Галина приехала к сестре без предупреждения. Дверь открыл Костя — её собственный муж, который должен был быть в командировке в Воронеже. В руках у него было полотенце Риты.
Галина нажала на звонок и поправила пакет в руке. Виноград, сыр «Российский» и бутылка белого полусладкого. Рита любила именно такое, дешёвое, чтобы можно было пить как компот и не жалеть.
За дверью послышались шаги. Не Ритины. Рита ходила быстро, мелко, шлёпая пятками, и всегда кричала «иду-иду» ещё из комнаты. А тут шли медленно, тяжело, и половица у порога скрипнула так, как скрипит под мужским весом.
Дверь открылась.
Костя стоял в дверном проёме. Её Костя. В серой футболке, которую она сама купила ему на Вайлдберриз в ноябре, и в спортивных штанах с вытянутыми коленками. В правой руке он держал кухонное полотенце. Зелёное, с подсолнухами. Ритино.
Пальцы на пакете сжались так, что ручка врезалась в ладонь.
— Галь, — сказал он. И замолчал.
Она не сказала ничего. Стояла и смотрела на полотенце. На подсолнухи. На его босые ноги на Ритином коврике с надписью «Welcome». Рита привезла этот коврик из Турции четыре года назад и очень им гордилась.
— Ты чего приехала? — спросил он.
И вот тут внутри что-то щёлкнуло. Не больно. Просто механически, как замок, который закрывается.
— А ты?
Он переступил с ноги на ногу. Потёр шею. Полотенце перекинул на плечо.
— Рита попросила помочь с краном. Течёт.
— С краном.
— Да. На кухне.
Галина медленно кивнула. Зашла в квартиру, потому что стоять на лестничной площадке было глупо. Поставила пакет на тумбочку у зеркала. Сняла ботинки. Всё это она делала очень аккуратно, как будто каждое движение нужно было выполнить правильно, иначе что-то сломается.
А потом пошла на кухню.
Кран действительно тёк. Тонкая струйка воды бежала из-под вентиля и капала на алюминиевую мойку с тихим стуком. Рита сидела на табуретке у окна, обхватив кружку обеими руками. Кружка была жёлтая, с отколотым краем. Галина помнила эту кружку. Мама подарила Рите на новоселье целый набор, шесть штук. Осталась одна.
— О, Галка! — Рита улыбнулась, но как-то странно. Не так, как обычно. Обычно она вскакивала, обнимала, тараторила. А тут сидела и смотрела поверх кружки. — Ты чего без звонка?
— Хотела сюрприз сделать.
— Ну вот, сюрприз. — Рита поставила кружку на стол. — Костя кран чинит.
— Я вижу.
Они замолчали. Капли стучали по мойке. За стеной у соседей работал телевизор: кто-то смотрел «Пусть говорят» или что-то похожее, потому что оттуда доносились крики и аплодисменты.
Костя зашёл на кухню, встал у мойки и начал ковыряться разводным ключом. Галина села напротив сестры. Между ними стоял стол, застеленный клеёнкой с вишнями. Клеёнка была новая, ещё блестела.
— Тебе чаю? — спросила Рита.
— Давай.
Рита встала, включила чайник. Двигалась она скованно, и Галина заметила: сестра не поворачивается к ней спиной. Боком ходит. Как боком ходят, когда знают, что на них смотрят, и не хотят показать что-то на лице.
Чайник загудел. Костя стукнул ключом по трубе.
— Прокладку надо менять, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Завтра куплю.
— Ты же в Воронеже, — сказала Галина.
Он не обернулся. Только плечи чуть поднялись.
— Вернулся раньше.
— Когда?
— Вчера.
— Вчера ты мне написал, что в гостинице. Что «сеть плохая, завтра позвоню».
Теперь он обернулся. Лицо было спокойное, но на виске билась жилка. Галина знала эту жилку. Она всегда появлялась, когда Костя врал или пытался придумать, как не соврать.
