Глеб приехал в субботу утром и пообещал вернуть детей к ужину. Вера сложила в рюкзак дочери три бутерброда и маленький синий баллончик. Она ещё не знала, что ужин будет стоять на столе до глубокой ночи.
Вера положила в рюкзак дочери три бутерброда, хотя день был один. Потом подумала и положила четвёртый.
На кухне пахло поджаренным хлебом и чуть подгоревшим маслом, потому что она отвлеклась на звонок в домофон и не успела снять сковородку. Белая кружка с отбитой ручкой стояла у мойки, недопитый кофе в ней давно остыл. За стеной у соседей работал перфоратор, и ложечка в кружке тихонько звякала о край, будто тоже нервничала.
— Мам, а лиса где? — Соня стояла в дверях кухни в колготках и одном носке. — Лиса должна ехать со мной.
— На рюкзаке твоя лиса. Висит на молнии и ждёт.
— А она не замёрзнет?
— Ей тепло, у неё мех.
Соня подумала и кивнула так серьёзно, будто подписала договор. Пять лет, сто восемь сантиметров, светлая чёлка, которую Вера подстригала сама над ванной, и вечно ободранная правая коленка. Девочка пошлёпала искать второй носок, а Вера достала из шкафчика маленький синий баллончик с белым колпачком и долго держала его на ладони.
Ингалятор она клала в рюкзак всегда. Даже когда ехали к бабушке на полчаса. Даже в поликлинику, где этих баллончиков полный кабинет.
Соня кашляла с трёх лет. Сначала думали, простуда, потом аллерголог в районной поликлинике посмотрел анализы и сказал короткое слово: кошки. Глеб тогда отдал своего старого серого кота брату в Подольск и неделю ходил хмурый, а потом привык. Вера помнила, как он сидел на краю Сониной кроватки и считал её вдохи, сбиваясь на двадцатом.
Теперь он сидел внизу, в машине. Не поднялся.
Вера застегнула карман рюкзака, проверила его пальцами дважды и пошла будить сына.
Тимофей не спал. Он лежал на спине, укрывшись до подбородка, и смотрел в потолок, где ещё с прошлой зимы светились наклеенные звёзды. Девять лет, худой, длинные руки, которые он не знал куда девать, и привычка тереть левую бровь большим пальцем, когда думает. Бровь у него была отцовская, густая, с вихром на конце.
— Папа приехал, — сказала Вера.
— Я слышал.
— Вставай, он ждёт.
— Пусть подождёт.
Она села на край кровати. Матрас прогнулся, и Тимка чуть съехал к ней боком.
— Тим. Это ненадолго. До вечера. Погуляете, в кино сходите, он обещал.
— Он к ней нас повезёт?
Вера не ответила сразу. Перфоратор за стеной замолчал, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как в батарее булькает вода.
— Наверное, — сказала она. — Я не знаю.
— А если я не хочу?
— Тогда скажешь ему. Ты имеешь право говорить, что хочешь.
Тимофей потёр бровь. Потом сел, свесил ноги и стал натягивать джинсы, не глядя на мать. Вера видела, как у него напряглась шея.
И ещё она видела, что он кладёт в карман джинсов свой старый кнопочный телефон, тот самый, с треснутым экраном, который она отдала ему в первом классе. В нём было три номера. Мама, папа, бабушка.
Она ничего не сказала. Просто поправила ему воротник.
Глеб ушёл четыре месяца назад, в июне. Не громко. Он вообще никогда ничего не делал громко.
В тот вечер он пришёл с работы, поставил ключи в вазочку на тумбочке, как ставил десять лет, разулся, прошёл на кухню и сел. Вера жарила котлеты. Он смотрел на её спину, она это чувствовала, и масло в сковороде шипело так, что можно было не слышать ничего другого.
— Вер, выключи, пожалуйста.
— Сейчас дожарю.
— Выключи.
Она выключила. Повернулась с лопаткой в руке. С лопатки капало на линолеум, и она потом долго не могла отмыть это пятно.
Он говорил минут пять. Её звали Жанна, она работала в их же логистической компании, в отделе закупок, ей было двадцать девять. Он не хотел врать, он устал врать, он думал, что Вера и сама давно всё понимает. Он снял квартиру. Он будет помогать. Он не бросает детей.
— Ты котлету будешь? — спросила Вера, когда он замолчал.
Глеб посмотрел на неё так, будто она заговорила на другом языке.
— Вера.
— Я спрашиваю. Я нажарила на всех.
Он встал и ушёл в спальню собирать сумку. Она съела две котлеты стоя, прямо со сковородки, обжигая пальцы, и не почувствовала вкуса. Потом вымыла сковородку. Потом вымыла её ещё раз.
