Я положила трубку и посмотрела на часы – без пяти семь. Алла Дмитриевна звонила двадцать три минуты.
Сначала про дела, потом про соседку, которая выбросила старый диван у подъезда, а закончила тем, что Стас не позвонил ни вчера, ни позавчера. Я пообещала напомнить. Она вздохнула с облегчением.
Я и взяла это на себя. Уже давно.
Стас сидел в гостиной перед телевизором. Пульт лежал у него на колене, экран показывал передачу. Я присела на подлокотник дивана.
– Ты матери не звонил.
Он не отвёл глаз от экрана.
– Звонил.
– Когда?
– На той неделе.
– Сегодня четверг. На той неделе – это уже больше недели. Она ждёт.
– Рит, ну что ты начинаешь? Я работаю. Устаю. Позвоню завтра.
– Она обижается.
– На что ей обижаться? Я же не бездельничаю, не гуляю. Работаю.
Я не стала говорить, что обижаться можно и на молчание. Что ей восемьдесят два, что она живёт одна, что её день состоит из ожидания звонка. Я просто взяла его телефон с журнального столика и протянула ему.
– Позвони. Пять минут.
Он поморщился, но взял. Набрал. Разговор получился коротким. Он сказал, что всё нормально, что дела, что завтра зайдёт. Она что-то отвечала, я слышала только её голос, тонкий и обрадованный. Когда он отключился, я почувствовала привычное: всё, сделано. Я пошла на кухню мыть посуду, и в спину мне прилетело:
– Ты прямо диспетчер. Тебе лишь бы всех построить.
Я не ответила. Стало обидно, но я не стала спорить. Он не злой. Он просто не понимает.
Утром в субботу я поехала за подарком. У Аллы Дмитриевны на следующей неделе день рождения, в среду. Стас ещё в среду сказал: ‘Купи что-нибудь, ты лучше знаешь’.
Я знала. Она любила мягкие шерстяные платки, но чтобы не кололись. И конфеты – обязательно в коробке, с картинкой, а не весовые.
Я объездила три магазина, пока не нашла подходящий платок. Серый, с мелким узором, мягкий. И коробку конфет с видом на реку. Продавщица предложила открытку. Я взяла. Дома подписала: ‘Дорогая Алла Дмитриевна! Поздравляем Вас с днём рождения! Тепла, радости и хорошего настроения. Стас и Рита’.
Стас даже не посмотрел на покупки. Он лежал на диване с телефоном, листал что-то.
– Ну как?
– Нормально.
– Ты хотя бы глянь.
Он поднял глаза, кивнул и вернулся к экрану.
Я убрала подарок в шкаф, чтобы не забыть. Опять стало неприятно. Но я привыкла. Я всегда всё делала сама. Так было проще. Так было быстрее. Так не было скандалов.
В воскресенье Алла Дмитриевна приехала в гости. Она привезла банку яблочного варенья и пирог с капустой. Я поставила чайник.
Стас вышел из комнаты, поздоровался, сел за стол. Первые минут десять всё шло хорошо. Она рассказывала про соседку, про то, как во дворе опять сломали лавочку. Стас кивал.
А потом она посмотрела на его свитер.
– Стас, ты почему в таком ходишь? Он же старый. У тебя воротник растянут.
Стас посмотрел на свитер.
– Нормальный свитер.
– Я тебе на день рождения дарила синий. Ты его не носишь.
– Он мне мал.
– Я размер знаю. Он тебе в самый раз.
– Мама, ну что ты пристала?
– Я не пристала. Я смотрю, как ты выглядишь.
Я вмешалась. Как всегда.
– Алла Дмитриевна, он просто дома. На работе он в спецовке. А этот свитер мягкий, ему удобно.
Она перевела взгляд на меня.
– Рита, я не с тобой разговариваю. Я с сыном.
Стас встал.
– Вот. Началось. Я так и знал.
– Что началось? – она тоже поднялась. – Я тебе слово сказать не могу?
– Ты не слово говоришь. Ты вечно недовольна.
– Я мать. Я хочу, чтобы ты выглядел нормально.
– Я выгляжу нормально!
Я встала между ними.
– Давайте не будем. Чай остынет. Алла Дмитриевна, пирог очень вкусный. Вы сами пекли?
Она села. Стас вышел из кухни. Хлопнула дверь в спальню. Я осталась с ней. Она смотрела в чашку и молчала. Потом сказала:
– Я ему не враг.
– Я знаю.
– Он меня не слышит.
– Он устаёт. Работа.
– Все устают.
Я не стала спорить. Я налила ей ещё чаю. Через час она ушла.
Я закрыла за ней дверь и пошла в спальню. Стас лежал на кровати, глядя в потолок.
– Ты зачем опять влезла? – спросил он, не поворачивая головы.
– Я пыталась вас помирить.
– Помирить? Ты просто хотела быть в центре. Тебе нравится, когда все вокруг тебя крутятся. Ты любишь вмешиваться.
Я стояла в дверях. Сказать было нечего.
– Я не вмешиваюсь. Я годами разгребаю то, что вы оба не хотите делать.