— Я и был в гостинице. Потом уехал. Рано утром.
— И сразу к Рите. Кран чинить.
— Галь, ну что ты начинаешь.
Он произнёс это тем голосом, которым всегда произносил «что ты начинаешь». Устало, с лёгким раздражением, как будто она придумывала проблему на ровном месте. За двенадцать лет брака она слышала этот голос, наверное, тысячу раз. Когда спрашивала, почему задержался. Когда находила чужой волос на пиджаке. Когда замечала, что он удалил переписку.
И каждый раз она верила. Или делала вид, что верила. Или просто уставала не верить.
Они познакомились в две тысячи четырнадцатом. Галине было двадцать шесть, Косте двадцать восемь. Он работал менеджером в строительной компании, она вела бухгалтерию в маленькой фирме по продаже окон. Встретились на дне рождения общего знакомого в кафе «Берёзка» на Комсомольской. Кафе давно закрылось. На его месте теперь шаурма и ремонт обуви.
Он подошёл к ней у барной стойки и спросил:
— Вы тоже считаете, что торт ужасный?
Торт был с масляным кремом, жёлто-розовый, из советского прошлого. Она засмеялась. У неё был густой, грудной смех, и Костя потом говорил, что влюбился именно в этот момент.
Через полгода они съехались. Через год поженились. Через два родилась Полина.
Было ли хорошо? Было нормально. Нормально: это когда не кричат, не бьют посуду, не уходят хлопнув дверью. Просто живут. Завтраки, работа, вечерний сериал, «спокойной ночи» через поцелуй в макушку. По субботам Костя ездил на рыбалку с Лёхой из соседнего подъезда. По воскресеньям Галина звонила маме.
А потом мама умерла. Два года назад, в марте. Рак поджелудочной, от диагноза до конца прошло одиннадцать недель. Галина похудела на восемь килограммов, перестала спать по ночам и начала разговаривать сама с собой, когда мыла посуду.
Костя терпел месяц. На втором сказал:
— Может, тебе к психологу?
Не обнял. Не сел рядом. Предложил специалиста, как предлагают вызвать сантехника.
Она не пошла к психологу. Пошла к Рите.
Рита жила одна в двушке на Строителей. Муж ушёл от неё пять лет назад, забрал машину и собаку, оставил долг за мебель и трещину в стене от хлопнувшей двери. Рита не жаловалась. Работала продавцом в «Магните», по вечерам вязала шарфы на продажу и раз в месяц ходила в караоке с подругой Светой.
Она была на четыре года младше Галины, но иногда казалось, что старше. В ней была какая-то сухая прочность, как в дереве, которое давно перестало расти, но и падать не собиралось.
После смерти мамы Галина стала приезжать к ней каждый четверг. Привозила еду, сидели на кухне, пили чай, молчали. Иногда разговаривали. Рита не утешала, не гладила по голове, не говорила «всё будет хорошо». Просто была рядом. И этого хватало.
Чайник щёлкнул. Рита налила кипяток в две кружки. В жёлтую с отколотым краем и в белую с котом. Белая была для гостей.
Галина обхватила кружку ладонями. Фаянс был горячий, почти обжигал, но она не отпускала. Нужно было что-то чувствовать руками, чтобы не чувствовать всё остальное.
— Рит, — сказала она. — Давно он тебе кран чинит?
Сестра села напротив. Посмотрела в чай.
— Галь.
— Давно?
— Это не то, что ты думаешь.
— Я пока ничего не думаю. Я спрашиваю.
Костя за спиной перестал стучать ключом. Стало тихо. Только капли и телевизор за стеной.
— Он заехал утром, — сказала Рита. — Позвонил, спросил, нужна ли помощь. Я сказала про кран.
— Ты могла позвонить мне.
— Ты на работе была.
— Я бы вызвала мастера.