Что она должна была ему сказать? Кричать? Бить тарелки? Она представляла себе это потом много раз, лёжа без сна, и каждый раз выходило глупо и чуждо, как в чужом сериале.
Дальше было всё по-взрослому. Он перечислял деньги первого числа, ровно четверть зарплаты, как положено на двоих детей, даже чуть больше. Брал Тимку и Соню по воскресеньям, на четыре часа, в парк или в торговый центр. Привозил вовремя. Никогда не поднимался в квартиру.
Заявление в суд о расторжении брака он подал в сентябре. Вера получила повестку и положила её в ящик к квитанциям за свет.
А в прошлую среду он позвонил вечером, когда она проверяла у Тимки русский.
— Вер, можно я их в субботу заберу на весь день? С утра. Хочу, чтобы они с Жанной познакомились. Нормально, по-человечески. Она пирог испечёт.
— Они не хотят.
— Они её не знают. Как они могут не хотеть?
— Глеб.
— Один день, Вер. Я к восьми привезу. Слово даю.
Она согласилась. Сама не поняла почему. Может, потому что устала быть той, кто вечно запрещает.
Из окна было видно, как Глеб выходит из машины. Тёмно-синяя куртка, которую она покупала ему два года назад на распродаже, рост сто восемьдесят шесть, чуть сутулится, и лысина на макушке, размером с ладонь, которую он прикрывал, зачёсывая волосы назад. Он взял у Тимофея рюкзак, открыл заднюю дверь, пристегнул Соню в кресле. Всё правильно, всё аккуратно.
Вера стояла у окна, держа штору двумя пальцами. Ткань была шершавая, пыльная, давно пора было постирать.
Глеб поднял голову. Помахал ей. Она не помахала в ответ, но и штору не отпустила.
Машина уехала, и двор стал пустым и серым. Бабушка с первого этажа выгуливала таксу, такса нюхала колесо чьей-то «Нивы».
Вера вернулась на кухню. На столе лежал пятый бутерброд, который не влез в рюкзак. Она разрезала его на два треугольника, как резала детям, и съела один, стоя у окна. Второй завернула в плёнку и положила в холодильник.
До восьми вечера было десять часов.
У Жанны была однокомнатная квартира в новостройке на окраине, двадцать второй этаж, панорамные окна и запах свежей краски, который не выветривался уже полгода. Глеб жил здесь с июля. Квартиру он не снимал, это он соврал Вере тогда, в первый вечер. Квартира была Жаннина, ипотечная, и он платил за неё половину.
Про это он думал в лифте, пока Соня прыгала на одной ноге и считала кнопки.
— Двадцать два, — сказала она. — Это как два раза по одиннадцать.
— Кто тебя научил?
— Мама.
Тимофей стоял в углу лифта и смотрел на своё отражение в металлической стенке. Глеб положил ему руку на плечо. Мальчик не пошевелился.
В кармане у Глеба лежала сложенная вчетверо бумажка. Он распечатал её на работе в пятницу, и теперь она шуршала, когда он двигался. Консультация у юриста, полторы страницы мелким шрифтом. Порядок определения места жительства детей. Учёт мнения ребёнка. Жилищные условия. Заключение органа опеки.
У Веры была двушка в хрущёвке, сорок четыре метра, и зарплата медсестры в детской поликлинике. У Глеба с Жанной была студия, но в декабре они собирались брать трёшку в том же комплексе, первый взнос уже лежал на счёте. Юрист сказал: если дети сами захотят жить с отцом, если в опеке это услышат, шансы есть. Мальчику девять, сказал юрист, до десяти суд не обязан, но обычно слушает.
Глеб не считал себя плохим человеком. Он считал, что так будет лучше всем. Вера устала, это было видно по ней ещё весной, она засыпала на диване в девять вечера, забывала оплатить кружок, кричала на Тимку из-за пятна на тетради. Пусть отдохнёт. Пусть поживёт для себя. А дети будут здесь, с ним, в новой квартире, с хорошей школой через дорогу.
Он сам себе повторял это уже месяц. Звучало всё лучше и лучше.
Дверь открыла Жанна. Невысокая, сто шестьдесят, тёмные волосы до лопаток с рыжеватыми прядями, маникюр цвета вишни и маленькая родинка над верхней губой слева. На ней был светлый домашний костюм, слишком нарядный для дома, и Глеб понял, что она волновалась не меньше его.
— Привет-привет! — сказала она высоким голосом. — Проходите, проходите, я как раз пирог достала!
В квартире пахло яблоками, корицей и чем-то ещё, сладковатым, химическим. Освежитель воздуха. Глеб уловил его краем сознания и не стал думать.
