Я сидела на кухне и перебирала чеки из супермаркета, когда телефон завибрировал на столе. На экране высветилось: ‘Сын’. Я не сразу взяла трубку. Посмотрела на часы – половина девятого вечера. Самое время для такого звонка: он уже дома, поел, вспомнил, что у него есть мать. Последний раз он набирал мой номер в начале марта, спрашивал, как заменить полис, сказал, что занят, и пропал на два месяца.
Я ответила после четвёртого гудка.
– Мам, привет. Как ты?
Голос у него был бодрый, даже слишком. Такой, когда человек заранее решил, что разговор будет коротким, но надо его чем-то разбавить.
– Здравствуй, Жень. Нормально.
– Слушай, у меня тут такое дело… – он замялся на секунду. – Мы с Ксюшей затеяли ремонт в ванной. Трубы старые, кафель пошёл трещинами. Насчитали нам сумму, я половину уже нашёл, а вот с остатком напряг. Ты не могла бы одолжить тысяч двести? Я бы через пару месяцев отдал.
Я молчала. На столе лежали чеки: хлеб, молоко, стиральный порошок, мазь для спины. Сумма чуть больше тысячи. Я встала, подошла к окну, потрогала лист фиалки на подоконнике. Земля в горшке была сухая.
– Мам, ты слышишь?
– Слышу, Жень.
– Ну и? Выручишь?
Я села обратно. В голове крутилась одна и та же фраза, которую я мысленно повторяла последние полтора года, но вслух не говорила.
– Жень, а ты хотя бы знаешь, где я сейчас работаю?
– Ну, на складе, кажется. Ты же говорила.
– На складе. Правильно. А что я делаю на этом складе, знаешь?
Он замолчал. В трубке было слышно, как у него на фоне бормочет телевизор.
– Ну, товары какие-то… принимаешь, наверное.
– Одежду по накладным сверяю. Я уже два года кладовщиком на распределительном центре. Восемь часов на ногах, коробки, возвраты, недостачи. У меня смена с восьми до пяти. По субботам бывает. И ты за эти два года ни разу не спросил, как я справляюсь. А сейчас звонишь, и первое, что я слышу после двух месяцев тишины, – про двести тысяч на ремонт.
Он вздохнул.
– Мам, ну это же не в упрёк. Просто так получилось. Я же не специально не звонил. Работа, Ксюша, дела. У всех так.
– У всех, – повторила я. – Только у тебя, Жень, всегда ‘так получается’, когда что-то нужно. А когда у меня день рождения в прошлом году был, ты вспомнил на третий день.
– Я поздравил же.
– Сообщением. Одной строкой.
Он снова замолчал. Я слышала, как он дышит в трубку, и представила, как он сидит на диване в своей квартире, положив ноги на подушку, и смотрит в потолок. Я эту квартиру видела один раз, когда помогала ему с переездом. Он тогда ещё жил один, без Ксюши. Я привезла ему кастрюли, полотенца, занавески. Занавески он вешать не стал, сказал, что окна выходят на глухую стену, и так сойдёт.
– Мам, давай без обид. Я же не чужой человек. Если не хочешь помочь, так и скажи.
– А ты мне за последний год хоть раз звонил просто так? Просто спросить, как у меня дела? Что я ела, как спина, как там моя фиалка, которую ты мне подарил на Восьмое марта, когда тебе было шестнадцать?
– Ты про цветок? Серьёзно?
– Да, про цветок. Ты его выбрал, мы вместе его пересаживали. А потом ты вырос, уехал, и теперь единственное, что нас связывает, – это мой номер телефона, по которому ты набираешь, когда нужны деньги.
Я остановилась, потому что голос начал подрагивать. Не хотелось, чтобы он это услышал.
– Ладно, – сказал он после паузы. – Понятно. Значит, не одолжишь.
– Не одолжу.
– Ну и отлично. Могла бы просто сказать, без этих лекций.
– А ты бы позвонил, если бы я сказала ‘нет’ сразу? Ты бы вообще вспомнил, что у тебя есть мать, если бы тебе в очередной раз не понадобились деньги?
Он отключился. Даже не попрощался. Просто короткие гудки.
Я ещё посидела минуту, глядя на телефон. Потом налила себе чаю, но пить не стала. Встала, полила фиалку, протёрла подоконник. В голове было пусто и немного знобило.
На следующий день я пошла на смену. Склад гудел: погрузчики, конвейер, чужие голоса. Я стояла с накладной в руках и сверяла коробки с летними куртками. Размер сорок четвёртый, цвет серо-синий, количество восемь. Восемь, а по бумагам девять. Я пересчитала дважды. Написала акт недостачи, пошла к старшему смены. Всё как обычно.
В обед позвонила подруга Вера, напомнила, что в субботу мы собирались поехать в садовый центр за рассадой перцев.