— Зачем вызывать мастера, если Костя…
Она осеклась. Поняла, как это прозвучало. Или нет, не поняла. Просто почувствовала, что Галина смотрит на неё иначе. Тяжело, пристально, без моргания.
— Рит, — Галина поставила кружку на стол. Осторожно, двумя руками, точно по центру клеёнки с вишнями. — Сколько раз он сюда приезжал?
Молчание длилось четыре секунды. Галина считала.
— Три раза, — сказала Рита. — Может, четыре.
Четыре. За два месяца, пока она думала, что муж в командировках.
Она вышла в коридор. Костя шёл следом.
— Галь, подожди. Ну подожди.
— Я жду. Говори.
Он стоял перед ней, большой, сто восемьдесят три сантиметра, широкие плечи, руки в масле от крана, и выглядел так, как выглядят мужчины, которых застали: не виноватым, а раздражённым. Как будто проблема не в том, что он здесь, а в том, что она приехала.
— Я чиню кран. Что здесь такого.
— Ты сказал мне, что ты в Воронеже.
— Я был в Воронеже. Уехал раньше.
— И не позвонил. Не заехал домой. Поехал к моей сестре.
— Она попросила.
— Когда?
— Что «когда»?
— Когда она попросила, Костя? Сегодня утром? Или вчера вечером?
Он отвёл взгляд. Посмотрел на вешалку, на которой висела Ритина куртка. Джинсовая, с нашивкой на рукаве, купленная в секонде за триста рублей. Рита гордилась этой курткой, как подростки гордятся находками.
— Вчера.
Одно слово. Но в нём было всё.
Вчера вечером он позвонил не жене. Позвонил её сестре. Из гостиницы в Воронеже, в которой якобы была плохая сеть. Сеть была достаточно хорошая для звонка Рите.
Галина прислонилась к стене. Обои были в мелкий цветочек, бледно-розовые, с подтёками у потолка. Рита собиралась их переклеить третий год.
— Полотенце, — сказала Галина.
— Что?
— Когда ты открыл дверь, у тебя на плече было полотенце. Не гостевое. Кухонное. Зелёное, с подсолнухами.
Он не понял, к чему она.
— Человек, который приехал чинить кран час назад, не вытирается хозяйским кухонным полотенцем. Он моет руки и сушит их бумажным или стоит с мокрыми. А ты взял полотенце с крючка у плиты. Ритино. Привычным движением.
Костя открыл рот. Закрыл.
— Сколько раз ты здесь был на самом деле, Костя?
Он молчал. Жилка на виске билась.
Рита стояла в дверях кухни и слушала. Галина видела её боковым зрением: прижатые к бёдрам руки, опущенные плечи, взгляд в пол. Она не вмешивалась. Не защищала его и не оправдывалась. Стояла и ждала.
И в этом молчании Галина вдруг увидела кое-что.
Тапочки.
У двери в ванную стояли мужские тапочки. Коричневые, с рифлёной подошвой. Размер сорок четвёртый. Костин размер.
Она повернулась к Рите.
— Тапочки.
Рита подняла глаза. В них не было ни вызова, ни страха. Было что-то другое. Усталость. Как у человека, который долго нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.
— Да, — сказала Рита. — Его.
— Давно?
— С января.
Январь. Пять месяцев. Пять месяцев, пока Галина каждый четверг приезжала с виноградом и полусладким, сидела на этой кухне, пила чай из белой кружки с котом и рассказывала сестре, как Костя задерживается на работе, как мало времени они проводят вместе, как он стал каким-то далёким.
А Рита слушала. Кивала. Подливала чай.
Живот свело. Не тошнота, не боль. Просто мышцы сжались и не отпускали, как будто тело пыталось стать меньше.
Она вспомнила февраль. Приехала к Рите вечером, та была в хорошем настроении. Напевала что-то у плиты. Галина ещё удивилась: Рита редко пела. Спросила, что случилось. Рита сказала: «Ничего. Весна скоро». И улыбнулась.