— Это Тимофей, это Соня, — сказал он.
— Я знаю, ты сто раз показывал фотки! — Жанна присела перед Соней на корточки. — Какая у тебя лисичка! Как её зовут?
— Лиса, — сказала Соня.
— Просто Лиса?
— Да. Она не любит, когда её называют по-другому.
Жанна рассмеялась, Глеб рассмеялся тоже, громче, чем надо. Тимофей разулся, поставил кроссовки ровно рядом и остался стоять в прихожей.
— Тим, проходи, — сказал Глеб.
— Я прохожу.
Но не прошёл.
Вера в это время мыла полы. Она мыла их всегда, когда не знала, куда себя деть: в воскресенья после его визитов, в ту июньскую ночь, когда он ушёл, в утро после первой повестки. Ведро, тряпка, едкий запах средства с лимоном, от которого щипало в носу. Колени на холодном линолеуме.
В прихожей она нашла под тумбочкой Сонину заколку с божьей коровкой. Положила в карман халата.
Телефон лежал на подоконнике экраном вверх. Молчал.
В двенадцать позвонила свекровь. Ирина Павловна звонила по субботам с тех пор, как Глеб ушёл, и Вера сначала не брала трубку, а потом начала брать, потому что та звонила, пока не дозвонится.
— Верочка, здравствуй, это я. Ты как там? Дети как?
— Здравствуйте, Ирина Павловна. Дети у Глеба.
— У Глеба? В субботу? Он же по воскресеньям.
— Он попросил на весь день. Повёз знакомить.
В трубке стало тихо. Вера слышала, как у свекрови на кухне работает радио, какая-то старая песня про яблони.
— С этой, — сказала наконец Ирина Павловна. Не спросила. Сказала.
— С ней.
— А ты отпустила.
— Он отец.
— Отец, — повторила свекровь, и в этом слове было так много всего, что Вера переложила трубку в другую руку. — Ладно. Ладно, Верочка. Ты мне вечером позвони, как привезут. Слышишь? Обязательно позвони.
— Позвоню.
Ирине Павловне было шестьдесят четыре. Она тридцать лет проработала бухгалтером на хлебозаводе, носила очки на цепочке и всё на свете записывала в толстую клеёнчатую тетрадь: давление, цены на гречку, дни рождения всей родни до четвёртого колена. Мужа своего она похоронила рано, сына растила одна и не любила говорить о том, как это было.
Вера вернулась к ведру. Вода уже стала мутной.
Пирог был хороший. Даже Тимофей съел кусок, хоть и молча, отщипывая корку пальцами. Соня съела два и измазала Лисе нос в варенье.
Жанна говорила без остановки. Про свою работу, про то, как они с Глебом ездили в августе в Казань, про то, что в новой квартире будет детская с двухъярусной кроватью. Глеб слушал и кивал, и ему казалось, что всё идёт как надо. Не идеально, но как надо.
— Хотите, покажу, какие обои мы выбрали? — Жанна достала планшет. — Вот. С космосом. Это для тебя, Тимофей, папа говорил, ты любишь планеты.
Тимофей посмотрел на экран. Тёмно-синие обои с золотыми кольцами Сатурна.
— У меня есть звёзды, — сказал он. — На потолке. Дома.
— Ну, это будет тоже дом, — Жанна улыбнулась. — Второй.
Мальчик потёр бровь и ничего не ответил.
Глеб отвёл глаза. Он вдруг вспомнил, как они клеили эти звёзды вдвоём с Тимкой, позапрошлой зимой, стоя на табуретке и споря, где у Большой Медведицы ручка. Вера кричала из кухни, чтобы они не упали. Тимка тогда хохотал так, что чуть не упал на самом деле.
Вспомнил и сразу задвинул это подальше.
Соня кашлянула. Один раз, коротко, в кулачок.
Глеб не обратил внимания. Жанна тоже. Только Тимофей поднял голову и посмотрел на сестру.
К трём часам Глеб повёз их в кино. Мультфильм про собаку-космонавта, зал полупустой, запах попкорна и мокрых курток, потому что на улице пошёл дождь. Жанна сидела рядом с Соней и держала её за руку в страшных местах. Соня руку не отнимала, но и не сжимала.
Глеб сидел с краю, рядом с Тимофеем, и думал, что вот сейчас, после фильма, надо поговорить. Спокойно, по-мужски. Спросить, как ему у них. Спросить, хотел бы он здесь жить. Юрист говорил: не давить, просто дать ребёнку возможность сказать.
В середине фильма Тимофей вдруг наклонился к нему.
— Пап. У Сони рюкзак где?
— В машине. А что?
— Ничего.
И снова уставился в экран.
