тогда правду сказала. Видишь, какая я умная была в пятьдесят один.
Они вернулись в «Причал» к восьми. Гости никуда не ушли. Сидели, тихо разговаривали, кто-то вышел покурить на набережную. Торт стоял на отдельном столике, накрытый пластиковой крышкой.
Когда свекровь вошла, Тамара Ильинична встала и захлопала. За ней остальные. Нелли Аркадьевна махнула рукой.
— Ну хватит, хватит. Несите свечки.
Свечей было не семьдесят, а две: цифры «семь» и «ноль», розовые, с блёстками. Официантка зажгла их, выключила верхний свет. Свекровь стояла над тортом, огоньки отражались в её очках.
— Загадывай, Нелька, — сказал Аркадий Петрович.
— Да что мне загадывать. У меня квартира есть. Внук есть. Невестка вон какая. — Она помолчала. — Пусть Глебушка с долгами разберётся. Сам. Без меня.
И дунула. Обе свечки погасли разом.
Все захлопали. Вера хлопала тоже и чувствовала, как по щекам что-то течёт, тёплое, солёное, и затекает в уголки губ. Она не вытирала.
Глеб пришёл домой в третьем часу ночи. Вера не спала. Сидела на кухне при свете вытяжки, перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Белая, с отбитой ручкой. Её любимая.
Он вошёл, не разуваясь. От него пахло пивом и холодом.
— Довольна?
Вера не ответила.
— Мать мне трубку не берёт. Лариска рыдает. Покупатели отказались, агентство штраф выставляет. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты понимаешь, что мне теперь вообще конец?
— Я понимаю, что я сделала.
— Ты мою мать против меня настроила.
— Твою мать против тебя настроил ты. Когда повёз её к нотариусу без очков.
Он сел напротив. Положил руки на стол, растопырил пальцы, как перед объяснением. Потом посмотрел на свои руки, будто впервые увидел, и убрал их под стол.
— Вер. Ну давай поговорим нормально. Ну я дурак. Ну напутал. У меня долг, я испугался. Ты же меня знаешь.
— Знаю.
— Ну вот. Давай как-то… Ну что мы, восемнадцать лет вместе. Давай я как-нибудь с этим разберусь, а ты… Ну не знаю. Поможешь мне. Мы же семья.
Семья. Вера повторила это слово про себя и не почувствовала ничего. Как будто его произнесли на чужом языке.
— Глеб. Ты мне пять дней смотрел в глаза. Цветы принёс. Кран починил.
— Ну и что?
— А кран опять течёт.
Он не понял. Смотрел на неё с раздражением, с недоумением, и Вера видела: правда не понимает. Для него это просто кран.
— При чём тут кран вообще?
— Ни при чём, — сказала она. — Иди спать. Я лягу у Тима в комнате.
В понедельник утром Вера взяла отгул и пошла в загс. Ребёнку семнадцать, общий несовершеннолетний сын, значит, через загс нельзя. Женщина в окне, с ярко накрашенными губами и бейджем «Светлана», вежливо объяснила, что раз есть несовершеннолетний ребёнок, то только через мировой суд.
— Или если муж не возражает, всё равно через суд. Такой порядок.
— Я понимаю.
— Там заявление, госпошлина, свидетельство о браке, о рождении ребёнка. На сайте суда всё есть.
Фаина помогла составить заявление в обеденный перерыв, прямо на кухне у Веры, на ноутбуке, отодвинув в сторону тарелку с бутербродами.
— Алименты пишем?
— Пишем. Тиму ещё год до восемнадцати.
— Квартира?
— Квартира в ипотеке, мы вместе платили. Пусть суд делит. Я не буду ничего требовать сверх.
— Будешь, — сказала Фаина, не отрывая глаз от экрана. — Ты будешь требовать то, что положено по закону. Это не «сверх». Это положено.
Вера смотрела, как подруга печатает, быстро, вслепую, и вдруг подумала: она за последние две недели ни разу не плакала дома. Плакала в лифте у Ларисы, в кафе над тортом. Дома нет. Дома почему-то было нельзя.