Вспомнила март. Рита купила новое постельное бельё. Серое, с мелким узором. Дорогое для её зарплаты. Галина спросила: «На акции?» Рита кивнула: «Со скидкой».
Вспомнила апрель. Зашла в ванную помыть руки и заметила на полке мужской дезодорант. Чёрный баллончик, «Олд Спайс». Подумала: может, Ритин бывший забыл. Бывший ушёл пять лет назад. Она не задала вопрос.
Не задала, потому что не хотела знать? Или потому что ответ был слишком очевидным?
Все подсказки лежали на поверхности. Клеёнка с вишнями, новая, которую Рита не купила бы ради себя. Занавески на кухне, подшитые ровно, хотя Рита шить не умела. Полотенце с подсолнухами, которого раньше не было.
Кто-то обустраивал эту квартиру. Кто-то, кто бывал здесь достаточно часто, чтобы повесить крючок для полотенца и подшить занавески.
Костя сел на табуретку в коридоре и потёр лицо ладонями. Масло с пальцев оставило след на щеке. Он этого не заметил.
— Я не хотел, чтобы ты так узнала, — сказал он.
— А как?
— Я собирался поговорить.
— Когда?
— Скоро.
— Ты пять месяцев собирался поговорить.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах не было раскаяния. Было облегчение. И от этого стало хуже, чем от всего остального.
— Галь, мы с тобой давно… ну ты же сама чувствуешь.
— Что я чувствую?
— Что нет ничего. Что мы просто живём рядом. Как соседи.
Она хотела сказать: «Мы не соседи, мы семья, у нас дочь, у нас двенадцать лет». Но слова застряли где-то на полпути, потому что он был прав. Не полностью. Но в чём-то.
Последний раз они разговаривали по-настоящему, не о Полине, не о продуктах, не о том, кто заберёт из школы. Она не помнила, когда это было. Может, на Новый год. Может, раньше.
— И поэтому ты пошёл к моей сестре, — сказала она. Голос был ровный, но руки дрожали, и она спрятала их за спину.
— Я не «пошёл». Так получилось.
— Так получилось. Пять месяцев.
— Галь…
— Не «Галь».
Она сказала это резко, коротко, как отрезала. И он замолчал.
Рита по-прежнему стояла в дверях кухни. Не сдвинулась ни на шаг. Галина посмотрела на неё и увидела то, чего не замечала все эти месяцы.
Сестра изменилась. Не внешне. Хотя и внешне тоже: волосы были подстрижены ровнее, чем обычно, на ногтях остатки лака, телесного, аккуратного. Но главное было другое. Рита стояла иначе. Не как женщина, которая привыкла быть одна и не ждёт ничего хорошего. А как женщина, за спиной которой есть кто-то.
Этот кто-то был Костиным запахом, Костиными тапочками, Костиным полотенцем на крючке.
— Ты могла мне сказать, — произнесла Галина.
— Не могла.
— Почему?
— Потому что ты моя сестра.
И это было так просто и так чудовищно одновременно, что Галина на секунду перестала дышать. Ты моя сестра. Не «я боялась». Не «мне стыдно». А «ты моя сестра». Как будто именно это, родство, кровь, общая мать, делало предательство невозможным для слов, но не для поступков.
— Рит, — Галина сглотнула. Горло было сухим, хотя она только что пила горячий чай. — Ты каждый четверг. Каждый четверг я сидела на твоей кухне.
— Я знаю.
— И ты мне рассказывала, как у тебя всё хорошо. Как ты связала шарф. Как Света позвала в караоке.
— Я не врала. Я правда вязала шарф.
— Ты врала в главном.
Рита сжала губы. Тонкие, без помады, потрескавшиеся. Привычка облизывать их на ветру, с детства.
— Да, — сказала она. — Врала.