Глеб не понял. Пожалел потом, что не переспросил.
После кино они поели в кафе на фуд-корте, и там, над подносом с картошкой, Глеб начал. Жанна ушла с Соней в туалет, они остались вдвоём. Тимофей макал картошку в кетчуп и ел медленно, по одной.
— Тим. Как тебе Жанна?
— Нормально.
— Она хорошая, правда. Она очень старалась, пирог вон испекла.
— Вкусный был.
— Слушай. — Глеб помолчал, подбирая слова, и бумажка в кармане хрустнула. — Ты уже большой. Я хочу с тобой как со взрослым. Мама сейчас очень устала. Ей тяжело с вами двумя, ты же видишь. Она работает, сутки через двое, вы с Соней одни сидите, бабушку дёргаете.
— Мы не одни. Тётя Фая приходит.
— Тётя Фая соседка, Тим. Это не то.
Тимофей положил картошку на поднос.
— И что?
— Я подумал. Мы с Жанной подумали. Может, вам у нас пожить? Ну, не прямо сразу. После Нового года. Будет большая квартира, своя комната у тебя, школа рядом, хорошая, с бассейном. Маме будет полегче. А к маме будете ездить, на выходные.
Он сказал это и почувствовал, как вспотела спина под свитером. Сказал. Нормально сказал, как репетировал.
Тимофей смотрел на него. Долго. Потом спросил очень тихо:
— Мама знает?
Глеб открыл рот. И закрыл.
— Пока нет. Я сам ей скажу. Это пока между нами, ладно? Мужской разговор.
— Я не хочу мужской разговор, — сказал Тимофей. — Я хочу домой в восемь. Ты обещал в восемь.
— Тим…
Но из-за угла уже шла Жанна с Соней на руках, и Соня кашляла. Уже не в кулачок. Глухо, с хрипом в конце, будто внутри у неё скреблась маленькая щётка.
— Она что-то закашляла, — сказала Жанна. — Наверное, попкорн не туда попал.
В шесть вечера Вера накрыла на стол. Макароны с сыром, которые любила Соня, и котлеты, которые любил Тимка. Она поставила три тарелки, потом посмотрела на них и убрала третью, свою. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы позвонили в домофон.
На подоконнике лежали лепестки от розы. Розу Тимка принёс ей с какого-то школьного праздника две недели назад, одну, в целлофане. Она простояла дольше, чем Вера думала, и только вчера начала осыпаться. Лепестки подсохли по краям и стали коричневыми, как старая бумага.
В семь пятьдесят она надела кофту и спустилась к подъезду. Дождь кончился, асфальт блестел, пахло мокрыми листьями и бензином. Такса с первого этажа облаяла её из окна.
В восемь машины не было.
В восемь двадцать пришло сообщение.
«Вер, привет. Дети остаются у меня на ночь. Соня немного приболела, не хочу таскать её по холоду. Привезу завтра к обеду. Всё под контролем, не волнуйся».
Вера прочитала его стоя у подъезда. Потом ещё раз. Потом нажала вызов.
Глеб взял после шестого гудка.
— Вер, я же написал.
— Что с Соней?
— Да ничего страшного, покашливает. Простыла, наверное, в кино было прохладно.
— Глеб. Где её рюкзак?
— В машине. А что?
— Внутренний карман. Синий баллончик. Достань его прямо сейчас и положи рядом с ней.
Пауза. В трубке слышался телевизор и какой-то высокий женский голос, который что-то спрашивал.
— Вер, ну что ты сразу. У неё года два не было приступов.
— Полтора. Полтора года. Глеб, что там у вас пахнет?
— В смысле?
— Ты не понимаешь, в каком смысле?
Он помолчал. Потом сказал другим голосом, ровным и холодным, каким разговаривал с поставщиками:
— Вера, я её отец. Я сам знаю, что делать с моим ребёнком. Дети в тепле, накормлены, спать скоро будут. Завтра привезу. И нам вообще надо будет поговорить. Серьёзно.
— О чём?
— Завтра.
И отключился.
Вера стояла и смотрела на погасший экран. Пальцы стали чужими, ватными, и телефон чуть не выскользнул. Она сжала его так, что треснул край старого чехла.
Над головой у кого-то открылось окно, и оттуда пахнуло жареной рыбой.
Дома она первым делом набрала Тимофея. Кнопочный телефон. Длинные гудки, потом голосовая почта, механический женский голос.
Второй раз. Третий.
На четвёртый он ответил шёпотом:
— Мам.
— Тимочка. Ты где?
— В ванной. Я дверь закрыл.
— Как Соня?
— Кашляет. Папа ей чай дал с мёдом. Она поела немножко.
