Вера полгода видит во сне покойную мать и не скрывает этого. Свекровь Зинаида Петровна услышала в этом слабость и поставила условие: хочешь жить снами, перепиши мамину квартиру на Артёма. Муж молчит, а во снах всё чаще звучит одна и та же просьба.
Мать стояла у плиты спиной и перебирала гречку. Вера слышала, как крупинки сухо щёлкают о край блюдца, одна за другой, и ждала, что сейчас она обернётся.
— Ключ проверь, — сказала Тамара Львовна, не поворачиваясь. — Тот, с ниткой.
Вера открыла глаза. Будильник на тумбочке показывал 5:52. Рядом, отвернувшись к стене, сопел Игорь, и от его подушки пахло чужим шампунем, который он вчера взял из ванной вместо своего.
Сон был не первый. Третий за неделю, и каждый раз одно и то же: мамина кухня на Лесной, эта гречка, этот затылок с седой заколкой и фраза про ключ. Вера лежала и считала трещины на потолке. Мать умерла в марте. Сейчас был ноябрь.
Она встала, не включая свет, прошла в кухню и поставила чайник. Кружка стояла на сушилке, белая, с отбитой ручкой. Мамина. Вера взяла её с собой в январе, когда разбирала шкафы, и с тех пор пила только из неё, хотя в доме было двенадцать целых кружек, подаренных на свадьбы и юбилеи.
На подоконнике засыхала герань. Тоже оттуда, с Лесной. Вера потрогала землю пальцем: сухая, как мука.
— Ты чего в такую рань? — Игорь появился в дверях, щурясь, в мятой футболке с выцветшей эмблемой завода. Ему было сорок пять, и в последний год он стал будто меньше ростом, хотя оставался всё теми же метром восемьдесят.
— Не спится.
— Опять она?
— Опять.
Он потёр лицо ладонью, сел за стол и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, у которого поднялась температура, а он не признаётся.
— Вер, может, к врачу? К неврологу. Таблетки какие-нибудь.
— Я не больна.
— Я не говорю, что больна. Я говорю, высыпаться надо.
Чайник щёлкнул. Вера налила воду в кружку и держала её двумя руками, хотя та была обжигающе горячей. Хотелось, чтобы горячо.
— Мама про ключ говорила, — сказала она. — Про тот, с красной ниткой.
— От чего ключ?
— От её квартиры. Он у меня в сумке. Я его ни разу не доставала с сентября.
Игорь промолчал. Только пододвинул к себе сахарницу и начал разминать ложкой слипшиеся комки, хотя чай ещё не налил.
Вера работала бухгалтером в управляющей компании, в маленьком кабинете на третьем этаже, где окна выходили на мусорные баки. Она сводила цифры двадцать лет, и цифры её любили: они не врали и не просили лишнего. Дочь Полина, шестнадцати лет, училась в десятом классе и по утрам выходила из комнаты в наушниках, как в скафандре. Квартира, в которой они жили, была трёшкой в девятиэтажке на Парковой, взятой в ипотеку шесть лет назад, и платили за неё вдвоём, поровну, до последней копейки.
А мамина двушка на Лесной стояла пустой до августа, пока Вера не нашла жильцов: тихую пару, учительницу с мужем-водителем. Они платили аккуратно, пятого числа. Эти деньги шли на ипотеку, и Игорь первым это одобрил. Сказал тогда: «Правильно, чего ей стоять».
В тот день, 14 ноября, она всё-таки поехала на Лесную. Без повода. Сказала на работе, что отпросится на два часа, и села в маршрутку, которая тряслась так, что стёкла дребезжали в пазах. Жильцов дома не было. У Веры был ключ, но она не стала открывать, а просто постояла у двери в подъезде, на площадке, где пахло кошками и сырой побелкой. На лестнице кто-то ругался из-за детской коляски.
Она смотрела на дверь, обитую рыжим дерматином, и вспоминала, как мать всегда стояла у этой двери, когда провожала. Не махала. Просто стояла, пока лифт не закроется.
На обратном пути она позвонила Гале, подруге с юности, которая работала в аптеке и умела слушать так, что не хотелось врать.
— Ты мне скажи, — сказала Вера, глядя в окно маршрутки, — это нормально, что она мне снится?
— Верунь, кто бы мне такое пожелал. Мне мама не снится. Я бы взяла с руками.
— Она мне про ключ говорит.
— Может, проверь замки? Мало ли.
— Замки я проверяла.
— Тогда не знаю. Но ты не накручивай себя. Свекрови не рассказывай только.
— Почему?
— Потому что она сделает из этого оружие.
Вера усмехнулась. Тогда это показалось ей преувеличением.
Воскресенье у Зинаиды Петровны начиналось в одиннадцать и заканчивалось тогда, когда она сама решала. Так было заведено двенадцать лет, с тех пор, как не стало свёкра. Обед на Заводской, в двухкомнатной квартире с ковром на стене, где у входа стояли в ряд тапочки: серые мужские, розовые женские, детские с утёнком. Утёнка давно никто не носил, но тапочки не выбрасывали.
Зинаиде Петровне было шестьдесят восемь, роста она была невысокого, не выше метра пятидесяти пяти, и подкрашивала волосы в цвет спелой сливы, ровно настолько, чтобы седина не пробивалась у корней. Говорила она быстро, чуть в нос, и каждую фразу заканчивала так, будто ставила печать.
— Садись, Верочка, садись. Холодец сегодня удался. Игорёк, режь хлеб.
— Мам, я режу.
— Тонко не режь, он крошится.
На столе уже стояли тарелки, горчица в стеклянной баночке и миска с солёными огурцами. Артём сидел на краю дивана с телефоном и не поднял головы, когда они вошли. Младший брат Игоря, тридцати восьми лет, худой, с тёмными кругами под глазами и неряшливой щетиной, два года назад ушёл от жены, оставил ей сына Дениса, девять лет, а сам вернулся в комнату, где вырос. Алименты он платил, но платил как придётся, то с задержкой, то частями.
— Привет, Вер, — буркнул Артём, не отрываясь от экрана.
— Привет.
Полина села на стул у окна и вставила наушники обратно. Зинаида Петровна покосилась на неё, но промолчала. Внучку она любила осторожно, как любят красивую вещь, которую боятся уронить.
Холодец был и правда хороший. Вера ела, слушала, как скребёт ложка по тарелке, и ловила себя на том, что в голове у неё одно: ключ. Тот, с ниткой.