– Поедем, – сказала я. – Только давай не с самого утра. Я после смены хочу выспаться.
– Хорошо. А чего голос смурной?
– Сын звонил вчера.
– Женя? Что хотел?
– Денег на ремонт.
– А ты?
– Отказала.
Вера помолчала.
– И правильно. Пусть хоть раз в году приедет, посидит с тобой. А то как банкомат.
Я хмыкнула, но легче не стало.
Вечером я пошла в супермаркет. Ходила вдоль полок, складывала в корзину то, чего не планировала: пачку овсяного печенья, замороженную брокколи, гель для стирки. На кассе заметила женщину с мальчиком лет семи. Мальчик капризничал, тянул мать за рукав, показывал на шоколадку. Женщина устало сказала, что не купит, и мальчик надулся. Я посмотрела на них и подумала, как быстро время делает из капризного мальчишки взрослого человека, которому удобнее попросить в долг, чем спросить, как у матери дела.
Дома я разобрала покупки, села за компьютер, проверила почту. Пришло письмо от управляющей компании: в июне будет плановое отключение горячей воды. Я хмыкнула, потому что у меня и так с ней перебои: то напор слабый, то вода еле тёплая. Сантехник приходил дважды, говорил, что надо менять стояки, но у соседей сверху и снизу вечно не получается договориться. Я уже привыкла греть воду в электрическом чайнике.
В субботу с Верой съездили за рассадой. Купила шесть кустиков перцев и два пакета земли. Поставили всё на балконе, договорились в конце мая высаживать на её даче. У меня дачи нет, но каждое лето помогаю Вере с огородом – для души, чтобы не сидеть в четырёх стенах.
В воскресенье вечером от сына пришло сообщение. Короткое, без знаков препинания: ‘Мам извини я был неправ’. Я прочитала несколько раз. Потом написала: ‘И ты меня прости’. Хотела добавить что-то ещё, но не стала.
Через день он позвонил снова. Я как раз разбирала пакет с вещами для химчистки. Голос у него был тише обычного.
– Мам, как ты?
– Нормально. Собираюсь на работу послезавтра. Сегодня выходной.
– Я помню, что ты на складе работаешь. Ты же говорила.
Я улыбнулась.
– Да, говорила.
– Я тут подумал… может, приеду как-нибудь? Не за деньгами. Просто так. Посидим.
Я помолчала.
– Приезжай, конечно. Только предупреди заранее, я приготовлю что-нибудь.
– Хорошо. Я на следующей неделе заеду. В среду или четверг.
– Заезжай.
Он помолчал.
– Мам, а эта фиалка ещё живая?
– Живая. Листья новые дала.
– Я даже помню, как выбирал её. Ты ещё сказала, что не надо цветы, лучше что-нибудь полезное.
– А ты упёрся и купил.
– Я же пацан был. Думал, раз мама любит фиалки, значит, правильный подарок.
Я слушала его и понимала, что он и сейчас во многом тот пацан, который хочет сделать как лучше, но не всегда понимает, что на самом деле нужно другим. Только теперь он взрослый, и спрашивать научился с опозданием.
В среду он не приехал. Написал в четверг утром, что задерживают на работе, переносится на выходные. Я ответила, что не страшно. В пятницу он снова позвонил, сказал, что Ксюша простудилась и он останется с ней. Я сказала, чтобы передавал привет. В субботу он не позвонил.
В воскресенье я сидела дома, перебирала старые фотографии. Нашла снимок, где Жене шесть лет, он стоит в маске супергероя, держит в одной руке пластмассовый меч, а другой сжимает мою ладонь. Я долго смотрела на это фото. Потом убрала альбом на полку и пошла ставить чайник.
Звонок раздался в дверь около семи вечера. Я выглянула в глазок. На площадке стоял Женя. В одной руке пакет, в другой – букет жёлтых тюльпанов, купленных, судя по упаковке, у метро.
Я открыла дверь.
– Приехал.
– Приехал. Я звонил, ты трубку не брала.
Я обернулась на телефон. Он остался на кухне.
– Не слышала. Проходи.
Он вошёл, снял кроссовки, поставил пакет у двери. Протянул мне цветы.
– Это тебе. Просто так.
Я взяла. Пальцы у него были холодные с улицы.
– Проходи на кухню. Будешь чай?
– Давай.
Я поставила чайник, достала из холодильника творожную запеканку, которую купила утром в кулинарии, нарезала. Он сел за стол, огляделся.
– У тебя чисто.
– Я всегда стараюсь. Ты же знаешь, я люблю порядок.
– Помню, как ты ругалась, если я не убирал диски.
– А ты разбрасывал их по всей комнате.
Он улыбнулся. У глаз собрались лучики, как в детстве.
Я разлила чай, села напротив. Он взял кружку, подержал в ладонях.
– Я, наверное, часто был не прав.