— Тим. Послушай меня. У Сони в рюкзаке синий баллончик, ты знаешь какой.
— Знаю. Рюкзак в машине, папа не принёс. Я сказал ему, а он сказал, завтра.
Вера села на табуретку в прихожей. Табуретка скрипнула.
— Тим, а там… там кошка есть?
Молчание. Потом шёпот стал ещё тише:
— Нету. Но там на диване шерсть. Серая. И миски на балконе стоят. Я видел, когда Жанна балкон открывала. Мам, мне кажется, она кошку куда-то спрятала. Я слышал, как кто-то мяукал за стенкой. У соседей, наверное. Или в шкафу.
Вера закрыла глаза.
— Тимочка. Ты молодец. Ты очень большой молодец. Иди к Соне. Если она начнёт дышать со свистом, если будет вот так сидеть, вперёд наклонившись, ты сразу звонишь мне. Сразу. Хорошо?
— Хорошо. Мам.
— Что, родной?
— Папа сказал, что мы будем жить у них. После Нового года.
В ванной у Жанны, наверное, был кафель. Вера слышала, как голос сына отскакивает от стен.
— Это он так сказал?
— Ага. И сказал, ты не знаешь. Мужской разговор.
— Тим. Никто ничего не решил. Слышишь? Никто. Иди к сестре.
Он отключился. Вера посидела ещё, глядя на свои тапки. Левый протёрся на большом пальце, она всё собиралась купить новые.
Нутром почуяла, ещё утром, у окна, когда держала штору. Но отпустила. Сама отпустила.
Она встала, взяла с кухни ключи, сунула в карман халата телефон. Потом поняла, что в халате, вернулась и стала переодеваться, путаясь в рукавах. Остановилась.
Куда ехать? Адреса она не знала. Глеб ни разу не сказал, где живёт. «На Юго-Западе», и всё.
В кармане кофты она нащупала Сонину заколку с божьей коровкой. Сжала её в кулаке, и пластмассовые лапки впились в ладонь.
Жанна плакала на кухне, закрыв дверь. Не громко, но Глеб слышал.
Он стоял в коридоре, между кухней и комнатой. Из комнаты доносилось, как Соня кашляет во сне, сипло, с короткими остановками. Тимофей сидел рядом с ней на краю дивана, на котором Жанна постелила детям, и не спал.
Глеб толкнул дверь кухни.
— Жань.
— Ты сказал, на один день! — Она повернулась к нему, лицо красное, тушь поплыла. — Один день, Глеб! Я Барсика к Ольге отвезла на один день, она завтра в шесть утра улетает, мне его некуда девать! Я всю квартиру пропылесосила три раза!
— Тише, дети.
— А ты мне что сказал? Мальчику? Я слышала! «Будете жить у нас после Нового года»! Мы это обсуждали? Мы с тобой это хоть раз обсуждали по-человечески?
— Обсуждали. Про трёшку, про детскую.
— Про детскую, куда они будут приезжать! На выходные! Глеб! Я думала, на выходные!
Она вытерла лицо рукавом нарядного костюма. На светлой ткани осталась серая полоса.
— Я не готова, понимаешь? Мне двадцать девять. Я не знаю, что делать, когда ребёнок кашляет. Я не знаю, что они едят. Она сказала мне, что лиса не любит, когда её называют по-другому. Что мне с этим делать?
Глеб смотрел на неё и видел будто впервые. Маленькую, растерянную, в слезах. И юриста видел, и бумажку в кармане, и обои с Сатурном. Всё это вдруг стало картонным, как декорации в школьном спектакле, которые можно сложить и убрать в подсобку.
— Ты же говорила, что любишь детей, — сказал он.
— Я говорила, что хочу. Своих. Когда-нибудь. Это разное, Глеб.
Из комнаты донёсся звук. Не кашель. Что-то другое. Тонкий свист на вдохе, будто кто-то дул в пустую бутылку.
Тимофей появился в дверях кухни. Бледный, с телефоном в руке.
— Пап. Она так сидит. Вперёд наклонилась. Мама сказала, если так, то звонить.
Вера не знала адреса. Но знала, кто может знать.
Ирина Павловна взяла трубку сразу, будто сидела у телефона.
— Привезли?
— Нет. Ирина Павловна, вы знаете, где он живёт? Где эта квартира?
Свекровь помолчала секунды три.
— Знаю. Он мне в августе адрес дал, на всякий случай. Я в тетрадь записала. Что случилось?
Вера рассказала. Коротко, сбиваясь, про кашель, про рюкзак в машине, про шерсть на диване и про то, что сказал Тимке Глеб. На последнем свекровь резко втянула воздух.
— Повтори.
— После Нового года. Жить у них. Мне ни слова.