— Ты что-то бледная, — сказала свекровь, подкладывая ей ещё кусок. — Не спишь?
— Сплю.
— Не спит, — вставил Игорь. — Ей мама снится.
Вера подняла на него глаза. Он сразу уткнулся в тарелку и принялся доедать огурец. Простая фраза, брошенная, как бросают окурок в урну. Но она уже лежала на столе.
— Какая мама? — спросила Зинаида Петровна.
— Тамара Львовна. Покойная, — сказал Игорь.
— Господи, ну так бывает. Горе. Полгода всего прошло.
— Больше, — сказала Вера. — Скоро восемь месяцев.
— Так и снится?
— Снится.
— И что говорит?
Вера положила вилку. Почему-то она не смогла соврать. Может, устала быть понятливой.
— Про ключ говорит. От её квартиры. Просит проверить.
— Какой ключ? — голос Зинаиды Петровны стал мягче, и мягкость эта Вере не понравилась.
— Обычный. У меня в сумке лежит.
— Так пойди и проверь. Чего гадать.
— Была. Вчера. Всё в порядке.
— А она всё равно снится, — тихо подытожила свекровь и вытерла уголки губ салфеткой. — Ну, бывает. У Любки с третьего подъезда муж с того света три года приходил. Потом к батюшке сходила, и перестал.
Артём на диване хмыкнул. Тоже тихо, но Вера услышала.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Я так.
— Артёмка, не начинай, — сказала мать.
— Я и не начинаю.
Обед продолжился, как продолжается разговор после того, как в комнате чихнул кто-то неуместный. Пили чай с пирогом, и Зинаида Петровна рассказывала про соседку, которая продала дачу и теперь не знает, куда девать деньги. Игорь вставлял «да ну» и «надо же». Полина молчала. Вера держала кружку, которую ей дали вместо привычной: пёстрая, с петухом, слишком тяжёлая.
Уже в прихожей, когда они надевали куртки, свекровь придержала её за рукав.
— Верочка, ты ко мне прислушайся. Не надо жить снами. Это от одиночества. Ты мужа слушай, дочь слушай. А покойным покой.
— Я слушаю, Зинаида Петровна.
— Вот и славно.
На лестнице Игорь шёл впереди, шаркая подошвами. На площадке между третьим и вторым этажом Вера остановилась.
— Зачем ты ей сказал?
— Что?
— Про сны.
— Вер, ну это же мама. Я думал, поддержит.
— Она не поддержала.
— Она посочувствовала.
— Она запомнила.
Игорь потёр шею. На ней осталась красная полоса от воротника.
— Ты накручиваешь.
Вера не ответила. Спускаясь, она насчитала двадцать две ступеньки до следующего пролёта. Зачем она их считала, она и сама не знала.
Неделя прошла, как проходят недели, в которых ничего не происходит. На работе Вера составляла квартальный отчёт и сверяла акты, дома готовила суп, стирала. Мать приснилась ещё дважды, но теперь молча. Просто сидела на кухне Лесной и пила чай из той самой кружки с отбитой ручкой, только кружки в реальности у неё не было: она стояла здесь, на сушилке. Вера просыпалась в холодном поту, шла проверять, на месте ли кружка, и успокаивалась, увидев её.
В четверг ей позвонила Нелли, соседка с Лесной, шестидесятилетняя женщина с хриплым голосом и привычкой всё знать.
— Верочка, ты слушай, ко мне вчера женщина приходила. С палкой, в платке. Спрашивала про Тамару Львовну. Про квартиру. Живут ли там, кто, давно ли.
— Какая женщина?
— Лет шестьдесят пять. Невысокая. Волосы такие, как у вишни переспелой. Я сказала: ничего не знаю, обращайтесь к хозяйке.
Вера сидела за рабочим столом, и пальцы сами нашли край клавиатуры. Пришлось убрать руки на колени.
— Нелли Фёдоровна, а как она представилась?
— Никак. Сказала, родственница. Я ей: чья? А она: наша. Вот и всё.
— Спасибо, что сказали.
— Да ты не пугайся. Мало ли.
Вера положила трубку. Монитор мигнул, и в окне отчёта цифры расплылись, как будто на них капнули водой.
Тем же вечером она сидела на кухне, делала вид, что листает ленту, а сама слушала, как Игорь в комнате разговаривает по телефону. Тихо, приглушённо, прикрыв дверь. Слов не разобрать. Только интонацию: оправдывающуюся, вязкую, мужскую, когда мужчина говорит с матерью и в сорок пять лет чувствует себя мальчиком.
— Кому звонил? — спросила она, когда он вышел.
— Маме.
— О чём?
— Да так. Про давление. Ей нехорошо было.
— Нехорошо, — повторила Вера.
— Что?
— Ничего.
Она вымыла кружку. Поставила на сушилку. Дном вверх.
В ту ночь мать не приснилась. Вера лежала и ждала её, как ждут автобус, который давно должен был прийти. До четырёх утра. Потом уснула без сна, как проваливаются.
В субботу Зинаида Петровна приехала сама. Без предупреждения, в половине одиннадцатого, с авоськой, в которой лежали банка маринованных помидоров и свёрток с пирожками. Полина открыла дверь, оглянулась на кухню и шепнула: «Бабушка».
Вера стояла у раковины с губкой в руке.
— Верочка, здравствуй, — свекровь вошла, сняла пальто, повесила аккуратно, расправив плечи. — Я мимо шла. Дай, думаю, загляну.
— Мимо, — повторила Вера.
— Ну да. На рынок ходила. Игорь дома?
— На работе. У него смена до двух.
— Вот и хорошо. Нам с тобой поговорить надо.
Полина, уловив тон, исчезла в своей комнате вместе с наушниками. Дверь тихо щёлкнула.
Зинаида Петровна села за кухонный стол, расправила на коленях юбку и положила на клеёнку сумочку, прижав её ладонью, как прижимают к столу кошку, которая может убежать.
— Чай будешь? — спросила Вера.
— Не откажусь.
Вера налила чай в мамину кружку, потом спохватилась, переставила в обычную, с цветами, потом снова поменяла. Свекровь молчала и смотрела на неё, не мигая. Руки у неё были сухие, в тонких венах, с кольцом на безымянном пальце, которое въелось в кожу.
— Я хочу сказать тебе прямо, — начала она. — Я человек простой. Скажу, как есть.
— Говорите.
— Артёмка наш в тупике. Ты знаешь. Жена его выставила, работы нормальной нет, живёт у меня, а я не вечная. Давление, сердце. Мне шестьдесят восемь.