Галина зашла в ванную. Закрыла дверь. Села на край ванны.
Кафель был холодный, белый, с мелкими трещинами в углу. На полке стоял его дезодорант. Рядом бритвенный станок. Синий, «Жиллетт», трёхлезвийный. Дома у них такой же. Или нет. Дома четырёхлезвийный. Она покупала.
На крючке висело полотенце. Не зелёное с подсолнухами. Другое. Серое. Большое. Мужское.
Она посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Зеркало было маленькое, с пластиковой рамкой, запотевшее по краям. В нём поместилось только лицо. Бледное, без косметики, тёмные круги под глазами, которые она каждое утро замазывала консилером.
Тридцать восемь лет. Двенадцать лет брака. Дочь-четвероклассница. Ипотека, которую они платили ещё семь лет. Борщ в холодильнике, сваренный вчера на три дня.
И муж, который вытирает руки полотенцем её сестры.
Она не плакала. Глаза были сухие, и это пугало больше, чем если бы она рыдала. Слёзы означают, что больно. А когда сухо, когда ничего не выходит наружу, это означает что-то другое. Что внутри уже приняли решение раньше, чем голова успела подумать.
Она сидела на краю ванны и смотрела на бритвенный станок.
Три минуты. Может, пять.
А потом встала, открыла дверь и вышла.
Костя и Рита стояли в коридоре. Не рядом. Между ними было метра полтора. Но Галина видела: они стояли по одну сторону, а она по другую. Не физически. Иначе.
— Я заберу Полину из школы, — сказала Галина. — Как обычно. В три.
— Галь, давай поговорим нормально, — Костя шагнул к ней.
— Мы поговорим. Но не здесь.
Она надела ботинки. Застегнула молнию на левом, потом на правом. Взяла пакет с тумбочки. Виноград, сыр, вино. Всё, что она привезла сестре.
А потом поставила пакет обратно.
— Это тебе, — сказала она Рите.
И вышла.
На лестничной площадке пахло кошками и хлоркой. Лифт не работал, как всегда. Она пошла пешком. Пятый этаж, потом четвёртый, третий. На втором остановилась, потому что ноги стали ватными. Постояла, держась за перила. Перила были железные, ледяные даже в июне.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то вошёл, затопал по ступенькам. Женщина с коляской. Галина прижалась к стене, пропустила. Женщина улыбнулась. Молодая, лет двадцати пяти, розовые щёки, на коляске спал младенец в голубом конверте.
Галина вышла на улицу.
Июнь, семь вечера, солнце ещё высоко. Во дворе играли дети, кто-то жарил шашлык на балконе третьего этажа, дым шёл вниз и пах вишнёвыми углями. Нормальный вечер. Нормальный двор. Нормальная жизнь.
Она дошла до лавочки у подъезда и села. Достала телефон. Три пропущенных от Полины: «Мам, ты когда? Мам, я у Даши. Мам, купи сок».
Набрала ответ: «Скоро буду. Куплю».
Пальцы работали, а голова была пустая. Абсолютно. Как комната, из которой вынесли всю мебель.
Она думала, что первым позвонит Костя. Но первой позвонила Рита.
Телефон зазвонил, когда Галина стояла в очереди в «Пятёрочке» с соком и батоном. Имя на экране: «Рита». С сердечком. Она сама поставила это сердечко два года назад.
— Галь, — голос у Риты был хриплый. — Ты можешь не брать. Но я скажу.
— Говори.
— Я не буду оправдываться. Не буду говорить, что он первый начал, или что я была одинока, или что так вышло. Это всё правда, но это не оправдание.
Галина молчала. Женщина перед ней в очереди выкладывала на ленту кефир, хлеб и упаковку сосисок. Обычная женщина, лет пятидесяти, в синем пуховике не по сезону.
— Я виновата, — сказала Рита. — Перед тобой. И я это знаю.