— Так. — Голос у Ирины Павловны стал тем самым, бухгалтерским, каким она когда-то, наверное, разговаривала с директором хлебозавода насчёт недостачи. — Я сейчас тебе адрес скину. Вызывай такси. Я тоже еду. Мне от тебя ближе, чем тебе, я раньше буду.
— Ирина Павловна, вам не надо…
— Вера. Он мой сын. Мне виднее, что мне надо.
Адрес пришёл через минуту. Вера вызвала такси, и пока ждала, достала из аптечки ещё один баллончик, запасной, который всегда держала дома, и бросила в сумку. Руки двигались сами, быстро и точно, как на работе, когда в процедурный заносят задыхающегося ребёнка.
Телефон зазвонил, когда она уже сбегала по лестнице.
Тимофей.
— Мам. Она свистит.
— Я еду, родной. Позови папу.
В трубке зашуршало, и голос Глеба, чужой, высокий, совсем не тот, ровный, с поставщиками:
— Вер. Она дышит плохо. Что делать?
— Рюкзак. Машина. Беги. Сейчас.
— Я…
— Беги, Глеб! Тимка, ты меня слышишь? Открой окно. Посади её прямо, подложи подушки за спину. Расстегни ей пижаму у горла. Говори с ней. Спокойно говори, про лису говори.
— Понял, — сказал девятилетний голос. — Понял, мам.
Такси стояло у подъезда. Водитель, пожилой, в кепке, посмотрел на её лицо и ничего не спросил, только включил аварийку на первом же светофоре.
Вера набрала скорую на ходу, продиктовала адрес. Голос не дрожал. Она двенадцать лет работала в детской поликлинике и знала, как говорить с диспетчером.
А потом положила телефон на колени и смотрела в окно. Мимо плыли фонари, мокрые, размазанные. Двадцать минут дороги. Она считала их, как считал когда-то Глеб Сонины вдохи, и сбивалась.
Лифт на двадцать второй этаж ехал бесконечно.
Дверь квартиры была распахнута. В прихожей горел свет, валялись детские кроссовки и чья-то мокрая куртка, синяя, Глебова. Пахло яблочным пирогом, освежителем и холодным уличным воздухом из открытого окна.
Соня сидела на диване, обложенная подушками. Губы бледные, плечи подняты. Но она дышала, мелко и часто, без того страшного свиста, и прижимала к груди лису с вареньем на носу. Рядом на коленях стоял Глеб, мокрый, взъерошенный, лысина на макушке открылась, и держал синий баллончик. Тимофей сидел у сестры за спиной и гладил её по волосам.
— Мама, — сказала Соня. Тихо, на выдохе.
Вера опустилась рядом. Положила ладонь дочери на спину, между лопатками, и почувствовала, как там под пижамой ходит маленькая грудная клетка. Сосчитала. Двадцать восемь в минуту. Много. Но не страшно.
— Сколько раз давал? — спросила она Глеба, не глядя на него.
— Два. Как в инструкции.
— Хорошо. Скорая едет. Пусть посмотрят.
Она достала из сумки свой баллончик и положила рядом. Глеб посмотрел на него, потом на неё.
В дверях кухни стояла Жанна. Без косметики, в домашнем костюме с серой полосой на рукаве, она обхватила себя руками за локти.
— Я не знала, — сказала она. — Честно. Он не говорил, что у неё аллергия на кошек. Он сказал, ничего страшного, если просто шерсти не будет.
Вера подняла голову. Посмотрела на Жанну. На её вишнёвые ногти, на родинку над губой, на мокрые ресницы. Двадцать девять лет. Ровесница её младшей сестры.
И что она должна была почувствовать? Ненависть? Она ждала её четыре месяца. Ненависть не пришла.
— Окно закройте, пожалуйста, — сказала Вера. — Ей уже не нужно. Холодно.
Жанна закрыла. Тихо, почти неслышно.
В лифте снова загудело, и через минуту на пороге появилась Ирина Павловна. В пальто нараспашку, очки на цепочке сбились, в руке клеёнчатая тетрадь, будто она прихватила её по привычке. Она оглядела всех. Внучку на диване. Невестку. Сына на коленях. Девушку у окна.
— Ну, — сказала она. — Живы.
И села на стул в прихожей, прямо в пальто. Вера увидела, как у свекрови дрожат колени под юбкой, и как она прижала к ним тетрадь, чтобы унять.
Скорая приехала через десять минут. Молодой фельдшер, усталая женщина-врач. Послушали, посмотрели, сделали ингаляцию через небулайзер, который привезли с собой. Соня перестала поднимать плечи и задремала, привалившись к матери. Врач записала всё в карту, посмотрела на Веру.