— Знаю.
— Ему жильё нужно. Хоть какое. Угол свой.
— Зинаида Петровна, он взрослый мужчина.
— Взрослый, — согласилась свекровь. — И что? Взрослые тоже в беде бывают.
Вера поставила перед ней чашку. Чай качнулся, плеснул на блюдце. Зинаида Петровна не заметила.
— Мне нужно посоветоваться с Игорем, — сказала Вера, хотя ещё не знала, о чём.
— Игорь уже согласен.
Громко тикали часы над плитой. Секундная стрелка дёргалась с задержкой, будто в ней сидела пружина.
— С чем согласен?
— Верочка, ну не делай вид. У тебя квартира пустая стоит. Двушка. На Лесной. Мать твоя умерла, царство ей небесное, квартира тебе досталась. А у тебя уже есть жильё. Зачем вам две?
Вера смотрела на неё и ничего не говорила. Внутри было так тихо, как бывает в подъезде перед самым громким звуком.
— Она сдаётся, — сказала она наконец.
— Вот именно. Чужим людям. А могла бы родным.
— Артёму?
— Ну, он же брат Игоря. Он тебе не чужой.
— Он платит аренду?
— Ты что, с родни деньги брать будешь?
— А ипотеку чем платить?
Свекровь прищурилась. Не зло, а как щурятся, прикидывая, сколько стоит вещь на рынке.
— Ипотеку ваши с Игорьком потянут. Я ему помогу.
— Вы нам помогали ровно ноль раз.
— Верочка, зачем ты так.
— Потому что это правда.
Свекровь положила ладони на стол. Спокойно, как кладут карты.
— Ну, раз правда, — сказала она, — тогда я скажу всю. Ты в последнее время не в себе. Игорь мне сказал: не спишь, с мёртвыми разговариваешь, на работе путаешь.
— Я не путаю.
— Путаешь. Он мне говорил, у тебя отчёт какой-то с ошибкой вернули.
— Один. Опечатка.
— Вот. Началось. — Зинаида Петровна подалась вперёд, и голос её стал тихим, ровным, почти ласковым. — Теперь, если будешь жить снами, то и квартиру свою обязана переписать на моего сына.
Вера не сразу поняла, что услышала. Фраза осела, как осадок в стакане. Потом слова встали на места, одно за другим.
— Обязана, — повторила она.
— Обязана. Потому что человек, который живёт снами, за имуществом уследить не может. А Артёмка сможет. Он мужчина. Он не продаст, не потеряет, не отдаст чужим.
— Это моя квартира.
— Была твоя. Пока ты была здорова.
— Я здорова.
— А вот это уже не тебе решать, — мягко сказала свекровь и отхлебнула чай.
Вера взяла со стола тряпку и протёрла там, где уже было чисто. Потом ещё раз. Пальцы были холодные и чужие.
— Игорь знает?
— Игорь согласен.
— Он вам сказал?
— Он сказал, что поговорит с тобой.
— А сам не поговорил.
— Видишь, жалеет тебя. Ты же у него такая нежная.
Полина в комнате выключила музыку. Вера услышала это не ушами, а спиной.
— Зинаида Петровна, мне нужно, чтобы вы ушли.
— Я ещё чай не допила.
— Допьёте и уйдёте.
— Вот ты как.
— Вот так.
Свекровь допила, аккуратно поставила чашку на блюдце, не звякнув, встала, оправила юбку.
— Ты подумай, Верочка. Я зла не желаю. Я о детях думаю. О всех.
В прихожей она надела пальто, взяла сумку, на пороге обернулась.
— И помидоры возьми. Хорошие, с укропом.
Дверь закрылась мягко, без хлопка. Вера осталась стоять посреди кухни. На столе, на клеёнке, остался влажный круг от чашки.
— Мам, — Полина выглянула из комнаты, без наушников, с красными ушами. — Это что сейчас было?
— Ничего, — сказала Вера.
— Она про бабушкину квартиру?
— Да.
— И пап знает?
— Не знаю.
Полина подошла, помялась, потом обняла её сбоку, неловко, как обнимают подростки, у которых руки ещё не научились. От дочери пахло шампунем с яблоком и чем-то детским, выветривающимся с каждым годом.
— Ты ей не отдашь, — сказала Полина.
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Вера произнесла это вслух и сама удивилась, как легко далось. А потом села на стул и долго смотрела на круг от чашки, пока он не высох.
Игорь вернулся в начале третьего. Бросил куртку на вешалку, прошёл на кухню, увидел банку помидоров на столе и остановился.
— Мама была?
— Была.
— Что говорила?
Вера сидела так, как сидела с одиннадцати: прямо, со сцепленными на коленях руками. Она не разогревала обед и не включала свет, хотя за окном уже собирались серые ноябрьские тучи.
— Ты знал, — сказала она.
— Что?
— Про Артёма. Про квартиру.
Игорь отвёл взгляд. Всего на секунду, но она успела заметить. Эту секунду она потом видела много раз, закрывая глаза.
— Вер, ну мама же просто разговор завела. Я не знал, что она так сразу придёт.
— Не знал, что придёт. А про разговор знал.
— Ну, она спрашивала.
— Когда?
— На прошлой неделе.
— И что ты ответил?
— Что поговорю с тобой.
— Поговорил?
— Не успел.
— Не успел, — повторила Вера. — За неделю.
Он сел напротив, потёр лоб. Была у него эта привычка: когда ему неловко, он тёр лоб, как будто стирал надпись.
— Вера, пойми. У меня мать. Она одна. Артём на ней висит, а она же не железная. Ей страшно за него.
— А мне не страшно?
— Тебе-то за что?
— За то, что ты не защитил меня. Ты сказал ей, что я с мёртвыми разговариваю.
— Я не так сказал.
— А как?
— Я сказал, что тебе тяжело. Что ты не спишь.
— И что я путаю отчёты.
— Ну… это тоже. Я просто хотел, чтобы она понимала.
— Понимала что?
— Что с тобой надо мягче.
— А она поняла, что со мной можно жёстче.
Игорь не ответил. На плите тикал остывающий чайник.
— Я не хочу ругаться, — сказал он наконец. — Давай спокойно. Может, правда подумаем. Артёму тяжело. Мы бы ему просто разрешили пожить. На время.
— На какое?
— Ну, пока на ноги встанет.
— Он на ногах не стоит уже два года.
— Вера.
— А жильцы?
— Ну, найдём других.
— Нет.
— Что нет?
