Я заканчивала подшивать юбку – оставалось пройтись по краю второй раз, – когда в мастерскую заглянула Оля и напомнила, что через двадцать минут закрываемся. Я кивнула, притормозила педаль и довела строчку до конца. Юбка была из плотной шерсти, тяжёлая, и подол получился ровный, как я люблю. Клиентка просила срочно, к четвергу, и я успевала.
Пока складывала работу в пакет и выключала утюг, в голове уже крутилось: дома надо разогреть суп, Володя звонил днём, сказал, что вернётся раньше. Он в последнее время часто возвращался раньше – то в цехе затишье, то смену сократили. Я не спрашивала, потому что знала: он сам скажет, если захочет. За тридцать восемь лет совместной жизни я научилась не дёргать его лишний раз. Он мужик не то чтобы замкнутый, но слова из него клещами тянуть – себе дороже. Пакет с юбкой я оставила на полке для заказов – клиентка обещала зайти с утра.
Дома пахло разогретым супом, и это было странно: Володя редко что-то делал по кухне. Я разулась, сняла пальто и прошла в комнату. Он сидел на диване перед телевизором, но смотрел не в экран, а куда-то в стену.
– Ты чего? – спросила я.
– Ничего, – отозвался он. – Суп разогрел. Ешь.
Я не стала допытываться. Села есть. Суп был пересолен, но я не сказала. Володя ел молча, потом отодвинул тарелку и посмотрел на меня. Видно было, что хочет что-то сказать и не решается.
– Ну? – не выдержала я.
– Мать сегодня звонила, – сказал он. – Про Стаса говорили.
Я отложила ложку.
– И что она сказала?
– Да ничего нового, – он пожал плечами. – Говорит, мы его упустили. Что надо было в своё время…
– Что – в своё время?
– Ну, – он поморщился, – что надо было настоять, чтобы он в институт пошёл. Или чтобы специальность получил. А то, говорит, вырос – не так, как она ожидала.
Я слушала и всё больше злилась.
Стас, наш сын, тридцать два года. Работает то там, то здесь. Был период, когда он занимался компьютерами – что-то настраивал, чинил. Потом пошёл в доставку. Потом опять вернулся к технике. Я не считала это провалом. Он искал. Многие ищут дольше. Но для свекрови это было именно то, что она называла ‘не сложилось’.
– А ты что сказал? – спросила я.
Володя молчал.
– Володь.
– А что я скажу, Наташ? Она пожилая. Ей восемьдесят пять. Я не буду с ней спорить.
– То есть ты согласился.
– Я не согласился. Я просто не стал разговаривать.
– Это одно и то же, – сказала я. – Ты кивнул. Ты же кивнул, да?
Он не ответил, но по лицу было видно, что кивнул.
Я встала и ушла в кухню. Налила воды в чайник и поставила на плиту. Пока грелся, стояла у плиты. Когда чайник закипел, я выключила газ, но чай заваривать не стала.
Дело не в том, что свекровь всегда была ко мне неровно. Она и в лучшие годы не скрывала, что я для неё – не та женщина, которую она хотела бы видеть рядом с сыном. Я не из профессорской семьи, у меня за спиной швейное училище и десять лет в ателье, потом своя мастерская. Я зарабатывала руками, а не головой. Для неё это было почти оскорбление. Она всю жизнь проработала в школе, учителем русского языка, и считала, что знает о воспитании всё. Может, и знала. Только её собственный сын вырос таким, что слова лишнего не скажет, лишь бы не спорить с матерью.
Но одно дело – она. Другое – Володя. Мой муж. Человек, с которым я прожила почти сорок лет, который видел, как я металась между работой и ребёнком, как я ночами сидела над его уроками, как я занималась с ним речью, когда он в шесть лет не выговаривал многие звуки, как я помогала ему с уроками, когда в школе стало труднее сосредоточиться.
Я не говорю, что я идеальная мать. Но я делала всё, что могла. А теперь выходило, что я одна виновата в том, что у Стаса не пошло так, как хотела свекровь.
Ночью я не спала. Володя дышал ровно, отвернувшись к стене. Я лежала и думала: а как надо было? Как? Настоять на институте? Стас ходил на подготовительные курсы, сдал экзамены, не добрал баллов. Мы не стали платить за платное отделение – не было таких денег. И я до сих пор помню его лицо, когда он сказал: ‘Мам, я пойду работать’. Ему было девятнадцать. Он сказал это спокойно, без надрыва. Может, я должна была его остановить? Заставить пересдать? Я не знаю.
Утром я встала раньше, собралась и ушла в мастерскую. Володя ещё спал. Я не стала его будить. На работе было легче: там были заказы, клиентки, Оля с её бесконечными историями про внуков. Там я была не свекровью и не матерью сына, который не стал профессором, а мастером, которого ценят.
Оля заметила, что я сама не своя.