— Вы медик?
— Медсестра. Детская поликлиника.
— Видно. Госпитализацию предлагать не буду, ребёнок стабилен. Утром к своему педиатру. И кошку из дома.
— Это не наш дом, — сказала Вера.
Врач посмотрела на Глеба, на Жанну. Ничего не сказала. Дописала и ушла.
Когда за ними закрылась дверь, стало очень тихо. На кухне капал кран. На стене тикали большие белые часы без цифр, модные, и Вера слышала каждый их щелчок отдельно.
Глеб сидел на полу у дивана, прислонившись спиной к боковине. Он смотрел на свои руки. На правой были царапины, свежие, красные.
— Это что? — спросила Ирина Павловна.
— Об дверь машины. Спешил.
— Спешил он. — Свекровь сняла очки и потёрла переносицу. — Глеб. Мальчик сказал, ты их у себя оставить собрался. Насовсем. Это правда?
Тимофей сжался у сестры за спиной. Вера почувствовала это ладонью, через Соню, как будто он был с ней одним телом.
Глеб молчал. Потом полез в карман джинсов, достал сложенную вчетверо бумажку, мятую, с мокрым краем, и протянул матери.
Ирина Павловна развернула. Надела очки обратно. Читала долго, шевеля губами, как читала, наверное, всю жизнь накладные.
— Порядок определения места жительства, — прочла она вслух. — Жилищные условия. Мнение ребёнка. — Она подняла глаза на сына. — Ты к юристу ходил.
— Ходил.
— И Вере не сказал.
— Хотел сначала с детьми.
— С детьми, — повторила мать. — Сначала с детьми. Уговорить девятилетнего пацана за картошкой, пока мать дома полы моет. Это ты так хотел.
— Мам, ты не понимаешь. Вера одна, ей тяжело, она на сутках, они с соседкой сидят. А у нас будет трёшка, школа…
— Я не понимаю, — сказала Ирина Павловна. Очень тихо. Вера никогда не слышала, чтобы она говорила так тихо. — Глеб. Твой отец умер, когда тебе было семь. Я одна была. На хлебозаводе в две смены. Ты у тёти Шуры сидел, у соседки, с ключом на шее. Помнишь тётю Шуру?
Глеб кивнул.
— И если бы тогда кто-нибудь пришёл и сказал: тебе тяжело, Ира, давай мы у тебя мальчика заберём, у нас трёшка. Я бы что сделала, как думаешь?
Он не ответил.
— Я бы того человека с лестницы спустила, — сказала Ирина Павловна. — А потом пошла бы мыть пол. Вот что я бы сделала.
Жанна у окна шевельнулась. Будто хотела что-то сказать и передумала.
Вера смотрела на свекровь и не узнавала её. Четыре месяца эта женщина звонила по субботам, и Вера думала, что она звонит проверять. Как там невестка, не пьёт ли, не водит ли кого. А она, может, просто звонила. Потому что знала, как это: тишина в квартире по выходным.
Тимофей заговорил первым. Никто этого не ждал.
— Пап.
Глеб поднял голову.
— Я не хочу к вам жить. Ты спросил, а я не ответил. Я не хочу.
— Тим…
— У меня звёзды. Мы их с тобой клеили. Ты Большую Медведицу криво приклеил, ручка вниз смотрит. Я каждый вечер смотрю и думаю, что ты криво приклеил.
Он тёр бровь и тёр, большим пальцем, сильно, и бровь уже покраснела. Голос у него не дрожал, только становился всё тоньше.
— Ты можешь к нам приходить. Подниматься. Не в машине сидеть. Подниматься и чай пить. А жить я дома хочу. И Соня хочет. Она тебе не скажет, она маленькая. А я скажу.
Глеб смотрел на сына. Вера видела, как у мужа дёргается подбородок, как он сжимает зубы, чтобы это остановить, и не может.
Она отвернулась. Это было не для неё.
Жанна вышла на кухню. Через минуту там зашумел чайник.
Домой они уехали в начале первого. Ирина Павловна вызвала такси на всех, Вера не успела возразить. Соню Глеб донёс до машины на руках, завёрнутую в плед, лиса торчала из пледа рыжим ухом. Тимофей нёс рюкзак сам, прижимая к животу.
На площадке у лифта Жанна протянула Вере бумажный свёрток.
— Пирог, — сказала она. — Остался. Детям. Если нельзя, выбросите.
Вера взяла. Свёрток был ещё чуть тёплый, пах корицей.
— Спасибо.
— Вы извините меня, — сказала Жанна. И больше ничего не сказала, потому что подошёл лифт.