— Не найдём. Эти платят аккуратно, и это наши деньги на ипотеку. И это квартира моей мамы. Я там выросла.
— Я понимаю.
— Не понимаешь.
Она встала, взяла со стола банку с помидорами и поставила на подоконник, рядом с засохшей геранью. Банка глухо стукнула о доску. На секунду ей показалось, что она заметит, как из кухни на Лесной в тот же миг вышел кто-то. Но сегодня тишина была обыкновенной, без эха.
— Свекровь сказала мне при тебе, что я живу снами. Хорошо. А ты что скажешь?
— Что?
— Я сумасшедшая?
— Что за глупости.
— Не глупости. Ответь.
— Нет. Конечно, нет.
— Тогда почему ты не сказал ей это?
— Я сказал.
— Когда?
— Я… подумал.
— Подумал, — сказала Вера. — Вот это ты умеешь.
Игорь встал, застегнул молнию на куртке, которую так и не снял, и вышел на балкон. Через минуту оттуда потянуло табаком. Он бросил курить три года назад.
В воскресенье Вера никуда не поехала. В понедельник на работе она ошиблась в сумме, второй раз за месяц, и начальница, Людмила Аркадьевна, строго посмотрела поверх очков:
— Вера Николаевна, у вас всё в порядке?
— Да. Простите.
— Не извиняйтесь. Исправьте.
Она исправила. Потом пошла в туалет, закрылась в кабинке и сидела минут десять, не плача, а просто дыша. Потом вымыла лицо холодной водой и вернулась.
В обед позвонила Галя.
— Ну что, подкралась твоя свекровь?
— Подкралась.
— Рассказывай.
Вера рассказала. Коротко, как отчёт: дата, сумма, ответственные лица. Галя слушала молча, только дыхание в трубке становилось тяжелее.
— Так, — сказала она, дослушав. — Теперь слушай внимательно. Квартира тебе досталась по наследству?
— Да.
— Значит, личная собственность. Не совместная, даже если ты в браке. Игорь на неё прав не имеет. Свекровь тем более. Это закон, Вер, не мнение.
— Я знаю.
— Вот и держи в голове. Ни подписывать ничего, ни обещать. Понятно?
— Понятно.
— И ключ от Лесной никому не давай.
— Почему?
— Потому что люди, у которых начинается «нам надо», потом начинают приходить без звонка.
Вера посмотрела в окно, на мусорные баки, на воробьёв, ковыряющихся у контейнера. Один тащил корку, больше себя самого.
— Галя. Мне мама снится.
— Я знаю.
— Она про ключ говорит.
— Так, может, она и права. Не в смысле мистики. Ты просто подумай: тебя что-то не отпускает. Значит, там есть что-то, что ты не доделала.
— Что?
— Откуда мне знать. Это твоя мама.
Вера положила телефон на стол экраном вниз. В кабинете жужжала лампа дневного света, одна из четырёх мигала с перебоями. Она давно собиралась попросить заменить.
Вечером дома Игорь уже сидел за столом, и перед ним на тарелке остывала котлета, которую он не ел.
— Мама звонила, — сказал он. — Она готова взять всё на себя. Оформление, расходы на документы. Говорит, даже нотариуса найдёт.
— Игорь.
— Подожди. Выслушай. Квартиру переписывать необязательно. Можно оформить договор. Безвозмездное пользование. Тогда она остаётся твоей.
— А жильцы?
— Съедут. Мы им вернём залог.
— Игорь.
— Что?
— Я сказала нет.
— Ты сказала нет маме. А мне ты не говорила.
— Я говорила тебе вчера.
— Ты была зла.
— Я и сейчас зла. И мой ответ тот же.
Он положил вилку.
— Ты понимаешь, что ты рушишь семью?
Вера посмотрела на него. Долго, не мигая. Лицо у мужа было усталое, с глубокими складками у рта. Раньше она эти складки целовала.
— Это ты сейчас сам придумал?
— Что?
— Фразу.
— Какая фраза? Это правда.
— Нет. Это не твоя фраза. Ты так не говоришь.
Он открыл рот и закрыл. Щёки у него пошли красными пятнами.
— Это мама тебе сказала?
— Не важно, кто сказал.
— Важно, — тихо ответила Вера. — Потому что если ты начал говорить её словами, то мне разговаривать уже не с тобой.
На этом разговор оборвался. Вера собрала посуду, вымыла её, насухо вытерла каждую тарелку, и только когда добралась до мамкиной кружки, заметила, что у неё дрожат руки. Она поставила кружку на стол и подождала, пока дрожь пройдёт. Не прошла. Пришлось придерживать одну руку другой.
В ту ночь мать приснилась снова. Но уже не на кухне. Она стояла в коридоре Лесной, у двери, в своём тёмном пальто и серой шали, и держала что-то в ладони. Вера не могла разглядеть, что. Она подошла ближе, и мать раскрыла пальцы.
На ладони лежал ключ. Тот самый, с красной ниткой, продетой в ушко. Только нитка в этот раз была не красная, а выцветшая, розовая, истёртая, как будто ею пользовались много лет.
— Не этот, — сказала мать. — Другой.
— Какой другой?
— Тот, что у тебя в сумке. Посмотри под подкладкой.
Вера проснулась и сразу села на кровати. Сердце колотилось, как мячик о стену. Игорь спал, отвернувшись, и дышал ровно, с лёгким присвистом.
Она встала, вышла в коридор и взяла с вешалки сумку. Коричневую, кожаную, с замком, которую носила двенадцать лет. Расстегнула внутренний карман. Достала ключ от Лесной, тот самый, с красной ниткой. Потом, не включая свет, провела пальцами по подкладке.
В уголке, там, где шов разошёлся, прощупывалось что-то твёрдое. Маленькое. Плоское.
На ощупь это был ещё один ключ.
Она достала его на кухне, при свете вытяжки. Маленький, плоский, латунный, с цифрами на головке: 114. Такие ключи бывают от ячеек. От банковских, от вокзальных, от почтовых.
Вера сидела и крутила его, не понимая, как он оказался в её сумке. Потом вспомнила. В марте, в день похорон, соседка Нелли сунула ей в руки мамин кошелёк и сумочку. «Забери, мало ли что». Вера тогда открыла сумочку в машине, перебрала содержимое: платок, таблетки, паспорт, расчёска. Всё выложила, а потом, не глядя, переложила в свою сумку то, что лежало на дне, чтобы не потерять.