– Ты не первый. У всех бывает.
– Нет, мам. Не так. Ты же одна. Я должен был звонить. Хотя бы раз в неделю.
– Почему не звонил?
Он опустил глаза.
– Не знаю. Думал, что успею. Что ничего не изменится. Что ты всегда будешь дома, если понадобишься.
– А я и не дома. Я на складе. И я тоже устаю.
– Я понимаю.
– Понимать мало, Жень.
Он кивнул.
Я смотрела на него: взрослый мужчина, тридцать пять лет, работа в логистической компании, своя квартира, девушка. А для меня он всё тот же мальчик, который не любил, когда я уходила в ночную смену, и прятал мою сумку, чтобы я осталась.
– А знаешь, что было самым обидным? – спросила я. – Даже не то, что ты не звонил. А то, что когда я отказывалась дать тебе денег, ты сразу бросал трубку. Как будто я переставала для тебя существовать.
Он поставил кружку.
– Я так делал, потому что не знал, что сказать. Мне было стыдно.
– Стыдно? За что?
– За то, что прошу. За то, что не могу сам. И за то, что звоню только тогда, когда прижало. Но я не знал, как по-другому начать разговор. А когда ты отказала, я разозлился. На себя, не на тебя.
Я покачала головой.
– Жень, если бы ты позвонил просто так, я была бы рада. Ты даже не представляешь, как бы я ждала этих звонков. Просто спросить: ‘Мам, как дела?’ И всё.
– Я понял. Не сразу, но понял.
– Долго доходило.
– Мам, ну я же приехал.
– Да. Приехал.
Он замолчал, а я смотрела на него и понимала, что злость уже не такая острая. Она превратилась в усталость, которая проходит, когда рядом сидит родной человек и молчит с тобой одним воздухом.
Потом он встал, подошёл к подоконнику, потрогал лист фиалки.
– Ничего, что я без спроса?
– Даже не думай её сломать.
Он улыбнулся и сел обратно.
– Помнишь, как я учила тебя кататься на велосипеде? – спросила я вдруг.
– Конечно. Ты бежала рядом, держала за сиденье, а потом отпустила. Я проехал и упал в крапиву.
– А я сама упала, когда споткнулась о бордюр. Коленку разбила.
– Точно. Ты ещё меня успокаивала, хотя у самой кровь шла.
Мы рассмеялись. Смех получился неловкий, но настоящий.
Через час он засобирался. Я дала ему с собой банку вишнёвого варенья и пакет с оставшейся запеканкой.
– Деньги тебе на ремонт всё равно нужны? – спросила я, когда он уже стоял в прихожей.
– Нужны. Но я не для этого приезжал.
– Я знаю.
Он надел кроссовки, выпрямился.
– Мам, я на следующей неделе заеду. Один, без Ксюши. Посидим нормально. Может, сходим в кино.
– Я в кино последний раз была лет пять назад.
– Вот и сходим.
Я открыла ему дверь.
– Звони, если что.
– Я теперь буду звонить. Честно.
Он ушёл. Я закрыла дверь, прислушалась, как гудит лифт. Потом вернулась на кухню, вылила остывший чай в раковину, вымыла кружки. Телефон лежал на столе, и я увидела, что у меня пропущенный звонок от Жени. Тот самый, который я не слышала. Посмотрела на время – за пять минут до того, как он позвонил в дверь.
Через несколько дней он действительно позвонил вечером, просто так. Спросил, как прошла смена, не болела ли спина. Я рассказала, что на складе ввели новые терминалы, пришлось переучиваться. Он послушал, посоветовал не таскать тяжёлые коробки, а требовать помощника. Я сказала, что помощника дают только на приёмке крупных партий, а я работаю с возвратами. Он сказал, что у них на работе тоже любят экономить на людях. Мы поговорили минут двадцать. Это был первый за долгое время разговор, в котором не было ни просьб, ни обид.
Потом он спросил:
– Мам, а ты не обижаешься, что я так долго?
– Я не обижаюсь. Просто больше не хочу быть для тебя только ‘когда надо’.
– Ты не только.
– Теперь я это вижу.
Мы замолчали. Я слышала, как у него на фоне тихо играет музыка. Потом он сказал:
– Я хочу, чтобы мы общались по-человечески. Если я что-то делаю не так, говори мне. Не копи.
– А ты не пропадай на месяцы.
– Постараюсь.
– Постарайся.
Так и договорились.
Я положила трубку, подошла к окну. На улице стемнело, но было ещё по-весеннему светло от фонарей. Фиалка на подоконнике выпустила новый лист, маленький, светло-зелёный, свёрнутый в трубочку. Я потрогала землю – влажная. Значит, всё правильно. Значит, живёт.
Слепая бабушка шепнула: «На даче в ванной зеркало» — невестка нашла там чеки за мужа