Тамара вернулась со смены, а ключ не подошёл. Её вещи стояли на лестнице, на подушке лежала записка от нового замка. Муж и его молодая жена были уверены, что победили. Они не открыли одну жестяную коробку.
Ключ вошёл в замок на полпальца и встал. Тамара вытащила его, повертела под лампой на площадке, словно на бородке могла появиться царапина, и попробовала снова.
Не пошёл.
Сумка с рабочим халатом оттягивала плечо. Смена в поликлинике закончилась в семь, потом была аптека, потом хлебный, и в пакете у неё лежал тёплый батон, который она собиралась разрезать вдоль и поджарить с яйцом. Мысль об этом яйце держала её весь день, как верёвка держит бельё.
Она нажала на звонок. За дверью что-то скрипнуло, будто кто-то переступил с ноги на ногу, и стало тихо.
Тогда Тамара повернула голову и увидела.
У стены, под почтовыми ящиками, стоял её синий чемодан на колёсиках. Рядом четыре чёрных мусорных пакета, завязанных узлом. Зимние сапоги, поставленные носок к носку. Горшок с фикусом, у которого одна ветка была перевязана бинтом. А сверху, на пакетах, как на витрине, лежала подушка в наволочке с мелкими васильками.
Подушку она узнала раньше, чем поняла, что именно видит. Потом поняла.
— Тамара Сергеевна, — раздалось сбоку, и дверь напротив приоткрылась на ширину цепочки. — Это я не трогала. Я вышла, а оно уже стоит.
Фаина Петровна, семидесяти четырёх лет, в вязаной кофте поверх ночной рубашки, смотрела на неё поверх очков. Очки были на шнурке, потому что она их вечно теряла. Левая бровь у неё была выщипана до тонкой нитки, правая выросла сама по себе, и от этого лицо всегда казалось слегка удивлённым.
— Когда? — спросила Тамара.
— Часа в два. Может, в три. Я «Время покажет» смотрела, потом грохот. Дрель. Потом тащили. Он тащил, а она командовала.
— Кто она?
— А я знаю? Молодая. В белых кроссовках. Говорила: «Гена, аккуратнее, у меня давление».
Гена.
Тамара прислонилась плечом к стене. Штукатурка была холодная и чуть шершавая, и она почувствовала это сквозь куртку. В ушах стоял ровный гул, как в раковине, когда прикладываешь её к уху на море.
Она не заплакала. Она нагнулась, взяла подушку и прижала к груди, потому что руки надо было куда-то деть.
— Хотите чаю? — предложила Фаина Петровна. — У меня с чабрецом.
— Спасибо. Потом.
— Ты не стой тут, Тамарочка. Простынешь.
Она не двигалась. Яйцо из головы исчезло, и на его месте осталась пустота размером с кухонную табуретку.
Дверь в её квартиру была та же самая, коричневая, с вмятиной внизу от детской самокатной ручки, которую Алёна когда-то забыла выдернуть из колеса. Но замок блестел. Новый, золотистый, с круглой личинкой. Старый был чёрный, потёртый, и открывался всегда с лёгким толчком коленом.
Тамара постучала костяшками. Раз, другой.
— Геннадий.
За дверью опять скрипнуло. Потом зашаркали тапки, и мужской голос, нарочито бодрый, произнёс:
— Не кричи. Соседей разбудишь.
— Ты открой.
— Не открою. Мы поговорим завтра. Или в понедельник, когда остынешь.
— Это моя квартира.
— Она наша, Тома. Наша. Мы двадцать лет в ней прожили.
Голос был ровный, почти ласковый. Таким он разговаривал с бригадиром, когда просил отсрочку, и с тёщей на поминках, когда надо было казаться своим.
Тамара посмотрела на фикус. Бабушка Нина Андреевна поливала его кипячёной водой, остывшей в синем ковшике, и говорила, что холодная вода для цветка как пощёчина.
Ей было сорок семь лет. Она работала старшей медсестрой и привыкла, что человек, который кричит громче всех, чаще всего просто боится. Она знала это про больных, про их родню, про главврача. Про мужа не знала. Или знала, но не хотела.
На лестнице хлопнула дверь этажом выше. Кто-то спустился, заглянул, увидел чемодан и мусорные пакеты, и молча поднялся обратно.
Тамара опустилась на ступеньку. Подушку она по-прежнему держала в руках.
— Фаина Петровна, — сказала она. — А ваша камера над дверью ещё работает?
Старуха прищурилась.
— Какая камера?