– Никто тебя не просил.
– Никто, – согласилась я. – Ты прав. Никто не просил.
Я развернулась и ушла на кухню. Вымыла чашки, убрала пирог в контейнер, вытерла стол. Руки делали привычное, а в голове повторялось: ‘Никто не просил’. Значит, хватит.
Я решила: с понедельника я больше не звоню, не напоминаю, не подсказываю, не выбираю подарки. Я не буду диспетчером. Я не буду между ними. Пусть будет как будет.
В понедельник я не напомнила про звонок. Во вторник тоже. В среду Алла Дмитриевна позвонила мне сама. Я взяла трубку.
– Рита, здравствуй. Стас дома?
– Нет, на работе.
– А когда будет?
– Вечером.
– Ты не скажешь ему, чтобы он позвонил? Я жду.
Я держала телефон и чувствовала, как привычно тянет сказать: ‘Конечно, передам’. Но я сказала другое:
– Алла Дмитриевна, вы ему сами позвоните. Он взрослый человек. У него есть телефон.
Пауза. Я слышала, как она дышит.
– Рита, ты что, обиделась?
– Нет. Я просто больше не передаю. Если вам что-то нужно от Стаса, скажите ему напрямую.
– Но он не берёт трубку. Он занят.
– Тогда напишите сообщение. Он прочитает.
Она помолчала и положила трубку. Я стояла с телефоном в руке. Было нехорошо. Я чувствовала себя виноватой. Но я держалась.
Вечером Стас пришёл. Сел ужинать. Я не сказала про звонок. Он ел молча. Потом спросил:
– Мать не звонила?
– Звонила.
– Что хотела?
– Хотела, чтобы ты позвонил.
– А ты что?
– Я сказала, чтобы она позвонила тебе сама.
Он отложил вилку.
– Ты что, серьёзно? Зачем ты так?
– А что такого? Она твоя мать. Ты сам должен с ней разговаривать.
– Ты знаешь, что она после этого будет обижаться? Она уже, наверное, плачет.
– Возможно. Но это не моя вина.
– А чья? Ты же могла просто передать.
– Могла. Но я больше не хочу.
Он встал.
– Рита, что с тобой происходит? Ты стала какая-то далёкая.
– Я не далёкая. Я устала быть переводчиком между вами.
– Никто тебя не просил быть переводчиком.
– Вот именно. Никто не просил. Поэтому я перестала.
Он хлопнул дверью и ушёл в комнату. Я осталась на кухне. Было тихо. Я доела суп, хотя не хотела. Потом помыла посуду. В голове всё ещё звучало: ‘Никто не просил’.
Прошло несколько дней. Стас не звонил матери. Алла Дмитриевна не звонила ему. Она позвонила мне один раз, спросила, всё ли у нас хорошо. Я сказала, что хорошо. Она не спросила про Стаса. Я тоже не говорила. Это было странное молчание. Все ждали, кто первый не выдержит.
Не выдержала она. В пятницу вечером телефон Стаса зазвонил. Он посмотрел на экран, поморщился, но взял.
– Да, мама. Что случилось?
Она что-то говорила. Он слушал. Потом сказал:
– Я не забыл, что надо позвонить. Я просто не успел.
Она говорила громче. Я слышала её голос из трубки, хотя была в другой комнате.
– Мама, ну что ты кричишь? Я же не маленький.
Он замолчал. Потом сказал:
– Хорошо. Я приеду. Завтра.
Положил трубку. Посмотрел на меня.
– Довольна?
– Чем?
– Тем, что я теперь крайний. Ты же этого хотела.
– Я ничего не хотела. Я просто перестала делать то, что должен делать ты.
– Ты просто мстишь.
– За что?
– За то, что я сказал, что ты вмешиваешься.
Я не ответила. Я пошла в спальню и легла. Он остался в гостиной. Ночью я слышала, как он ворочается на диване. Утром он уехал к матери. Вернулся мрачный. Сел на табуретку в кухне и сказал:
– Она плакала.
– Почему?
– Потому что я забыл про её день рождения. Он был в среду.
Я знала, что он был в среду. Я купила подарок заранее. Он лежал в шкафу, завёрнутый. Я не напомнила. Я не отдала. Я ждала.
– Подарок в шкафу, – сказала я. – На верхней полке. Платок и конфеты.
Он посмотрел на меня.
– Ты купила?
– Да. Ещё до того, как ты сказал, что я вмешиваюсь.
Он встал, достал пакет. Развернул. Платок. Конфеты. Открытка. Он прочитал: ‘Стас и Рита’. Долго смотрел. Потом сказал:
– Почему ты не отдала?
– Потому что ты должен был сам.
– Я забыл.
– Я знаю.
Он сел обратно. Обхватил голову руками.
– Я не умею, как ты. Я не помню дат. Я не знаю, какие конфеты. Я не знаю, что сказать, чтобы она не обиделась.
– Я знаю.
– Ты можешь с ней поговорить? – спросил он вдруг. – Ты умеешь. Она тебя слушает.
Я молчала. Он поднял на меня глаза.