Заявление она отнесла в суд сама, во вторник. Секретарь, девушка с пирсингом в брови, поставила штамп, ровно, привычно, как ставят штамп на конверт. Вера вышла на улицу и долго стояла у крыльца. Пахло сырым асфальтом и прелыми листьями. Где-то за углом звенел трамвай.
Она позвонила свекрови.
— Подала.
В трубке помолчали.
— Ну и правильно, — сказала Нелли Аркадьевна. — Я бы на твоём месте его ещё и сковородкой. Но я старая и злая, а ты у нас умная.
— Вы на меня не обижаетесь?
— На что?
— Он же ваш сын.
Свекровь вздохнула. Длинно, так что в трубке зашуршало.
— Сын. Я его родила, Верочка, я его и не перестану любить. Это не выключается, как газ. Но жить с ним не мне, а тебе. А тебе с ним жить нельзя. Я это ещё на юбилее поняла, когда он мне руку на руку положил. Как будто я дура. Как будто ты дура. Мы с тобой не дуры.
— Не дуры.
— Вот. Приходи в субботу. Я вареники леплю с вишней. И Тимку бери.
Глеб съехал через три недели. Снял комнату где-то на окраине, у своего приятеля Шурика, с которым когда-то открывал автосервис. Забирал вещи в два приёма: сначала одежду и компьютер, потом инструменты с балкона и коробку со старыми кассетами, которые он никогда не слушал, но всё время возил с собой.
Во второй раз он задержался в прихожей. Стоял с коробкой в руках, смотрел на Веру.
— Ты не передумаешь?
— Нет.
— Тим со мной хоть разговаривать будет?
— Это ты у него спроси.
Он посмотрел в сторону комнаты сына. Дверь была закрыта, из-за неё глухо бухала музыка.
— Ладно, — сказал Глеб и почесал лысину под зачёсом. — Я про долг с банком договорился. Реструктуризация. Буду платить. Долго.
— Хорошо.
— Маме передай… — он запнулся. — Ничего не передавай. Я сам.
— Сам, — повторила Вера.
Дверь за ним закрылась без хлопка. Вера постояла в прихожей. На полу, у стены, остались два светлых пятна на ламинате, там, где годами стояли его ботинки носками к стене. Она посмотрела на эти пятна и пошла за тряпкой.
В субботу Вера с Тимофеем приехали на Гастелло к полудню. Двор был всё тот же: облезлая карусель, гаражи, рябина у подъезда, вся в красных гроздьях, которые никто не собирал. Свекровь открыла дверь в халате с пионами, новом, она купила его на рынке на прошлой неделе, потому что старый совсем протёрся на локтях. Бигуди на висках.
— Ой, а я думала, вы через час, — сказала она. — Ну ничего. Проходите, будете вареники есть в моём позоре.
На кухне пахло тестом, вишней и топлёным маслом. На столе, присыпанном мукой, ровными рядами лежали вареники, ещё сырые, с защипами по краю. Связка ключей на красной ленточке висела на гвоздике у двери, рядом с календарём.
Тимофей сразу утащил из миски горсть вишни и получил полотенцем по руке. Нелли Аркадьевна ворчала, что он руки не мыл, что в его возрасте дед уже на заводе работал, что вишня для вареников, а не для бездельников.
Вера сняла кольцо с гранатом, положила на край раковины, чтобы не испачкать в тесте, и включила воду.
— Садись лепить, — сказала свекровь. — Я тебе в сорок первый раз покажу, как защипывать. Ты же опять неправильно делаешь. Края должны держать, а не просто лежать рядом.
Вера вытерла руки, села за стол и взяла первый кружок теста. Вишня была холодной, липкой, сок сразу потёк по пальцам, тёмно-красный, как гранат.
За окном, в рябине, возились воробьи. Кран на кухне у свекрови не тёк. Его здесь починили давно, ещё при свёкре, и с тех пор он держал.
Кольцо лежало на краю раковины и ждало, когда его наденут обратно.
Свекровь уже забронировала номер в отеле. Осталось только выбрать: прогнуться или отказаться