— Знаешь. И пять месяцев молчала.
— Да.
— Ладно, Рит.
— Что «ладно»?
— Ладно, я услышала.
Она нажала «отбой». Кассирша посмотрела на неё с профессиональным равнодушием.
— Пакет нужен?
— Нет.
Взяла сок и батон, вышла на улицу.
Полина сидела на кухне и рисовала. Девять лет, тёмные волосы в хвостике, россыпь веснушек на носу, которые появлялись каждый май и исчезали к октябрю. Она рисовала дом. Жёлтый, с красной крышей, с дымом из трубы. В окне фигурка. Одна.
— Мам, а пап когда приедет?
— Скоро.
— Он обещал мне ролики.
— Помню.
Галина поставила сок на стол, отрезала хлеб, намазала маслом. Положила перед дочерью.
— Мам, ты нормально?
— Нормально, Поль.
Дочь посмотрела на неё. Внимательно, по-взрослому. У детей бывает такой взгляд: они видят то, чего не видят слова. Полина видела, что мать не нормально. Но не стала спрашивать. Взяла хлеб и откусила.
Галина села рядом. За окном начинало темнеть. Во дворе зажглись фонари, один из них мигал, как всегда, и тени от веток прыгали по стене кухни.
Она положила руку на стол. Ладонь вниз. Пальцы были раскрыты. Обручальное кольцо тускло блестело в свете лампы.
Двенадцать лет. Она купила это кольцо вместе с ним, в ювелирном на Ленинском, за двадцать минут до закрытия. Продавщица торопилась и плохо завернула коробочку. Костя смеялся.
Теперь не смешно.
Он пришёл в одиннадцать. Полина уже спала. Галина сидела в комнате на диване и не включала свет. Не специально. Просто не встала включить.
Дверь открылась. Шаги в коридоре. Шуршание куртки.
— Галь?
— Здесь.
Он зашёл в комнату. Остановился у порога. Темно, только свет от фонаря через окно.
— Может, включим свет?
— Нет.
Он сел в кресло напротив. Она слышала, как он дышит. Тяжело, с присвистом. У Кости это бывало после долгой ходьбы. Значит, шёл пешком. От Риты до их дома сорок минут пешком. Или он гулял. Думал, что сказать.
— Я не планировал это, — начал он.
— Никто не планирует.
— Мы с Ритой… я приехал ей помочь с батареей в феврале. Она позвонила, сказала, что топят плохо. Я заехал после работы. Посидели. Поговорили. Она смешная, оказывается. Я не знал.
Галина слушала. Каждое слово входило как иголка, не глубоко, но точно. «Она смешная». За двенадцать лет он ни разу не сказал ей: «Ты смешная». Умная. Надёжная. Хорошая мать. Но не смешная.
— Одно потянуло за другое, — продолжал он. — Я не собирался. Честное слово.
— Ты произносишь «честное слово». Сейчас.
— Галь, ну не язви.
— Я не язвлю. Я констатирую.
Он замолчал. Потёр колени. В темноте это выглядело так, будто он мнёт глину.
— Ты хочешь уйти? — спросила она.
— Я не знаю.
— Не знаешь или не хочешь говорить?
— Не знаю, Галь. Правда.
Она откинулась на спинку дивана. Потолок был белый, с трещиной в углу. Эту трещину они обнаружили, когда въехали. Костя сказал: «Замажу на выходных». Прошло десять лет.
— У нас Полина, — сказала она.
— Я знаю.
— У нас ипотека.
— Знаю.
— У нас жизнь, Костя. Не идеальная, но жизнь. И ты решил, что Рита смешная.
Он не ответил. Тишина была плотная, вязкая, как воздух перед грозой.
Она не спала до четырёх. Лежала на своей стороне кровати. Он лежал на своей. Между ними было расстояние в полтора матраса и двенадцать лет.
Она думала не о нём. Она думала о Рите.