— Которую вам внук ставил. После того как у вас сумку украли.
— Ой. — Фаина Петровна приложила ладонь ко рту. — Работает. Он мне на планшет вывел, я только кнопочку не помню какую.
— Вот и я вспомнила, — ответила Тамара. — Неси планшет. Чай подождёт.
Геннадию было пятьдесят. Вернее, пятьдесят ему исполнилось в январе, и Тамара подарила ему часы на кожаном ремешке, хотя к тому времени они уже не жили вместе. Часы лежали в коробке рядом с его паспортом, потому что он забыл забрать.
Это она помнила точно. Помнила и то, что сказала ему тогда, в прихожей, где пахло мокрой шерстью от его пальто:
— Забери. Мне они не нужны.
— Оставь, — ответил он. — Пускай дома лежат.
Дом. Он всё ещё называл это домом.
Но сейчас, на ступеньке, в тусклом свете лампочки в проволочной сетке, она думала не о часах. Она думала, как выглядело его лицо, когда они подписывали бумаги в ЗАГСе осенью. Он смотрел не на неё, а на ручку, которая писала плохо, и всё просил у женщины за стойкой другую.
Фаина Петровна принесла планшет в чехле с котами. Села рядом, неудобно подобрав подол, и они вдвоём склонились над экраном.
— Вот. Это сегодня. — Старуха ткнула пальцем в плитку с датой. — Тут будет много, он по движению пишет.
На экране площадка выглядела чужой, снятой сверху, как место преступления. Серый пол, белые ступеньки, угол двери. Первым появился слесарь, невысокий мужчина в синей жилетке, с чемоданчиком. За ним поднялся Геннадий в куртке, которую она ему покупала, и женщина.
Молодая, лет двадцати девяти, с тугим хвостом и белыми кроссовками. Она держала ладонь на животе. Не на нём, а чуть выше, будто ощупывала что-то, чего не было видно.
— Погоди, — сказала Тамара. — Включи звук.
— Я не знаю как.
— Дай.
Она нашла значок динамика и коснулась. Из планшета выплыл голос Геннадия, дробный, электронный:
— …Борис, ты только быстро. У нас дама в положении, ей нельзя на сквозняке.
— Паспорт покажете? — спросил слесарь.
— Вот. Прописка есть. Я тут двадцать лет живу.
— А собственник?
— Супруга. То есть… мы вместе. Она на работе.
Слесарь хмыкнул, поставил чемоданчик на пол.
Тамара остановила запись.
— Он не сказал «бывшая», — произнесла она вслух, ни к кому не обращаясь.
— Что?
— Ничего. Дальше.
Дальше она смотрела, как они выносят её вещи. Диана, а она уже знала, что женщину зовут Диана, потому что та сама сказала это слесарю, командовала жестами. Показывала пальцем на сапоги, на фикус, на пакеты. Геннадий таскал и пыхтел.
Вот он открыл дверь, вынес охапку одежды, обернулся.
— Диан, а этот хлам куда? Бабкино.
— Куда хочешь. Мне чужое барахло в доме не нужно.
— Тогда на лестницу.
Он вынес из комнаты что-то круглое и плоское, завернул в её старый шарф и сунул в чёрный пакет. Камера поймала только мелькнувший жестяной бок с рисунком.
Тамара замерла.
— Фаина Петровна. Вы видите, что он положил в пакет?
— Не разобрала. Коробку какую-то.
Горло перехватило, но не слезами. Сухо, до жжения.
Она не стала говорить. Просто потянулась к ближайшему пакету, развязала узел, раздвинула полиэтилен.
Шарф лежал сверху. Под ним, холодная на ощупь, с выпуклыми розами на крышке, лежала жестяная коробка из-под леденцов «Ландрин».
Тамара вынула её. Крышка поддалась со скрипом.
Внутри были бумаги. Сложенные вчетверо, с ржавыми следами от скрепок. Гербовая печать. Подпись нотариуса. И сверху, на розовом листке в клеточку, неровным бабушкиным почерком: «Тамарочке. Прочитать, когда понадобится».
— Что это? — спросила Фаина Петровна.
— Ничего, — ответила Тамара и вдруг рассмеялась. Коротко, неприятно, как кашлянула. — Он сам вынес. Своими руками.
Старуха посмотрела на неё с опаской, как смотрят на человека, которому надо вызвать скорую.
— Тамара Сергеевна, может, всё-таки чаю?
— Лучше телефон, — сказала Тамара. — Мне надо позвонить дочери. Потом участковому.