В такси Тимофей уснул сразу, привалившись к бабушке. Соня спала у Веры на коленях, тяжёлая, горячая, дышала уже ровно, только иногда тихо всхлипывала во сне. Ирина Павловна сидела у окна и смотрела на мокрый город.
— Ты меня прости, Вера, — сказала она вдруг, не поворачиваясь.
— За что?
— За него. Я его таким вырастила. Хотела, чтобы ничего ни у кого не просил. Всё сам решал. Вот он и решает. Сам. За всех.
Вера не знала, что ответить. Она положила руку свекрови на рукав пальто. Рукав был шершавый, пах улицей и немного валокордином.
Ирина Павловна не отняла руку.
В понедельник Глеб пришёл в шесть вечера. Позвонил в домофон, а потом поднялся пешком на четвёртый этаж, Вера слышала его шаги по лестнице. Не на лифте. Может, оттягивал.
Он стоял на пороге с пакетом. В пакете были мандарины, Сонины любимые печенья с шоколадной крошкой и коробка с новой наклейкой: светящиеся созвездия, двести штук.
— Можно?
Вера отступила, пропуская. Он разулся, поставил ботинки ровно. Огляделся в прихожей, будто вспоминал. Вазочка для ключей стояла на тумбочке. Пустая.
Дети выбежали из комнаты. Соня с порога, ещё сипловатым голосом, закричала, что она теперь здоровая и что педиатр дала ей конфету. Тимофей остановился в двух шагах, посмотрел на коробку со звёздами и потёр бровь.
— Это зачем?
— Медведицу перекле… — Глеб запнулся. — Если хочешь. Можно переклеить. Ручку. Чтобы ровно.
Тимофей подумал.
— Не надо. Пусть криво. Можно другие рядом. Кассиопею.
— Давай Кассиопею.
Они ушли в детскую. Вера слышала, как скрипнула табуретка, как Тимка командует, как Соня просит дать ей приклеить хоть одну, самую маленькую.
Она поставила чайник. Достала из шкафа кружку для Глеба, старую, с синей полосой, которую он так и не забрал в июне. Подумала и поставила обратно. Достала гостевую, белую.
Потом он сидел на кухне, пил чай, а она стояла у плиты. Как когда-то. Но не совсем как когда-то.
— Я отозвал, — сказал он. — У юриста. Сказал, что не будем ничего определять через суд. Пусть остаётся как есть. Ты, если захочешь, можешь сама подать на порядок общения. Я соглашусь на любой.
— А Жанна?
Он помолчал. Повертел кружку на блюдце.
— Барсика привезла обратно. Сказала, что ей надо подумать. Я у Серёги пока. В Подольске. С его котом, — он невесело хмыкнул, — старым моим.
Вера кивнула. Ничего не сказала.
Что тут скажешь? Жалеть его она не собиралась. Злорадствовать не получалось. Внутри было пусто и ровно, как в вымытой комнате, где только что передвинули мебель и ещё не привыкли, куда ставить ноги.
— Вер.
— Что?
— Ты тогда, в июне, котлету мне предложила. Я думал, ты не поняла ничего. А ты, может, лучше меня всё поняла.
Она выключила чайник, хотя он уже давно вскипел.
— Я поняла, что ты голодный, — сказала она. — Больше ничего.
Он допил чай. Встал. В прихожей обулся, взял куртку. Вера стояла в дверях кухни.
— В воскресенье можно? — спросил он. — Я поднимусь. Если вы не против.
— Поднимайся.
Дверь закрылась. На лестнице постепенно стихли шаги, и Вера только сейчас поняла, что он опять пошёл пешком.
Во вторник утром она собирала детей в школу и в сад. На кухне пахло поджаренным хлебом, и на этот раз ничего не подгорело. Соня искала второй носок. Тимофей ел кашу и смотрел в окно, где во дворе такса с первого этажа опять нюхала колесо всё той же «Нивы».
Вера нарезала бутерброды треугольниками. Два для Тимки. Два для Сони.
Потом взяла ещё один кусок хлеба и сделала третий, для себя. Положила на тарелку. Села за стол, напротив сына, и съела его не стоя, а сидя, медленно, чувствуя, как хрустит корка и как тает на языке масло.
На подоконнике лежали последние лепестки от Тимкиной розы, совсем сухие, свернувшиеся в трубочки. Она их так и не выбросила.
В кармане халата лежала заколка с божьей коровкой. Вера достала её и защёлкнула на Сониной чёлке, когда та прибежала, наконец, в двух носках.
— Мам, а лиса сегодня поедет?
— Поедет. На рюкзаке.
— А баллончик?
Вера застегнула внутренний карман. Проверила пальцами. Один раз.
«Придется мне встречать Новый год совсем одной»