– Ну что? Поговори. Скажи, что я не хотел. Что я исправлюсь.
– Я поговорю, – сказала я. – Но не просто так.
– В смысле?
– Ты должен попросить меня прямо. И признать, что я годами делала твою работу. И она должна попросить. Оба. Тогда я сяду с вами и помогу. Один раз.
Он встал. Лицо стало красным.
– Ты что, торгуешься? Это же твоя семья!
– Это твоя мать. А я тебе не мать. Я просто женщина, которая двадцать лет разгребала за вами обоими.
– Ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно.
Он хлопнул дверью. Ушёл. Я осталась сидеть. Было тяжело. Но я знала, что права. Я не могу больше всех склеивать. И не буду.
Он вернулся поздно. Я не спала. Он прошёл в комнату, сел на край кровати.
– Я снова был у неё.
– И как?
– Мы поговорили. Без тебя.
– И как?
– Сначала плохо. Она говорила, что я её забываю. Я говорил, что она вечно недовольна. Потом она заплакала. Я тоже почти. Потом мы сидели на кухне и ели пирог. Она сказала, что ты хорошая. Что ты всегда всё помнишь. Что если бы не ты, мы бы вообще не разговаривали.
– Она так сказала?
– Да. Она сказала: ‘Рита – наша совесть’.
Я не ожидала. Я думала, она считает меня чужой. Оказалось, нет.
– Она просила передать, чтобы ты не сердилась.
– Я не сержусь.
– Она хочет, чтобы ты пришла. В воскресенье. На чай.
– А ты хочешь?
Он посмотрел на меня.
– Я хочу, чтобы ты пошла со мной. И чтобы мы втроём поговорили. Не как раньше. А по-настоящему.
– По-настоящему – это как?
– Я не знаю. Но я понял, что без тебя не могу. И она поняла.
– Это не ответ.
– Я знаю. Но я прошу. Прямо. Рита, помоги. Я больше не хочу, чтобы ты была одна за всех.
Я молчала. Хотелось согласиться, но я не сдалась.
– Я пойду. Но не как переводчик. Я буду говорить то, что думаю. И ты, и она.
– Хорошо.
В воскресенье мы поехали вместе. Алла Дмитриевна открыла дверь. Она была в том самом сером платке. Увидела меня, всплеснула руками.
– Рита! Спасибо тебе. Я знаю, это ты его надоумила.
– Нет, – сказала я. – Он сам приехал. И сам попросил.
Она посмотрела на Стаса. Он кивнул.
– Мам, это я. Я забыл. Я не хотел. Прости.
Она заплакала. Но не горько, а как-то легко. Мы сели за стол. Пили чай. Ели пирог с капустой.
И говорили. Впервые за долгое время говорили все трое. Не я переводила, а они сами. Стас сказал, что ему трудно звонить, потому что он боится услышать упрёки. Она сказала, что упрекает, потому что боится, что он её забудет. Я сказала, что больше не буду напоминать. Что они взрослые люди. Что если они хотят общаться, то пусть общаются. А если нет, то это их выбор.
Алла Дмитриевна взяла меня за руку.
– Рита, ты не сердись. Я привыкла, что ты всё делаешь. Я думала, тебе это в радость.
– Мне это было не в радость. Я делала это, потому что иначе всё рушилось.
– Я поняла.
Стас молчал. Потом сказал:
– Я тоже понял. Ты не вмешивалась. Ты спасала.
Я не стала говорить, что спасать больше не буду. Я просто кивнула.
Домой мы ехали молча. Но это было другое молчание. Не злое. Просто тихое. Вечером он сам позвонил матери. Просто так. Сказал, что доехали. Она сказала, что ждёт в следующие выходные. Он ответил, что приедет. Я сидела рядом и слушала. И понимала, что теперь всё будет иначе. Не идеально. Он всё ещё иногда забывает. И она всё ещё иногда обижается. Но я больше не стою между ними. Я рядом. А не внутри.
Прошло два месяца. Стас звонит матери сам. Не каждый день, но регулярно. Иногда я напоминаю – но только если он сам просит. Он стал чаще говорить со мной. Не про мать, а про нас. Про то, как он устаёт, как боится не успеть, как не хочет повторять их с матерью историю. Я слушаю. Я не чиню. Я просто слушаю.
В прошлую субботу мы снова были у Аллы Дмитриевны. Она пекла пирог. Стас чинил ей полку на кухне. Я мыла посуду. И она сказала:
– Рита, а помнишь, как ты всегда нас мирила?
– Помню.
– Я думала, ты это любишь.
– Я это ненавидела.
Она засмеялась. Впервые за долгое время. Легко.
– А теперь?
– А теперь я просто гость. И мне это нравится больше.
Она кивнула. И больше не сказала ни слова. А я стояла с полотенцем в руках и думала: если бы я не остановилась, они бы так и говорили друг с другом через меня. Может, я бы и дальше всё тянула. Но больше не хочу. И они, кажется, тоже.
– Твои родители с их нищетой подарили нам конуру, а не квартиру! – заявил муж, выходя из комнаты в 20 метров.