Алёна приехала через сорок минут. Двадцать два года, рост метр семьдесят, тёмные брови почти на переносице, которые она унаследовала от отца и которые терпеть не могла. Влетела на площадку в расстёгнутом пальто, волосы собраны в небрежный пучок, в руке ключи от машины подружки.
— Мам! — Она замерла. Увидела чемодан, сапоги, пакеты. — Он что, с ума сошёл?
— Тише.
— Что значит «тише»? Он выкинул твои вещи!
— Он выставил их аккуратно, — сказала Тамара. — Даже сапоги носок к носку.
Алёна открыла рот, закрыла и вдруг присела на корточки перед чемоданом, обняла его обеими руками. Плечи у неё мелко затряслись.
— Не надо, — сказала Тамара. — Слышишь? Не при нём.
— Он же там. Прямо за дверью.
— Вот поэтому.
Она взяла дочь за локоть и подняла. Руки у обеих были ледяные.
Из квартиры доносились шаги и звук включённого телевизора. Сначала что-то про погоду, потом реклама. Они там, думала Тамара, сидят на её диване. Диана поджимает под себя ноги в белых носках, Геннадий переключает каналы, и никто из них не слышит, что за дверью стоит человек, которому они только что подарили сорок семь лет жизни в одном чемодане.
— Папа знал, — сказала Алёна. — Он говорил мне на днях. Я тебе не передала, потому что… думала, это пустая болтовня.
— Что он говорил?
— Что устал жить на чужой территории. Что у него вложены деньги в ремонт и он «имеет право». Я ему сказала: пап, это мамина квартира, бабушкина, там даже в договоре. А он: «Какой договор? Мы же в браке».
— Ты сказала ему про договор?
— Да. А что?
Тамара улыбнулась, и у Алёны от этой улыбки сузились глаза.
— Тогда он знал, — произнесла Тамара. — И всё равно решился.
Это было хуже, чем неведение. Неведение прощают. Знание, по которому человек всё-таки делает шаг, не прощают, а запоминают.
— Мам, что мы будем делать?
— Ждать.
— Чего?
— Участкового. Я позвонила, он сказал, будет через полчаса. Он у нас хороший. Капитан Рашидов. Я ему прошлой зимой давление мерила, когда у него в кабинете плохо стало.
Алёна вытерла ладонью щёку.
— А если он не придёт?
— Придёт.
— А если…
— Придёт, — повторила Тамара.
Она не была уверена. Но когда не уверена, говорить надо твёрдо. Это она знала по детским палатам: врач, который сомневается вслух, пугает и мать, и ребёнка.
Учасковый, невысокий, плотный, с аккуратной проседью на висках, вошёл на площадку без пяти девять. Шапку держал в руке. На погонах блестели звёзды, а под глазами залегли тёмные круги, какие бывают у людей, которые много ночей подряд спят урывками.
— Добрый вечер, Тамара Сергеевна. Ну что тут у нас.
— Вот. — Она кивнула на пакеты. — Приехала со смены, а ключ не подходит.
Рашид Маратович прошёл вдоль вещей, будто принимал товар, остановился у фикуса, чуть наклонил голову.
— Ваш?
— Бабушкин. Лет тридцать ему.
— А в квартире кто?
— Бывший муж. И, как я понимаю, его новая жена. Он говорит, что квартира общая.
— А она общая?
Тамара протянула ему телефон. На экране была открытая выписка из реестра, которую она заказала на госуслугах, пока сидела на лестнице. Пришла быстро, минут за десять.
— Собственник один, — сказал участковый, читая. — Вы. Основание: договор дарения. Дата… — Он поднял глаза. — Дарила кто?
— Бабушка. При жизни.
— Это хорошо. — Он выдохнул, будто сбросил груз. — Такая собственность между супругами не делится, даже если в браке получена. Ему здесь ничего не принадлежит. Он прописан?
— Прописан. Как член семьи. Но после расторжения права пользования у него уже нет.
— Нет, но пока суд не вынесет решение, человек считается проживающим, — уточнил Рашид Маратович. — А вот менять замки в чужой квартире без согласия хозяйки и выставлять хозяйку за дверь он не вправе. Это уже другая история.
Он повернулся к двери и нажал на звонок. Долго, настойчиво, так, как нажимают, когда прекрасно знают, что за дверью слышат.
— Полиция. Откройте.
За дверью замерло. Потом зашаркали шаги, щёлкнула цепочка, но замок остался закрытым.
— Какая полиция? — Голос Геннадия стал выше обычного. — Я ничего не нарушал!