Тогда она ничего не заметила. Значит, ключ оказался под подкладкой ещё тогда. Мать, видимо, ушила его в кармашек. Зачем?
Над чайником поднимался пар, а Вера смотрела на цифры и думала о том, что у мамы никогда не было секретов. Тамара Львовна была женщиной прямой, даже резковатой, из тех, кто говорит в лицо и зла не держит. Она работала в архиве районного суда тридцать один год и привыкла к тому, что всё должно лежать в папках, подписанных от руки.
Без четверти шесть Вера уже сидела в маршрутке до Лесной.
На Лесной она не стала подниматься в квартиру. У жильцов в окнах горел свет, на кухне кто-то гремел посудой. Вера прошла мимо подъезда, мимо детской площадки с ржавыми качелями, и остановилась у почтового отделения на углу. Оно открывалось в восемь. Она стояла в тёмном дворе, засунув руки в карманы, и смотрела, как фонарь над крыльцом вздрагивает от ветра. Пахло мокрым асфальтом, угольным дымом из соседней котельной и чем-то сладковатым, оттуда, где торговали выпечкой.
В восемь ноль две она протянула ключ девушке за стеклом.
— Ячейка 114? — уточнила та, сверяясь с экраном. — На имя Тамары Львовны Орловой?
— Да. Это моя мама.
— Документы, пожалуйста.
Вера достала паспорт, свидетельство о смерти, документы о вступлении в наследство. Девушка пролистывала их неторопливо, отодвинула очки, кивнула.
— Всё в порядке. Ячейка арендована до конца следующего года. Оплачено вперёд.
— Оплачено?
— Да. В феврале. Ваша мама сама приходила.
В феврале. За месяц до смерти. Вера стояла, держась за край стойки, и чувствовала, как пол слегка уходит из-под ног.
— Можно открыть?
— Конечно. Проходите.
В маленькой комнате с серыми стенами пахло пылью и металлом. Девушка вставила в ячейку второй ключ, повернула. Выдвинула узкий ящик и оставила Веру одну.
Внутри лежали три вещи: картонная папка, перевязанная бечёвкой, конверт с её именем, написанным маминым косым почерком, и свёрнутый кусок красной нитки. Той самой, что была на ключе.
Вера села на металлический табурет и взяла конверт. Он был не запечатан. Внутри лежал тетрадный листок в клетку, исписанный с обеих сторон.
«Верочка. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет, и ты наконец нашла ключ. Я знала, что найдёшь, ты у меня упорная, только позже, чем надо. Не ругай меня за секреты. Я не хотела тебя пугать.
Я много лет работала с бумагами и знаю одну вещь: люди редко говорят правду вслух, но они пишут её, подписывают, прикладывают печати. Я собрала тебе в этой папке всё, что может пригодиться. Не сразу. Когда придёт время.
Квартиру я оформила на тебя не потому, что она дорогая. А чтобы у тебя было место, куда можно уйти. Ты терпеливая, Вера. Терпишь больше, чем надо. Твой Игорь хороший, но слабый, а свекровь у тебя из тех, кто берёт, пока дают. Я с ней разговаривала один раз, на вашей свадьбе, и мне хватило.
Не подписывай ничего, что не прочитала до последней запятой. Не отдавай ключи. И не бойся уходить, если надо. Ключ с красной ниткой теперь твой. Это не от квартиры. Это от тебя самой.
Целую. Мама.»
Под письмом, мелким почерком: «Герань поливай раз в неделю, не чаще. Она не любит, когда над ней стоят».
Вера положила листок на колени. Перечитала. Ещё раз. Потом сидела, глядя на серую стену с облупившейся краской, и дышала так, как дышат после долгого бега. Слёзы шли сами, без звука, и она не вытирала их. Просто сидела.
Когда девушка заглянула, спросив, всё ли в порядке, Вера кивнула. Взяла папку и конверт. Красную нитку обмотала вокруг запястья и завязала зубами узел.
На работу она не пошла. Позвонила, сказала, что заболела, и Людмила Аркадьевна, к её удивлению, ответила без вопросов: «Лечитесь».
Вера села в кафе напротив почтового отделения, взяла чай, развязала папку и стала читать.
В папке лежали копии. Нотариально заверенные, с печатями, аккуратно подшитые. Первая: расписка от двадцатого апреля 2011 года, в которой Зинаида Петровна Корнеева получала от Тамары Львовны Орловой двести тысяч рублей на лечение сына Артёма. Подпись, число, паспортные данные. Вторая: ещё одна расписка, через два года, на сто пятьдесят. Третья: на сто. Всего на четыреста пятьдесят тысяч. Ни одна не была погашена.
Вера читала, и пальцы у неё холодели. Она ничего об этом не знала. Мать никогда не говорила. Она вообще не упоминала про деньги, а свекровь, встречаясь с ней на днях рождения, держалась так, будто они сёстры.
К распискам была приколота записка маминой рукой: «Деньги мне не нужны. Но, если дойдёт до того, что она начнёт требовать у тебя больше, чем можно, покажи. Не как угрозу. Как напоминание».
В конце папки лежал ещё один документ. Справка из районного суда: Артём Корнеев, дело об административном правонарушении, неуплата алиментов. Две задержки, штраф. Дата свежая, прошлого года. Мать, видно, сохраняла связи в архиве и просила ксерокопировать то, что могло пригодиться.
Вера закрыла папку. Огляделась. За соседним столиком мужчина читал газету, девушка у окна печатала на ноутбуке, и официантка протирала стойку, напевая что-то под нос. Мир был как всегда, нормальный, дневной, и никто в нём не знал, что она сейчас держит в руках.
В голове стучала одна мысль: а что я с этим сделаю?
Потому что понимала: если выложить расписки на стол, свекровь побагровеет, начнёт кричать про давность, про ложь, про то, что покойница клевещет. Игорь окажется между двух огней, и вряд ли в её сторону. Артём обидится. Полина будет смотреть на неё большими глазами и спрашивать, что будет дальше. И, главное, они уйдут, а квартира останется. Но останется ли она сама?
Мама знала. Не про сны, про людей. Она всегда знала.
Вера допила холодный чай и пошла домой пешком, через два квартала, мимо аптеки, где работала Галя. Заглянула. Подруга стояла за прилавком и пробивала чек пожилому мужчине, и, увидев её, подняла брови.
— Ты чего не на работе?
— Потом расскажу.
— Жди в подсобке.
В подсобке пахло лекарственной горечью и картоном. Вера села на ящик из-под бинтов и достала папку. Галя вошла через пять минут, сняла халат, повесила на крючок и села напротив.
