— Гардеробщице место за дверью, сцену не позорь, — сказала Виктория Лаврова так громко, что скрипки перестали настраиваться. — Передайте плащ костюмеру и не ходите по сцене во время репетиции.
Я стояла у рояля с её серебристым плащом на руке. За минуту до этого заметила, что в партитуре на пюпитре открыт тот самый переход к третьей части, который мы с Андреем переписывали шесть ночей подряд. Только теперь над нотами крупно значилось: «Новая оркестровка Виктории Лавровой».
В театре я работала тридцать два года. Первые девятнадцать — музыкальным библиотекарем: готовила партии, исправляла ошибки переписчиков, подбирала состав оркестра под гастроли. Когда должность сократили, перешла в гардероб. Мне предложили уйти с небольшой компенсацией, но я не представляла утра без запаха кулис, пыльного бархата и глухого гула зала перед открытием дверей.
Певицей я никогда не была. На сцену выходила лишь затем, чтобы передать забытые перчатки, закрепить воротник или убрать с прохода стойку. Поэтому Виктория формально сказала правду: во время репетиции гардеробщице там делать нечего. Неправдой было другое — имя на первой странице партитуры.
— Я принесла плащ, потому что ваша помощница ушла за отпаривателем, — ответила я. — И ещё хотела спросить, откуда у вас эта версия «Городских окон».
Виктория сняла очки и посмотрела на меня внимательнее. Ей было сорок два, она приехала из столицы как главная звезда юбилейного вечера и последние две недели управляла театром с уверенностью человека, за которым идут камеры. На афишах её лицо занимало больше места, чем название программы.
— Версию восстановили по старым материалам, а всё остальное я сделала заново, — произнесла она. — Если вы когда-то носили ноты музыкантам, это ещё не даёт права вмешиваться в авторскую работу.
Главный дирижёр Михаил Борисович поднялся из оркестровой ямы. Мы были знакомы больше двадцати лет, но сейчас он выглядел не другом, а человеком, которому через два дня вести прямую трансляцию и отвечать за семьдесят музыкантов.
— Елена Сергеевна, скажите конкретно, что вас смутило, — попросил он. — Если речь о воспоминании, обсудим после прогона. Если нашли ошибку, покажите сейчас.
Я положила плащ на край рояля и попросила открыть страницу сорок семь. В партии валторн стояла пауза, которую Андрей когда-то добавил по моей просьбе. Без неё медные духовые перекрывали солистку на последней фразе. Рядом сохранился редкий знак вступления, которым я пользовалась только в рукописных партиях и который обычные издатели давно заменяли другим.
Виктория усмехнулась и сказала, что подобные обозначения встречаются в десятках старых партитур. Я не стала спорить. Попросила лишь не объявлять оркестровку новой до тех пор, пока из архива не принесут полный оригинал.
— Полного оригинала нет, иначе мы не собирали бы музыку по листам, — резко ответила она. — Театр затопило пятнадцать лет назад, архив погиб, а я потратила четыре месяца на восстановление. Не пытайтесь получить аплодисменты за чужой труд.
Последняя фраза заставила музыкантов опустить глаза. На сцене находились люди, которым я много лет раскладывала партии, зашивала оторванные пуговицы перед выходом и оставляла чай в ночные репетиции. Сейчас каждый ждал, уйду ли я за дверь, которую мне так уверенно указали.
Я сняла телефон с беззвучного режима и позвонила Софье Ильиничне, заведующей архивом. Две недели назад рабочие разбирали закрытую кладовую под крышей и нашли металлический ящик. В нём лежали документы нескольких старых постановок, включая конверт с фамилией Андрея. Софья Ильинична сообщила мне о находке, но я попросила не открывать конверт без описи.
Я не собиралась возвращаться к музыке. Андрея не стало девять лет назад, театр давно перешёл на другие программы, а спорить за строчку в старой афише казалось поздно. Всё изменилось, когда на пюпитре появилась моя работа под именем человека, который велел мне не позорить сцену.
— Принесите, пожалуйста, конверт Соколовых и журнал выдачи, — попросила я Софью Ильиничну. — Михаил Борисович примет документы у служебного входа.
Виктория рассмеялась и потребовала продолжать репетицию. Директор театра Аркадий Львович, наблюдавший из первого ряда, поддержал её. Он напомнил, что билеты проданы, рекламные материалы разошлись по городу, а разговор о старой бумаге не должен сорвать юбилей.