— Тогда откройте, и мы поговорим как люди.
— Это Тамара вызвала? Тамара, ты что, совсем?
— Гражданин, — спокойно сказал участковый, — у меня в руках документ, по которому квартира принадлежит гражданке Тамаре Сергеевне единолично. Предлагаю не усугублять.
— Какой документ? Она мне ничего не показывала!
— А вы спрашивали? — вмешалась Тамара.
Тишина. Было слышно, как в глубине квартиры включился чайник, щёлкнул, закипел. Тамара вдруг ясно представила, как Диана достаёт из шкафа кружку с отбитой ручкой, и её передёрнуло.
Наконец замок повернулся.
Геннадий стоял в проёме в домашних спортивных штанах и серой футболке с растянутым воротом. Рост метр восемьдесят два, плечи, которые когда-то казались ей надёжными, и мягкий живот, которого она раньше не замечала. Волосы на макушке поредели. Щёки были красные, как у человека, который только что выпил или только что соврал.
За его спиной показалась Диана. Белые кроссовки она сменила на тапочки с помпонами. Лицо у неё было круглое, юное, с аккуратной родинкой над губой, а глаза бегали от участкового к чемодану и обратно.
— Это недоразумение, — начал Геннадий. — Мы просто решили навести порядок. У нас семья, ребёнок будет.
— Поздравляю, — сказал Рашид Маратович. — Документы на квартиру у вас есть?
— У меня прописка.
— Прописка не документ на собственность.
— Но я тут двадцать лет живу!
— Живёте, — согласился участковый. — Пока собственник разрешает. А она, судя по всему, не разрешала менять замки.
Геннадий обернулся на Тамару. Во взгляде у него было что-то детское, обиженное, будто ему не дали конфету, которую он уже взял в руки.
— Тома. Ну что ты устраиваешь цирк?
— Это ты устроил цирк, Гена, — ответила она. — Я просто зашла в зрительный зал.
Диана шагнула вперёд.
— Подождите. Гена, что значит «собственник»? Ты говорил, это твоя квартира.
— Диан, не лезь.
— Нет, я хочу понять. Ты сказал: «Квартира моя, она там по жалости осталась». Ты это говорил?
— Я сказал, что имею право…
— Ты сказал «моя».
Голос у неё сорвался на последнем слове. Она не кричала, но Тамара услышала, как надломилась струна. Диана приложила ладонь ко рту, потом убрала, и на губе остался след помады.
Участковый кашлянул.
— Прошу всех успокоиться. Гражданка Тамара, вы хотите написать заявление?
— Я хочу попасть домой, — сказала она. — Сначала это.
— Ключи у вас есть? От нового замка?
— У меня нет. У него есть.
Геннадий замялся. Рука его автоматически потянулась к карману, и в этом жесте было всё, что Тамара хотела знать.
— Отдайте, — сказал Рашид Маратович. — Прямо сейчас.
— А если я не…
— Тогда пишем протокол. Вас, слесаря, нас всех в отделение. Вы хотите в пятницу вечером ехать в отделение?
Он хотел меньше всего на свете. Это было видно по тому, как опустились плечи. Из кармана вытащилась связка, звякнула, повисла на пальце. Три ключа на кольце с брелоком в виде маленькой гитары.
Тамара протянула ладонь.
Ключи оказались тёплыми.
Она не стала сразу отпирать. Постояла секунду, слушая, как из квартиры тянет чужим запахом: кофе, ванилью, новыми духами. В её коридоре пахло чужой женщиной.
— Спасибо, Рашид Маратович, — сказала она.
— Не за что. Я бы на вашем месте проверил, всё ли на месте. И камеру соседки сохраните. Она вам пригодится.
— Уже сохранила.
— Вот и умница.
Он ушёл, пообещав вернуться утром и принять заявление, если она захочет. Алёна втащила чемодан в прихожую. Фаина Петровна, стоявшая в дверях своей квартиры с видом человека, который не пропустит ничего, перекрестила воздух и тихо закрыла дверь.
Тамара вошла.
На тумбочке в прихожей стояла чужая сумочка, розовая, с золотой цепочкой. На вешалке висело чужое светлое пальто. В кухне на столе лежала упаковка творожных сырков, а в раковине два стакана. Её стаканы. Из сервиза, который она везла с юга.
Геннадий топтался в коридоре, не зная, куда деть руки.
— Тома, мы всё уладим. Пожалуйста. Диане нельзя нервничать.