Она читала молча. Лицо у неё медленно менялось, от недоверия к удивлению, потом к чему-то очень похожему на злое торжество.
— Вер, ты понимаешь, что это?
— Расписки.
— Это рычаг. Давность по таким займам три года, так что взыскать через суд она уже ничего не может. Но морально это бомба.
— Я не хочу бомб.
— А что ты хочешь?
— Хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Они не оставят.
— Знаю.
Галя вернула ей папку.
— Тогда слушай. Не торопись. Не выкладывай всё сразу. Сначала посмотри, как поведёт себя Игорь. Тут вопрос не к свекрови, а к нему.
Вера кивнула. Она и сама уже знала.
Игорь вернулся с работы в семь. Она ждала его на кухне, но не за столом, а у окна, прислонившись плечом к раме. На подоконнике стояла герань, политая, с тёмной, влажной землёй, и несколько красных соцветий неожиданно раскрылись.
— Ты болела? — спросил он. — Мне на работу твоя начальница звонила. Беспокоилась.
— Я не болела. Я ездила на Лесную.
— Зачем?
— Мама оставила ячейку. На почте. Я нашла ключ.
Он замер с ботинком в руке. Потом медленно поставил его на коврик.
— Какую ячейку?
— Абонентскую. Там была папка. И письмо.
— И что в письме?
— Что мама меня любила.
— Вера.
— И что тебя она считала слабым.
Игорь опустил глаза. Потом сел на табурет у двери, и показалось, что ему тяжело дышать.
— Что ещё?
— Что твоя мать брала у неё деньги. Четыреста пятьдесят тысяч. В две тысячи одиннадцатом и позже.
— Что?
— Расписки. С подписью.
— Не может быть.
— Хочешь посмотреть?
Она достала из сумки копию первой расписки и положила на стол. Игорь смотрел на неё долго, не прикасаясь. На листке стояла знакомая размашистая подпись, с завитком под фамилией.
— Это… я не знал.
— Я тоже не знала.
— Когда это?
— Когда Артёму делали операцию. Помнишь, на ногу?
— Помню. Мать сказала, что продала кольца.
— Она продала кольца. И взяла у моей мамы.
— Почему ты думаешь, что она не отдала?
— Потому что расписки у мамы. А не у неё.
Игорь взял листок в руки, и бумага дрогнула. Потом он аккуратно положил её обратно.
— Что ты собираешься делать?
— Не знаю.
— Ты скажешь ей?
— Не знаю.
— Не говори пока.
— Почему?
— Потому что она не выдержит. У неё сердце.
— А у меня?
Он поднял голову и посмотрел на неё.
— А у тебя крепкое, — сказал он тихо, и в этой фразе было столько усталого признания, что Вера вдруг поняла: он и правда так думает. Всю жизнь думал. Что она выдержит. Что с ней можно так, потому что она не уйдёт.
— Игорь, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я переписала квартиру на Артёма?
— Нет.
— Ты хотел?
— Хотел… чтобы всем было нормально.
— Всем.
— Ну да.
— А мне?
— Тебе тоже.
— Как?
— Я не знаю. Я думал, мы договоримся. По-родственному.
— По-родственному это когда никто никого не продаёт, — сказала Вера. — А когда продают, это называется по-другому.
— Я никого не продавал.
— Ты назвал меня сумасшедшей при своей матери.
— Я не называл.
— Ты сказал, что я живу снами. Ты принёс ей оружие и сам же удивился, что она выстрелила.
Игорь встал, подошёл к раковине, налил воды в стакан. Стакан застучал о кран. Руки дрожали у обоих.
— Что мне делать, Вер?
— Не знаю. Это тебе решать.
— Мне? Я не умею.
— Знаю.
— Тогда подскажи.
— Нет.
Он повернулся.
— Нет?
— Нет. Я всю жизнь тебе подсказываю. Что надеть, что сказать, когда позвонить. Теперь придумай сам.
Игорь стоял, держа стакан, и смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на чужом языке.
На следующий день, в среду, Зинаида Петровна позвонила ровно в десять утра, когда Вера была на работе.
— Верочка, я не буду ходить вокруг. Игорь мне сказал, что ты что-то нашла. Что ты придумываешь про меня какие-то бумаги.
— Я ничего не придумываю.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет.
— Тогда зачем бумаги?
— Это не угроза, Зинаида Петровна. Это мамины документы.
— Мёртвые документы от мёртвой женщины.
— Ваша подпись.
— Подпись подделать можно.
— Нотариально заверено.
Свекровь замолчала. Слышно было, как у неё в трубке шуршит что-то, наверное, шторы, и как громко работает телевизор на заднем плане.
— Приезжай в воскресенье, — сказала она наконец. — Поговорим. Все вместе. Как семья.
— Хорошо.
— И папку с собой не бери.
— Возьму.
— Верочка…
— Возьму. Это не просьба.
На том конце повисла тишина. Потом короткие гудки.
Вера положила трубку и обнаружила, что Людмила Аркадьевна стоит в дверях, уперев руки в бока.
— Вера Николаевна, — сказала она. — Вы последний месяц сама не своя. Что-то случилось?
— Случилось.
— Серьёзное?
— Да.
— Нужна помощь?
— Пока нет.
— Когда понадобится, скажите. Я вдова, в людях разбираюсь.
Это была самая длинная фраза, которую она слышала от начальницы за двадцать лет.
Вечером в четверг, в пятницу и в субботу Игорь молчал. Приходил, ужинал, мыл посуду, уходил смотреть телевизор. Полина закрывалась у себя. Квартира гудела тишиной, как трансформаторная будка.
В ночь на воскресенье мать приснилась снова. На этот раз сидела за столом на Лесной, сложив руки на коленях, и впервые смотрела прямо на Веру.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь иди.
— Куда?
— Куда решишь.
— Мам, я боюсь.
— Я знаю. Но ты уже знаешь, что делать.
— Не знаю.
— Знаешь. Ты просто хочешь, чтобы кто-то разрешил.
Вера проснулась. Часы на тумбочке показывали 6:14. Окно было серым. Игорь лежал на спине с открытыми глазами и смотрел в потолок.
— Ты не спишь, — сказала она.
— Не сплю.
— Давно?
— С трёх.
— Почему?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что я не помню, когда в последний раз тебя слушал.
Она повернула голову. Профиль у него был мягкий, слегка расплывчатый, с залысинами над висками.
— И что надумал?