– Наташ, ты чего кислая? – спросила она, когда мы остались вдвоём.
– Да так, – сказала я. – Свекровь.
– О, – протянула Оля. – Что опять?
Я рассказала. Оля слушала, подперев щёку рукой. У неё самой была свекровь, с которой они не разговаривали уже лет пять, так что она понимала.
– А Володя что? – спросила она.
– А Володя кивнул.
– В смысле кивнул?
– В прямом. Мать сказала, что это я Стаса упустила. Он кивнул.
Оля присвистнула.
– Ну, Наташ. Мужики, они такие. Лишь бы не спорить.
– Я знаю, какие они. Только это мой муж, а не чужой дядя.
– И что ты будешь делать?
– Не знаю. К свекрови не поеду. Это точно.
– Ну, это ты горячишься, – сказала Оля. – Она же пожилая.
– Она пожилая, но всё понимает. И Володя понимает. Просто им удобно, чтобы виноватая была я.
Оля махнула рукой и ничего не сказала. Мы пошли пить чай, и она стала рассказывать про свою дочь, которая опять собралась замуж. Я слушала вполуха и думала о своём.
В воскресенье я не поехала к Антонине Петровне. Мы обычно ездили каждое воскресенье: я пекла пирог или покупала что-то к чаю, Володя вёз меня на машине. Свекровь жила одна в двухкомнатной квартире на другом конце города. Она никуда не выходила, только до магазина у подъезда. Мы приезжали, я мыла посуду, готовила что-то на неделю, убирала. Володя чинил то, что надо было починить: то кран, то розетку, то дверцу шкафа. Так было годами.
В это воскресенье я сказала Володе:
– Я не поеду.
Он уже надевал куртку.
– Как это не поедешь?
– Вот так. Передай ей, что я не смогу приехать.
– Наташ, ну что ты как маленькая. Она же ждёт.
– Она ждёт пирог и чистую посуду. Пирог я купила, он в пакете на столе. Забери.
Володя постоял, посмотрел на меня, потом взял пакет и вышел. Я слышала, как хлопнула дверь. Потом стало тихо. Я села на табурет в кухне и просидела так, наверное, с полчаса. Не плакала. Просто сидела.
Через два дня позвонил Стас. Он редко звонил просто так, обычно – если что-то нужно. Но в этот раз он сказал:
– Мам, я заеду? Ты дома?
– Дома. Приезжай.
Он приехал вечером, привёз что-то из магазина – печенье, сок. Сел на кухне, стал рассказывать про работу: у них на фирме меняют оборудование, он теперь будет отвечать за настройку. Я слушала и видела, что он чем-то озабочен. Потом он спросил:
– Бабушка звонила. Спрашивала, почему ты не приезжаешь. Ты что, не приезжаешь?
– Нет, – сказала я. – Не приезжаю.
– А что?
Я не знала, как сказать. Врать не хотелось. И я рассказала. Про то, что бабушка сказала отцу, что это я его, Стаса, плохо воспитала. И что отец согласился.
Стас слушал молча. Потом сказал:
– Ну, бабушка вообще-то всегда так думала. Она и мне это говорила.
– Что говорила?
– Что я мог бы большего добиться. Что я в своё время не послушался. Ну, знаешь, обычное.
– И ты молчал?
– А что говорить? Она пожилая. Ей нужно, чтобы кто-то был виноват. Раньше она так говорила о деде. Теперь ты.
Я смотрела на него и не узнавала. Это был мой сын, которого, по её словам, я плохо воспитала. И он сидел и спокойно объяснял мне, что его бабушка просто ищет виноватого. В его голосе не было ни обиды, ни злости. Только какая-то усталая ясность.
– Стас, – сказала я. – А ты сам как считаешь? Я тебя плохо воспитала?
Он посмотрел на меня и улыбнулся – впервые за вечер.
– Мам, ты чего? Ты нормально меня воспитала. Я тебе больше скажу: я вообще не считаю, что со мной что-то не так. Работа есть, голова на месте. Просто бабушке хочется, чтобы я был профессором. А я не профессор. И не буду.
Он ушёл поздно. Я проводила его до двери, вернулась в кухню. На столе стояло печенье, которое он привёз, и недопитый чай. Я села и заплакала. Не от обиды на свекровь – к ней я давно привыкла. Я заплакала от того, что мой сын оказался взрослее и умнее, чем я думала. И от того, что он никогда мне об этом не говорил.
Володя вернулся через час – задержался на работе. Разделся в прихожей, увидел меня, спросил:
– Ты чего?
– Стас приезжал.
– И что?
– Ничего. Поговорили.
Он сел напротив. Молчал. Потом сказал:
– Мать спрашивает, почему ты не приезжаешь.
– И что ты ей сказал?
– Сказал, что ты занята.
– Володь, – сказала я. – Я не приеду больше. Пока она не поймёт, что я не одна виновата в том, что Стас не стал тем, кем она хотела.