— Диане нельзя нервничать, — повторила Тамара. — А мне можно?
Он отвёл взгляд.
Диана стояла у стены, обхватив себя за локти, и бледнела. Именно бледнела, постепенно, как бумага, на которую капнули водой. Потом шагнула в сторону, будто решила присесть, и пошатнулась.
Тамара оказалась рядом раньше, чем успела подумать. Ладонь легла на запястье, пальцы нашли пульс. Быстрый, ниточкой.
— Садись. Сюда. На пуф.
— Я… мне…
— Дыши носом. На четыре счёта. Алёна, воды.
Алёна, застывшая на пороге, не двинулась.
— Алёна.
— Мам, ты серьёзно? Ей?
— Воды, — повторила Тамара, не оборачиваясь.
Геннадий смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого уже списали со счетов и вдруг обнаружили, что он ещё считает.
Прошло минут двадцать. Диана лежала на диване в большой комнате, укрытая пледом с оленями, и дышала ровнее. Давление Тамара померила домашним тонометром, который хранился в верхнем ящике комода: сто сорок на девяносто. Для её срока, а срок был четырнадцать недель, многовато.
— Лежи. Не вставай. Я чай заварю.
— Простите, — сказала Диана. Глаза у неё были красные. — Я не знала.
— Чего?
— Что это… всё это ваше. Он сказал, что вы согласились. Что вы уехали к сестре и разрешили нам.
Тамара села на край дивана. Подушки пахли чужим кремом.
— Сестры у меня нет, — сказала она. — Есть дочь, она сейчас на кухне и ненавидит нас обеих.
Диана неожиданно улыбнулась, слабо, виновато.
— Она похожа на него. Бровями.
— Это да.
В кухне хлопнула дверца. Алёна гремела посудой, нарочно громко, чтобы все слышали. Потом заговорила с Геннадием вполголоса, зло, скороговоркой. Тамара не разбирала слов, но слышала интонацию: так дочь говорила в двенадцать лет, когда её не взяли на каток.
— Мне некуда идти, — сказала Диана вдруг. — Я жила в общежитии при училище, там уже другая девочка. Мы сняли комнату на Заводской, но хозяйка попросила съехать. Гена обещал, что у нас будет свой дом. Что всё решено.
— Как давно вы вместе?
— Год. Мы расписались в феврале.
— И давно он вам про квартиру рассказывает?
— С октября. Каждый вечер. Как он сделает ремонт, как мы поставим кроватку у окна. Он даже обои выбирал.
Тамара подумала про обои. Она сама выбирала их в девятнадцатом году, ездила в магазин три субботы подряд, потому что Геннадий не мог определиться между светло-серыми и бежевыми. Он тогда сказал: «Ты лучше знаешь». И ушёл смотреть футбол.
Этот человек не умел выбирать ни обои, ни жену, ни сторону. Он умел одно: пристраиваться там, где тепло.
— Давление пройдёт, — сказала она. — Поспишь здесь. А дальше посмотрим.
— Вы разрешаете?
— На эту ночь. Не на всю жизнь.
Диана кивнула, закрыла глаза. По виску у неё скатилась капля и пропала в волосах.
Тамара вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Остановилась.
Она не знала, жалость ли это. Или другое. Может, то самое, что бабушка называла «человечеством»: когда ты не обязана, но делаешь, потому что иначе потом не уснёшь. Нина Андреевна, пережившая блокаду девочкой, не выбрасывала даже корки.
От неё остались фикус, жестяная коробка и фраза, которую Тамара запомнила на всю жизнь: «Дом, деточка, это когда в нём можно не спрашивать разрешения быть».
И вот сегодня этот дом спросили разрешения у неё. Через замок, через полицейского, через слабость беременной женщины.
Геннадий сидел на кухне. Поникший, с локтями на столе, и крутил в руках стакан. Ни чая, ни воды в нём не было. Только пустое стекло и его пальцы, которые то обхватывали, то отпускали.
Алёна ушла в свою комнату и хлопнула дверью так, что в серванте зазвенели рюмки.
— Присядь, — сказал он.
— Постою.
— Тома. Ну ты же понимаешь. У меня нет выхода.
— Какой выход тебе нужен?
— Жить где-то. Диана рожает осенью. Мне пятьдесят, у меня работы нет. Меня со склада сократили в декабре, ты не знала?
— Не знала.
— Потому что не спрашивала.
Она смотрела на него, на его редеющую макушку, на красные глаза, и вдруг ощутила не злость, а усталость, густую, как вода в лесном озере.