— Что поеду с тобой. Сегодня. К маме.
— Ты не обязан.
— Я хочу.
— Они будут давить.
— Знаю.
— Ты устоишь?
— Не знаю, — честно сказал он. — Но попробую.
Вера не стала отвечать. Отвернулась к окну. Она не верила. И не не верила. Просто знала, что скоро узнает.
В воскресенье в Заводской пахло жареным луком и свежим хлебом. Зинаида Петровна накрыла стол торжественно: белая скатерть, парадный сервиз, салат оливье, холодец, пирог с капустой. Артём сидел в чистой рубашке, выбритый, подстриженный. Рядом с ним на диване лежала папка с какими-то бумагами.
Вера сразу всё поняла. Игорь тоже, потому что замер на пороге и не стал разуваться.
— Мам, это что? — спросил он, кивнув на папку.
— Это так. Помощь.
— Какая?
— Я юриста знакомого попросила посмотреть. Он набросал проект. Договор пожизненного проживания. Ничего страшного.
— Мам.
— Что «мам»? Проходите, садитесь, остынет.
Полина осталась дома, сказала, что у неё контрольная. Вера не возражала. Она села за стол, положила рядом свою папку и аккуратно сложила руки.
— Давайте поедим, — сказала свекровь. — А потом поговорим.
Ели в тишине. Звенели вилки о тарелки. Артём жевал с таким видом, будто его заставляют. Игорь отодвигал салат, не притрагиваясь. Зинаида Петровна рассказывала о ценах на мясо и о том, что у Любки из третьего подъезда внучка поступила в институт. Говорила с лёгкой пронзительной интонацией, как человек, который отвлекает собеседника перед хирургическим вмешательством.
— Ну что, — сказала она, когда убрали тарелки. — Я не люблю тянуть. Верочка, ты подумала?
— Подумала.
— И?
— Нет.
Свекровь не вздрогнула. Только положила руки на стол ладонями вниз.
— Нет, — повторила она. — Хорошо. А почему?
— Потому что это квартира моей мамы.
— Мама твоя мертва.
— Квартира нет.
— Верочка, — вступил Артём, подавшись вперёд, — ты пойми, я же не прошу подарка. Я прошу по-человечески. Я бы платил. Коммунальные, всё.
— Артём, ты алименты платишь в срок?
В комнате стало очень тихо. Артём покраснел до корней волос.
— Это тут при чём?
— При том, что ты не платишь за себя. Ты хочешь платить за мою квартиру.
— Вера, — сказал Игорь.
— Что?
— Не надо так.
— Как?
— Грубо.
— А как надо? Мягко отдать?
— Дети, — Зинаида Петровна подняла руку. — Спокойно. Мы же родные. Давайте без обид.
Она взяла со стула сумочку, достала платок, прижала к уголкам глаз.
— Я уже старая. Я не хочу умирать, зная, что мой сын на улице.
— Он не на улице. Он у вас в комнате.
— Он взрослый мужчина, ему стыдно.
— Тогда пусть работает.
— Он работает!
— Три месяца в курьерской доставке, потом уволился. Сейчас без работы.
— Откуда ты знаешь? — вскинулся Артём.
— Игорь говорил.
Они оба посмотрели на брата. Игорь сжал пальцы на краю стола.
— Я не хотел, — сказал он.
— Предатель, — выдохнул Артём.
— Артём!
— Что «Артём»? Он на её стороне!
— Здесь нет сторон, — тихо сказала Вера.
— Есть! — Зинаида Петровна ударила ладонью по скатерти. Звякнули чашки. — Есть! Есть те, кто о семье думает, и те, кто о стенах!
— О стенах думаете вы, — сказала Вера.
— Как ты смеешь?
— Смею.
Она открыла папку и достала верхний листок. Положила его перед свекровью. Тихо, без нажима.
— Это что?
Зинаида Петровна посмотрела. Лицо у неё изменилось мгновенно: губы подобрались, глаза сузились, а на щеках проступили серые пятна, как на старой бумаге.
— Откуда это?
— Из маминого архива.
— Это подделка.
— Нотариальная копия. Оригинал у нотариуса.
— Мама, что это? — спросил Артём.
— Ничего. Подделка.
— Мам.
— Я сказала, подделка!
— Это ваша подпись, Зинаида Петровна, — сказала Вера. — Две тысячи одиннадцатый год. Операция на ногу Артёма. Моя мама дала вам двести тысяч. Потом ещё. Всего четыреста пятьдесят.
Артём смотрел на мать. Лицо у него оплыло, как воск.
— Ты говорила, продала золото.
— Продала.
— И у тёти Тамары занимала?
— Занимала. Один раз.
— Три раза, — поправила Вера.
— Мне нужно было, — прошептала свекровь. — Ты думаешь, мне легко было?
— Я не говорю, что легко.
— Я Артёму ногу спасала.
— И спасли. Но не вернули.
— Она не просила!
— Она не просила. Потому что она вас понимала. А вы нет.
Игорь сидел с каменным лицом. Потом встал и вышел на балкон. Вера услышала, как скрипнула дверь.
Зинаида Петровна вдруг сморщилась, сгорбилась, и Вера увидела то, чего никогда не видела: старую женщину. Не властную, не хитрую, а просто испуганную. С мелкими морщинами у губ и дрожащей рукой, которая искала на столе платок.
— Я не хотела, — сказала она тихо. — Я просто за него боюсь.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. У тебя дочь, она хорошая, умная. А у меня Артёмка. Он как ребёнок. Он не справится.
— Он взрослый.
— Для меня нет.
— Тогда это ваша беда. Не моя квартира.
Свекровь подняла на неё покрасневшие глаза.
— Ты злая, Вера.
— Нет. Я уставшая.
Это была самая правдивая фраза, которую она произнесла за последние месяцы.
Игорь вернулся с балкона, сел рядом. Он был бледный и пах холодным воздухом.
— Мам, — сказал он. — Ты правда брала у тёти Тамары?
— Игорёк…
— Скажи правду.
— Брала.
— И не отдала.
— Не получилось.
— Почему не сказала мне?
— Потому что стыдно.
— Тебе было стыдно брать, но не стыдно требовать?
Свекровь молчала. Артём встал, подошёл к окну и повернулся ко всем спиной. Плечи у него вздрагивали.
— Я думал, ты продала золото, — глухо сказал он. — Я всю жизнь думал.
— Артёмка.
— Я теперь не знаю, кто мы.