– Она не поймёт. Ей восемьдесят пять.
– Значит, не приеду.
– Наташ, ну это же напрасно. Ты что, будешь с ней ссориться?
– Я не ссорюсь. Я просто не хочу сидеть за одним столом с человеком, который считает, что я испортила жизнь своему ребёнку. И с тобой, который с этим согласился.
– Я не соглашался!
– Ты кивнул.
– Я кивнул, потому что не хотел с ней спорить. Это не значит, что я думаю так же.
– А что это значит, Володь? Что ты думаешь?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Я думаю, что мы всё сделали правильно. Что Стас нормальный мужик. Что ты хорошая мать. Но я не могу сказать это матери. Она не слышит.
– А меня ты слышишь?
Он посмотрел на меня. Устало, виновато. Я поняла, что он не знает, как быть. Он между мной и матерью. Но легче от этого не было.
– Ты знаешь, что самое обидное? – сказала я. – Не то, что она так думает. А то, что ты не заступился. Ты мог сказать: ‘Мам, это наш сын, и мы его вырастили нормально. Не тебе судить’. И всё. Одна фраза. И я бы знала, что ты на моей стороне.
– Я на твоей стороне.
– Тогда почему я этого не чувствую?
Он не ответил.
Прошла неделя. Потом другая. Я не ездила к свекрови. Володя ездил один – возил продукты, чинил что-то. Возвращался мрачный, но ничего не говорил. Я не спрашивала.
Однажды вечером он пришёл и сказал:
– Мать хочет с тобой поговорить.
– О чём?
– Не знаю. Просто хочет.
– Пусть позвонит.
Она позвонила на следующий день. Голос у неё был сухой, официальный.
– Наташа, ты почему не приезжаешь?
– Антонина Петровна, – сказала я, – я не приезжаю, потому что вы сказали Володе, что это я плохо воспитала Стаса. И он с вами согласился. Мне неприятно это слышать.
На том конце помолчали. Потом она сказала:
– Я не говорила, что ты плохо воспитала. Я сказала, что его надо было направить.
– Это одно и то же.
– Ну, знаешь. Я тебе не чужая.
– Я знаю.
– Так что, ты теперь совсем не приедешь?
– Не приеду.
– Ну и ладно, – сказала она и положила трубку.
Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, что сделала что-то важное. Может, даже слишком важное.
Вечером Володя спросил:
– Ну что, поговорили?
– Поговорили.
– И?
– Она сказала ‘ну и ладно’. Я сказала, что не приеду.
Он ничего не сказал.
Прошло ещё несколько недель. Стас приезжал, мы пили чай, он рассказывал про свою работу. У него всё налаживалось: повысили, дали больше ответственности. Я слушала и думала, что свекровь ошибается. Он не потерялся. Он просто другой. Не такой, как она хотела.
Володя в конце концов перестал ездить к матери каждое воскресенье. Стал ездить раз в две недели. Я не спрашивала, почему. Может, устал. Может, понял что-то.
Однажды он вернулся от неё и сказал:
– Она спрашивала про тебя.
– И что?
– Спросила, как ты. Я сказал, что нормально.
– Это всё?
– Она сказала, что, наверное, была не права.
Я посмотрела на него.
– Она так сказала?
– Ну, не совсем так. Она сказала: ‘Может, я зря тогда про Стаса’. Но это уже что-то.
– Да, – сказала я. – Это что-то.
Я не поехала к ней. Ни тогда, ни потом. Может, это было жестоко. Может, я должна была проявить великодушие. Но я не могла. Каждый раз, когда я представляла себе её кухню, её стол, её чашки, я вспоминала, как Володя кивнул. И это было сильнее меня.
Стас как-то спросил:
– Мам, ты так и не ездишь к бабушке?
– Нет.
– И не поедешь?
– Не знаю. Может, поеду. Когда-нибудь.
– А отец что?
– А отец – ничего. Он между нами.
– Как всегда, – сказал Стас, и в его голосе не было осуждения. Просто сказал, как есть.
Я подумала тогда: а ведь он прав. Володя всю жизнь между нами. Между мной и матерью. Между тем, что правильно, и тем, что удобно. Он не плохой человек. Он просто не умеет выбирать. А может, не хочет.
И я не знаю, можно ли его за это винить. И можно ли меня винить за то, что я не могу простить. Мы живём вместе, едим за одним столом. И между нами – то молчание, которого я не могу забыть.
Иногда я думаю: а если бы он тогда сказал матери: ‘Нет, ты не права’. Что было бы? Может, ничего. Может, она бы обиделась и перестала звонить. Может, мы бы поссорились. Но я бы знала, что он за меня. Что он не просто рядом, а вместе.
А сейчас я не знаю.
— Я подаю на развод — сказала я мужу, после того как взял мои кредитные деньги и отдал свекрови