— Гена, мы с тобой расписали всё в ЗАГСе. Ты ушёл сам, в январе. Я не гнала. Я оставляла тебе твои вещи. Я даже кормила тебя, когда ты приходил за зарядкой.
— Я думал, ты мне простила.
— Простила? За что?
— За Лидию.
Это имя прозвучало в кухне, как упавшая ложка. Тамара не вздрогнула. Лидия была бухгалтером из его бывшей конторы, три года назад, и уже давно ничего не значила.
— Лидию я простила, — сказала она. — А вот сегодня не прощу.
— Почему?
— Потому что Лидия была про тебя. А замки про меня.
Геннадий поднял голову. Взгляд у него был усталый, жалкий, такой, каким она его видела всего дважды: когда умерла его мать и когда у него впервые в жизни не завёлся мотор на трассе.
— Я думал, если мы вернёмся жить сюда, ты не посмеешь. Ты же всегда была мягкая.
— Я и сейчас мягкая.
— Тогда зачем полиция?
— Затем, что мягкая не значит беззащитная.
Она достала из кармана жестяную коробку, которую всё это время держала в большом внутреннем кармане куртки, как носят оберег, и положила перед ним на стол.
Геннадий смотрел на крышку. На розы, на облупившуюся эмаль, на вмятину в углу.
— Откуда это?
— Ты сам вынес. В чёрном пакете. На камере соседки видно, как ты завернул это в мой шарф.
— Я не… я думал, это хлам. Бабкины пуговицы.
— Там договор дарения. Свидетельство о праве. И письмо.
— Какое письмо?
Тамара открыла коробку, достала розовый листок в клеточку и поставила на стол между ними. Не развернула. Просто положила рядом со стаканом.
— Бабушка написала мне. Когда оформляла. Я прочитала его только сегодня, на лестнице, при свете лампочки, потому что раньше мне было страшно. Хочешь, я прочту вслух?
— Не надо.
— Хочу.
Она развернула листок. Почерк прыгал, буквы наезжали друг на друга, но слова были читаемы.
— «Тамарочка. Я оформляю квартиру на тебя одну. Не потому что не верю Гене. Верю. Он мужчина неплохой. Но неплохой человек и надёжный человек не всегда одно и то же. Если когда-нибудь придётся выбирать, пусть у тебя будет место, откуда тебя никто не вытащит за рукав. Твоя бабушка. Нина Андреевна».
Наступила тишина. Холодильник дрогнул и загудел.
Геннадий сидел неподвижно. Ни слова. Только кадык ходил вверх-вниз, как у человека, пытающегося проглотить что-то слишком большое.
— Она так про меня написала? — наконец спросил он.
— Да.
— «Неплохой».
— Ты слышал не всё. Дальше про надёжность.
— Я слышал.
Он закрыл лицо ладонями. Плечи его, широкие, прежние, мелко затряслись. Он не издал ни звука.
Тамара не подошла. Не положила руку на плечо. Сегодня она не могла.
Она просто убрала со стола его стакан, вымыла, вытерла и поставила на полку. Дальше в шкаф, к остальным.
Ночь тянулась, как плохой сон. Диана спала, свернувшись, на диване. Алёна, не раздеваясь, сидела в своей комнате с телефоном. Геннадий лежал на раскладушке в кладовке, куда Тамара достала его из-под антресолей, разложила и бросила пару одеял.
Она не спала. Сидела на кухне при свете лампы с жёлтым абажуром и разбирала бумаги из коробки, кладя их ровно, одну на другую, как раскладывала карты перед пасьянсом.
Договор. Копия завещания, которое ей не пригодилось. Письмо. Фотография: Нина Андреевна на крыльце старого дома, в платке, с лейкой, смотрит прямо в объектив, хмурится.
Тамара провела по фотографии пальцем.
— Я не подвела? — спросила она тихо, самой себе.
Ключ, лежавший на столе рядом с бумагами, поблёскивал под лампой. Новый, золотистый. Рядом старый, чёрный, которым она так и не воспользовалась, потому что тот давно не подходил.
Она взяла новый. Покрутила. Подумала: почему он такой лёгкий? Тот, прежний, был тяжёлый, дёргался в пальцах, требовал привычки. А этот проворачивался без усилия, как нож в масле.
Чужие вещи всегда проще.
Утром Тамара встала в шесть. Умылась, надела халат, поставила чайник. Услышала, как в прихожей что-то шуршит, и вышла.
Диана стояла у двери в куртке, с сумкой через плечо. Лицо у неё было серое, глаза опухшие, но спокойные.