О том, как Рита слушала её жалобы на Костю. Кивала, подливала чай, говорила «мужики все такие». И знала. Каждый четверг знала.
О том, как мама умерла и Рита плакала на похоронах у неё на плече. И Костя стоял рядом, и Галина подумала тогда: «Хорошо, что мы втроём». Не зная, что «втроём» уже имело другой смысл.
Нет. Стоп. В январе мамы уже не было. Мама умерла в марте, двадцать четвёртого года. А Рита и Костя с января двадцать шестого. Два года разницы. Не совпадает.
Но Рита слушала. Всегда слушала. С тех пор как мама умерла, Рита была единственным человеком, с которым Галина могла молчать и не чувствовать себя одинокой.
И этот человек.
Она повернулась на бок. За окном чуть светлело. Птицы начинали. Июнь, белые ночи, четыре часа, а уже не темно.
Костя спал. Или делал вид. Дыхание было слишком ровным.
Утром всё было как обычно. Завтрак, Полина в школу, Костя на работу. Он поцеловал дочь в макушку у двери. Посмотрел на Галину. Она отвернулась к плите.
Когда они ушли, она села за стол и взяла телефон.
Открыла переписку с Ритой. Прокрутила вверх. Январь, февраль, март, апрель, май. Обычные сообщения. «Привет, заеду в четверг». «Купить хлеб?» «Рит, у тебя есть рецепт тех котлет?» «Хорошо, до завтра». Смайлики, сердечки.
Ни одного намёка. Ни одной паузы, ни одного странного ответа, ни одной фальшивой ноты. Рита переписывалась с ней так, как переписывалась всегда. Как сестра.
Галина закрыла телефон. Положила на стол экраном вниз.
В раковине стояла тарелка. Костина. Яичница, которую он не доел. Желток растёкся и засох по краям, оранжевый с белой каёмкой.
Она встала. Взяла тарелку. Помыла. Поставила в сушилку.
А потом достала из шкафа под мойкой мусорный пакет и начала собирать Костины вещи. Не из злости. Не из мести. Просто руки знали, что делать, раньше, чем голова решила.
Его кружку из сушилки. Старую футболку, которой он протирал обувь. Журнал про рыбалку с тумбочки в коридоре. Зарядку, которая висела в розетке у дивана. Пульт от его гаража, закатившийся за хлебницу.
Мелочи. Двенадцать лет в мелочах.
Пакет заполнился быстро. Она завязала его и поставила у двери. Рядом с ботинками.
Позвонила мамина подруга, тётя Люда. Восемьдесят лет, голос бодрый, звонит каждое воскресенье.
— Галочка, как дела?
— Нормально, тёть Люд.
— А Костя?
— На работе.
— А Риточка?
— Хорошо.
— Ну и слава богу. Вы друг у друга есть, это главное. Мама бы радовалась.
Галина стояла у окна и смотрела на двор. Лавочка у подъезда, на которой вчера сидела. Качели, на которых Полина давно не качается. Тополь с облетевшим пухом.
— Тёть Люд, — сказала она. — Можно вопрос.
— Конечно.
— Мама когда-нибудь… мама жалела, что не ушла от папы?
Тишина. Долгая, с шуршанием, как будто тётя Люда переложила трубку из одной руки в другую.
— Галочка, зачем тебе?
— Просто спрашиваю.
— Мама твоя. Она не жалела. Она жалела, что не ушла раньше.
Галина закрыла глаза. Тополь шумел за окном, и этот шум был похож на шёпот. Мама умерла, так и не уйдя. Жалела, что не ушла раньше, но не ушла.
— Спасибо, тёть Люд.
— Галочка, у тебя точно всё хорошо?
— Точно.
Она положила трубку. Посмотрела на пакет у двери.
А потом позвонила Рите.
— Не отвечай ничего, — сказала Галина, когда Рита взяла трубку. — Просто слушай.