— Концерт я срывать не прошу, — сказала я. — Исполняйте программу, только не называйте заимствованную работу своей. Через двадцать минут станет понятно, какая часть здесь действительно новая.
Михаил Борисович объявил перерыв. Виктория ушла за кулисы, бросив помощнице, чтобы плащ после отпаривания принесли прямо в гримёрную. Я подняла его с рояля и отнесла в костюмерную, потому что даже справедливый спор не освобождает от работы.
«Городские окна» Андрей написал двадцать семь лет назад для фестиваля провинциальных театров. Он придумал мелодии и общую форму, но плохо чувствовал духовые инструменты. Я по вечерам собирала голоса, меняла неудобные интервалы, переписывала переходы и проверяла каждую партию с музыкантами.
На первой репетиции оркестр остановился через четыре минуты. Андрей тогда положил карандаш и предложил убрать половину инструментов. Я уговорила его дать мне неделю. Через семь дней музыканты сыграли всю сюиту без остановки, а солистка впервые дошла до финальной ноты, не перекрикивая медь.
Андрей хотел указать на афише: «Музыка Андрея Соколова, оркестровка Елены Соколовой». Художественный руководитель отказался, потому что официально я числилась библиотекарем и не входила в творческий состав. Он предложил провести мою работу как подготовку партий и выплатить небольшую премию.
Я согласилась. Тогда мне казалось важнее, чтобы музыка прозвучала, а спор из-за фамилии мог лишить Андрея первой большой постановки. После успеха обещали исправить титры, но сюиту сыграли только три раза, затем театр сменил руководство. Мы убрали домашнюю копию в шкаф и больше к этому разговору не возвращались.
После того как Андрея не стало, я нашла в шкафу лишь клавир и несколько разрозненных партий. Полная рукопись осталась в театре, поэтому подтвердить объём моей работы одними домашними листами было невозможно. Я перевязала их лентой и отнесла в кладовку, решив, что опоздала со своей фамилией на двадцать лет.
Иногда музыканты просили восстановить отдельный фрагмент для капустника или памятного вечера. Я отказывалась, ссылаясь на занятость в гардеробе. На самом деле боялась снова услышать мелодию Андрея и обнаружить, что она больше ничего во мне не поднимает. Проще было проверять номерки, сушить мокрые пальто и знать, что каждую вещь вечером заберёт её хозяин.
Поэтому звонок Софьи Ильиничны о найденном ящике не обрадовал меня. Я попросила сначала составить опись и не рассказывала о находке даже Михаилу Борисовичу. Если бы на юбилейной партитуре стояло честное «восстановлено по архивным материалам», серый конверт так и дождался бы своей очереди на полке.
Через двадцать пять минут Софья Ильинична вошла в зал с плотным серым конвертом и журналом в бордовой обложке. Аркадий Львович попросил не вскрывать архив на сцене, однако Михаил Борисович уже поставил рядом с роялем стол и позвал двух работников театра как свидетелей описи.
В конверте лежала полная партитура, оркестровые партии и три листа служебной переписки. На титульной странице Андрей написал своё имя, а ниже — моё и слово «оркестровка». Подписи заверял штамп театра. В журнале значилось, что документы передали в архив после фестиваля, а затем переместили в кладовую во время ремонта.
Виктория вернулась на сцену и долго листала ноты. Её версия повторяла мою не только в крупных переходах. Совпадали сокращения, порядок инструментов и даже исправление на девяносто третьей странице, где я когда-то зачеркнула лишний такт, а потом вернула его на полях.
— Я получила сканы от частного коллекционера и не знала, кто делал исходную оркестровку, — сказала она. — В доступной копии фамилии не было, поэтому я считала материал анонимным и проделала большую работу по восстановлению.
Это было не полной ложью. Виктория действительно добавила новое вступление, написала вокальную каденцию и изменила финал под телевизионную версию. Четыре месяца она вела переговоры с музыкантами, искала недостающие партии и добилась, чтобы забытая сюита вернулась в программу. Но в заявке на трансляцию весь музыкальный материал был указан как её авторская редакция, а имя Андрея стояло только мелким шрифтом среди исторических справок.
Аркадий Львович предложил решить вопрос после концерта. Он опасался, что исправление афиш привлечёт лишнее внимание и сделает юбилей поводом для скандала. Взамен обещал мне благодарность на внутреннем собрании и разовую выплату из фонда театра.