Никто не ответил. В комнате тикали настенные часы с кукушкой, давно не кукующие. Вера смотрела на стол, на оставленные недопитые чашки, на застывший оливье, и вдруг ей стало жаль всех. Даже свекровь. Особенно её.
— Зинаида Петровна, — сказала она. — Я не буду требовать эти деньги.
— Не будешь?
— Нет. Срок прошёл. Да и не в этом дело. Мама хотела, чтобы я просто знала.
— Чтобы унизить меня?
— Чтобы защитить себя. Если дойдёт до такого, как сейчас.
— Ты её слушаешься даже мёртвую, — с горечью сказала свекровь.
— Теперь да.
— Это сны.
— Это не сны. Это письмо. Она написала всё заранее.
— И что дальше?
— Дальше я ухожу.
— Куда?
— На Лесную.
Игорь вздрогнул.
— Вера.
— Жильцы съезжают в конце месяца. Я с ними уже договорилась. Они всё равно собирались, купили в ипотеку себе.
— Ты мне не говорила.
— Ты не спрашивал.
Она говорила спокойно, без дрожи, и сама удивлялась этому спокойствию. Как будто голос принадлежал кому-то другому, давно живущему внутри.
— А Полина? — спросил Игорь.
— Решит сама. Ей шестнадцать. Пусть выберет.
— Ты разрушаешь семью.
Вера встала, оправила кофту.
— Ты сам это сказал. Только вслух. А я бы сказала иначе. Я перестаю её удерживать одна.
Она взяла папку, сумку. В дверях обернулась.
— Зинаида Петровна, за помидоры спасибо. Вкусные. Банку верну.
В прихожей, под крючком с её курткой, стояли в ряд тапочки: серые мужские, розовые женские, детские с утёнком. Утёнок давно выцвел, но она впервые заметила, что у него отклеился глаз.
На лестнице она остановилась между вторым и первым этажами. Постояла, держась за перила. Потом спустилась. Двадцать две ступеньки, ни больше ни меньше.
Полина согласилась сразу. Вера думала, придётся уговаривать, но дочь только кивнула, глядя в пол, и спросила:
— Можно мою комнату сделать с серыми обоями?
— Можно.
— А пап?
— Он придёт, если захочет.
— А он захочет?
— Не знаю.
В декабре они переехали. Две сумки вещей, один чемодан, коробка с книгами. Вера развязала на запястье красную нитку и вдела её в ушко ключа, который теперь висел у неё на шее.
Жильцы съехали за неделю до срока, вымыв полы и оставив на подоконнике записку: «Спасибо, что понимали. Квартира хорошая». Вера прочитала и положила записку в мамину шкатулку.
Первую ночь на Лесной она спала без снов. Просто провалилась и проснулась в семь с чувством, что выспалась впервые за год. За окном падал густой мокрый снег, и в кухне пахло пылью, свежей побелкой и чем-то неуловимо родным.
Герань она привезла с собой. Поставила на тот же подоконник, где та стояла много лет, и полила. Раз в неделю, не чаще.
Игорь приехал в среду, в половине седьмого. Стоял на пороге с пакетом, из которого торчала курица в фольге.
— Можно?
— Заходи.
Он снял ботинки, прошёл в кухню, сел на тот самый стул, где когда-то сидела мать, спиной к окну.
— Я не был у мамы две недели, — сказал он.
— Знаю.
— Она звонила. Я не брал.
— Почему?
— Не знал, что говорить.
— А сейчас знаешь?
— Нет. Но я пришёл.
Вера поставила на стол две тарелки и достала хлеб. Нарезала тонко, почти прозрачно, как делала мать.
— Артём съехал, — сказал Игорь. — Нашёл комнату в общежитии. Устроился на склад.
— Правда?
— Правда. Мать плакала. Потом сказала, что сама виновата.
— Она так сказала?
— Да.
— Удивительно.
— Я тоже удивился.
Он развернул фольгу, и по кухне поплыл запах жареной курицы с чесноком. Полина вышла из комнаты, постояла в дверях, потом молча села за стол.
— Пап.
— Что?
— Хорошо, что ты пришёл.
— Спасибо.
Они ели. Вера смотрела, как Игорь неловко отрезает кусок, как дочь украдкой кладёт ему на тарелку лучший. Смотрела и думала: не знаю. Не знаю, вернусь ли. Не знаю, прощу ли. Но дверь не закрыта.
После ужина Игорь вымыл посуду. Сам, не спрашивая. Вера стояла в проёме и наблюдала. Он аккуратно вытер каждую тарелку и поставил на сушилку. Потом взял с края раковины белую кружку с отбитой ручкой и замер.
— Это мамина?
— Да.
— Можно?
— Можно.
Он вытер её, осторожно, и поставил на полку, ручкой к стене.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мне тоже снилась твоя мама.
— Правда?
— Позавчера. Она стояла у моей двери и ничего не говорила. Просто смотрела.
— И что ты сделал?
— Проснулся и поехал сюда.
Вера усмехнулась. Впервые за эти месяцы улыбнулась по-настоящему, краем рта.
— Надо же, — сказала она. — Значит, и тебя не оставила.
Он повернулся. В глазах у него стояла такая беззащитная надежда, что ей захотелось отвернуться.
— Я не прошу сразу, — сказал он.
— Вот и не проси.
— Хорошо.
— Приходи в субботу. Полина хочет пирог.
— Приду.
На пороге он остановился, посмотрел на связку ключей, висевшую на гвозде у двери.
— Можно мне когда-нибудь тоже?
— Что?
— Ключ.
Вера помолчала. За окном снег ложился на подоконник ровным слоем, и красная герань казалась ярким пятном на белом.
— Когда-нибудь, — сказала она. — Не сегодня.
Дверь закрылась. Лифт загудел, поехал вниз. Вера слушала, пока он не затих, потом вернулась на кухню, налила в мамину кружку горячей воды и села к окну.
На кольце пальца, которое она так долго носила, остался светлый след. Она посмотрела на него, повернула ладонь к свету и накрыла другой рукой.
Кольцо лежало на краю раковины, рядом с мылом. Она сняла его вечером, когда мыла кружку, и не сразу заметила. Просто руки уже привыкли без него.
На подоконнике поскрипывала от сквозняка форточка. В соседней комнате Полина включила тихую музыку. Вера подняла кружку и сделала глоток.
Тёплая вода пахла железом и мамой.
Дочка, завтра жди.Привезем тебе бабушку будешь ухаживать. А то свою квартиру и дачу она завещала твоему брату и они…