— Я уезжаю, — сказала она. — К тёте в Тулу. Она давно звала. У неё трёхкомнатная, она одна.
— Ты в положении. Тебе не стоит ехать одной.
— Я доеду. Я на автобусе.
— Дай хотя бы я измерю давление.
— Не надо. Мне уже лучше.
Она замялась. Потом сунула руку в карман, достала сложенный вчетверо листок и протянула.
— Это… я нашла у него в сумке. Вчера, пока он спал. Хотела выбросить, но подумала, вам надо.
Тамара развернула. Это была квитанция из микрофинансовой конторы. Сумма: девятьсот двадцать тысяч. Заёмщик Геннадий Викторович. Срок оплаты через три недели. Под залог обещалась квартира, адрес стоял её.
— Он собирался заложить, — сказала Диана. — Он мне сказал, что у него «связи в банке». Что это просто формальность. А я не вникала. Господи, какая же я дура.
— Ты не дура.
— Я поверила человеку, который не мог мне ничего дать.
— Он мог дать тебе ребёнка. Это немало.
Диана посмотрела на неё и в первый раз за всё время улыбнулась по-настоящему, а не из вежливости.
— Вы очень странная женщина, — сказала она. — Я думала, вы кричать будете.
— Я на работе научилась не кричать. Там, если крикнешь, человеку хуже.
— Спасибо вам.
— Пиши, когда доедешь. Номер возьми у Алёны.
Диана кивнула. Открыла дверь, вышла, и на площадке, где пахло сыростью, помедлила, оглянувшись на фикус, который кто-то уже вернул к двери, переставив с пола на табурет.
— Красивый, — сказала она. — Поливайте ему кипячёной водой.
— Откуда ты знаешь?
— Моя бабушка тоже так делала.
Она пошла вниз, цепляясь за перила, и белые кроссовки постукивали по ступенькам, всё тише и тише.
Геннадий вышел из кладовки в семь. Вид у него был помятый, опухший, как у человека, которого всю ночь трясли в поезде. Он увидел Тамару на кухне и остановился.
— А где Диана?
— Уехала.
— Куда?
— К тётке. Сказала, ей так лучше.
Он опустился на табурет. Некоторое время просто смотрел в окно, где на соседней крыше сидела ворона и перебирала клювом перья. Серое утро цеплялось за подоконник.
— Она меня бросила, — произнёс он без выражения.
— Она тебя поняла.
— А ты?
— А я давно.
В дверь позвонили. Тамара пошла открывать и увидела участкового, вчерашнего, выбритого, в свежей рубашке под форменной курткой. Рядом с ним стоял слесарь Борис, невысокий, в той же синей жилетке, с видом человека, которого вытащили из постели.
— Доброе утро, Тамара Сергеевна. Я с заявлением и со свидетелем. Борис Игнатьевич готов подтвердить, что менял замок по просьбе гражданина Геннадия, который представился собственником.
— Я не представлялся, — вскинулся Геннадий, появившийся за её спиной. — Я сказал, что прописан.
— А я записал, — ответил Борис и достал из кармана жилета блокнот. — Вот. «Заказчик: Геннадий. Собственник: супруга». Я всегда записываю слова клиента. Сейчас такое время.
Тамара вздохнула.
Участковый положил на стол бланк. Белый, с пустыми строками, с графой «Прошу привлечь».
— Решать вам, — сказал он. — Я ничего не навязываю. Но состав есть.
Тамара смотрела на бланк. Рядом на подоконнике стоял стакан, в котором оставался вчерашний чай, и в нём плавала одинокая чаинка.
Геннадий смотрел на неё.
— Тома.
— Молчи.
— Я всё верну. Деньги за замок, за слесаря…
— Молчи, — повторила она.
Она взяла ручку. Перевернула её. Положила обратно.
— Рашид Маратович. А если я не буду писать, что тогда?
— Тогда я оформлю объяснение, что конфликт исчерпан. Но вы должны потребовать от гражданина письменное обязательство. Прекратить пользование жилым помещением в течение недели. И выписаться добровольно.
— Если он откажется?
— Тогда суд. Месяцев пять. Решение будет в вашу пользу, это я вам как человек говорю, а не как капитан.
Тамара повернулась к бывшему мужу.
— Тебе слово, Гена.
Он молчал так долго, что слесарь Борис кашлянул и переступил с ноги на ногу.