— Вы снова предлагаете оплатить моё молчание как техническую работу, — ответила я. — Один раз я согласилась, потому что защищала постановку Андрея. Второй раз защищать приходится уже не музыку, а удобство людей, которые поставили на ней своё имя.
Михаил Борисович разложил рядом старую и новую партитуры. Он предложил решение, которое не отменяло труда Виктории и не стирало мой: в программе должны были появиться три строки — музыка Андрея Соколова, оригинальная оркестровка Елены Соколовой, концертная редакция Виктории Лавровой.
Чтобы спор не решался только по штампам, Михаил Борисович попросил оркестр сыграть финал в двух вариантах. Сначала музыканты исполнили концертную редакцию Виктории: яркую, плотную, рассчитанную на телевизионный зал. Затем вернули несколько моих переходов, включая задержанную флейту и короткий ответ виолончелей.
Второй вариант оказался тише, зато в нём проявилась мелодия Андрея. Виктория это услышала и перестала доказывать, что старые страницы не имеют художественной ценности. Она попросила оставить своё вступление, но согласилась вернуть два перехода и паузу перед последней вокальной фразой.
Трансляционный договор пришлось пересчитать, потому что Виктория больше не могла получать всю выплату за музыкальную редакцию. Часть денег театр перечислял мне, часть оставалась ей за новые фрагменты. Андрейских наследников, кроме меня, не было, поэтому отдельного спора вокруг его доли не возникло.
Виктория согласилась не сразу. Она утверждала, что зрителю безразличны фамилии внизу программы, а публичное исправление бросит тень на всю её карьеру. Тогда один из валторнистов перевернул страницу сорок семь и спросил, надо ли ему играть старую паузу или «новую», полностью с ней совпадающую.
В зале засмеялись, но я остановила его. Мне не требовалось превращать Викторию в мишень перед оркестром. Я сказала, что её имя останется в программе там, где начинается её работа. От неё требовалось только признать границу между восстановлением и присвоением.
К вечеру типография напечатала вкладыши с исправленными данными. На сайте театра заменили описание, а перед началом трансляции ведущий полностью назвал авторов. Старые афиши не срывали: рядом с ними поставили небольшие таблички с уточнением программы.
Юбилейный вечер прошёл без скандала. Виктория пела точно и сдержанно, хотя на последней репетиции грозилась отказаться от выхода. Когда наступил переход к третьей части, валторны выдержали мою паузу, и голос лёг поверх оркестра свободно, без борьбы.
Я слушала из-за кулис. Выходить на поклон не стала, хотя Михаил Борисович дважды звал меня. Мне не нужна была роль внезапно обнаруженной знаменитости. Достаточно оказалось услышать свою работу и знать, что теперь её не придётся доказывать по карандашной пометке.
После концерта Виктория принесла плащ сама. Она повесила его на свободный крючок и спросила, почему в старом финале флейта вступает на долю позже остальных. В её голосе не было прежнего высокомерия, но и дружеского тепла пока не появилось.
— Андрей хотел, чтобы она спорила со всем оркестром, а я оставила ей место для ответа, — объяснила я. — В вашей редакции этот голос исчез, поэтому финал стал громче, но проще.
Виктория попросила показать старые наброски перед следующей записью. Я согласилась при условии, что работать будем официально и каждое изменение получит имя автора. Она кивнула и ушла, не извинившись за гардеробщицу и дверь. Возможно, до извинения ей ещё предстояло дорасти.
Через неделю театр вернул музыкальную библиотеку как отдельное подразделение. Мне предложили половину смены проводить в архиве, а половину — в гардеробе до конца сезона. Я приняла предложение: бросать коллег перед зимними спектаклями не хотела, но и оставлять найденные материалы без порядка больше не могла.
Первой я описала серый конверт. На новой архивной коробке требовалось указать название произведения и авторов. Раньше рука привычно написала бы одну фамилию мужа, а свою оставила за скобками.
Я вывела две строки: «Андрей Соколов — музыка. Елена Соколова — оркестровка». Затем закрыла коробку, поставила её на полку и только после этого заперла дверь архива.
— Документы на квартиру прямо на моих глазах — крикнула я, когда свекровь рвала бумаги на мелкие кусочки с улыбкой на лице