— Я хочу… — начал Геннадий. — Мне нужно хоть что-то. Не квартира. Я понимаю. Но я ремонт делал. Кухню, трубы. Там девяносто тысяч только на плитку.
— Плитка была сорок.
— Ты считала?
— Я хранила чеки. В той же коробке, но ты её не открывал. Там все чеки за двадцать лет, потому что бабушка учила: не доверяй памяти, доверяй бумажке.
Она достала из коробки пачку, перетянутую резинкой для волос. Положила на стол.
— Сорок две тысячи за плитку, тридцать за сантехнику, двадцать восемь за смеситель. Деньги твои, но часть из них моя, я работала. Давай так: я верну половину по чекам. Остальное ты спишешь за пользование.
— За какое пользование?
— За то, что двадцать лет жил в моей квартире.
Геннадий поднял глаза. Что-то в них мелькнуло, не злость, а странное, почти детское удивление.
— Ты правда вернёшь?
— Правда.
— Почему?
— Потому что бабушка не простила бы, если бы я забрала.
Он взял чеки. Пролистал, будто они могли сказать ему что-то, чего он не знал. Потом положил обратно.
— Не надо, — сказал он. — Я не возьму.
— Почему?
— Потому что вчера я вынес из этого дома твою подушку. Твою подушку, Тома. На лестницу, к мусору.
Голос у него дрогнул. Он поднялся, взял со стула куртку и, не поднимая головы, пошёл в прихожую.
Там, в ящике, нашёл три ключа на кольце с гитарой. Те самые, которые вчера отдал. Тамара вернула ему только брелок, ключи себе оставила. Он снял брелок, повертел и положил на тумбочку.
— Выпишусь в понедельник, — сказал он, глядя в пол. — Сам. Без суда. Напиши заявление, которое надо.
— Напишу.
— И… скажи Алёне, что я… нет, сам скажу.
Он вышел. Дверь закрылась без хлопка, мягко, как закрывается дверь в палату, где спят.
Участковый посмотрел на Тамару.
— Вы хорошо поступили.
— Не знаю.
— Лучше, чем многие. Те бы сразу посадили.
— Я не хочу его сажать, — ответила она. — Я хочу, чтобы он понял.
— А поймёт?
Тамара пожала бы плечами, но это было бы неправдой, и она не стала.
— Не знаю, — повторила она. — Но фикус он поставил с пола на табурет. Я вчера видела.
Рашид Маратович коротко кивнул, надел шапку и, пропустив вперёд слесаря, вышел на лестницу.
Через неделю в квартире пахло свежеиспечённым хлебом. Алёна пекла в духовке булку по бабушкиному рецепту: три столовые ложки сахара, пол-литра молока, щепотка соли. Тамара сидела за столом и подписывала бумаги в тонком розовом файле. Заявление о снятии Геннадия с регистрационного учёта, которое он принёс сам в понедельник, подписанное его кривой рукой.
— Мам, ты замок будешь менять?
— Нет.
— Почему? Он же знает код.
— Он не знает. Он ключ оставил.
— Тогда зачем?
— Незачем, — сказала Тамара. — Этот замок пусть стоит. Хороший. Золотистый.
Она встала, подошла к двери, прислушалась. На площадке было тихо. Слышно только, как Фаина Петровна гремит чайником и включает «Время покажет».
Фикус стоял у окна. Тамара полила его кипячёной водой, остывшей до тепла комнатной, и протёрла листья мокрой тряпкой, один за другим, как делала бабушка. На ветке, перевязанной бинтом, вдруг показался новый зелёный лист, свёрнутый трубочкой.
— Смотри, — сказала она. — Растёт.
— Он всегда растёт, — отозвалась Алёна. — Бессмертный.
— Нет. Просто за ним ухаживают.
Она вернулась к двери, достала из кармана халата связку ключей. Три, чёрный и два золотистых. Подумала, потом вынула из ящика комода маленький гвоздик, который лет пятнадцать назад вбивала сама, и повесила ключи на то же место в прихожей, на стену, возле зеркала.
Ключи тихо звякнули и успокоились.
Из коробки «Ландрин» на комоде выглядывал край розового листка в клеточку. Тамара задвинула его глубже, закрыла крышку, и розы на металле на мгновение вспыхнули, поймав свет из окна.
В дверь позвонили. Два коротких, один длинный.
Так звонила только Фаина Петровна.
— Открыто, — сказала Тамара. — Заходите. У нас булка.
Кто тебе разрешил отдавать мой шкаф своей дочери? – невестка застыла у распахнутой спальни, пока свекровь спокойно перекладывала вещи