Молчание. Шум воды на заднем плане: Рита мыла посуду или просто стояла у крана.
— Ты моя сестра. Единственная. И я не могу это отменить. Не кровь, не маму, не детство, не всё, что было. Ты моя сестра, и это навсегда.
Вода на том конце перестала шуметь.
— Но то, что ты сделала. То, что вы оба сделали. Я не могу это простить. Не сейчас. Может, потом. Может, через год. Может, никогда. Я не знаю.
Галина говорила ровным голосом. Не кричала, не плакала. Голос был как линейка: прямой и жёсткий.
— Я не буду приезжать по четвергам. Мне нужно время. Сколько, не знаю. Не спрашивай.
— Галь…
— Я сказала: не отвечай.
Она нажала «отбой».
Ладони были мокрыми. Она вытерла их о джинсы. Село обратно за стол.
На столе лежал рисунок Полины. Жёлтый дом, красная крыша, дым из трубы. В окне одна фигурка. Полина нарисовала одну.
Галина долго смотрела на рисунок.
Костя вернулся в семь. Увидел пакет у двери.
— Что это?
— Твоё.
— Галь…
— Я не выгоняю тебя. Полина не должна видеть скандал. Мы сядем и поговорим как взрослые, когда она ляжет.
— Хорошо.
Он снял ботинки. Посмотрел на пакет. Потом на неё.
— Ты собрала мои вещи.
— Часть. Остальное потом.
Он кивнул. Медленно, как человек, который понял, что разговор не о вещах.
Вечером они сидели на кухне. Полина спала. Галина поставила на стол две кружки. Свою, с надписью «Лучшая мама», подарок Полины на Восьмое марта. И гостевую. Белую, безликую.
— Мне нужно знать одно, — сказала она. — Ты её любишь?
Он смотрел в свою кружку. Чай остывал.
— Не знаю.
— Это не ответ.
— Это правда, Галь. Мне хорошо с ней. Легко. Она не требует. Не ждёт. Не проверяет.
— Я тебя проверяла?
— Ты… ты всегда ждала. Чего-то. Чего-то большего. А я не мог дать.
Его голос был тихий. Не жалобный, а просто тихий, как звук, который доносится через стену.
— Я не герой, Галь. Я обычный мужик. Я устаю, прихожу домой, хочу, чтобы было просто. А у нас всегда сложно.
— У нас мама умерла. Конечно, сложно.
— Я не про маму. Я про нас. Мы ещё до мамы были как два рельса. Рядом, но не вместе.
Она хотела возразить. Открыла рот. Закрыла. Потому что он опять был прав. Не во всём. Но в чём-то.
— Два рельса, — повторила она. — Красиво сказал. Для человека, который тайком жил у моей сестры.
Он вздрогнул. Не от слов. От тона.
Она не выгнала его в тот вечер. И в следующий тоже. Он спал на диване, она в спальне. Полина ничего не замечала. Или замечала, но молчала.
Через неделю Галина сидела в маршрутке и ехала с работы. За окном плыл июньский город: тополиный пух, люди в шортах, мороженщик на углу. Обычный вечер. Маршрутка тряслась на ухабах, и женщина рядом придерживала сумку на коленях.
Телефон пискнул. Сообщение от Риты: «Прости».
Одно слово.
Галина смотрела на него долго. Пока маршрутка не доехала до её остановки.
Не ответила.
Вышла. Пошла через двор. Мимо лавочки, мимо качелей, мимо тополя. Поднялась на третий этаж. Открыла дверь ключом.
В квартире пахло пригоревшей кашей. Полина стояла у плиты и виновато смотрела на кастрюлю.
— Мам, я хотела сама.
— Вижу.
Галина сняла ботинки, подошла к дочери, обняла. Просто обняла, без слов. Полина прижалась. Маленькая, тёплая, пахнущая карандашами и подгоревшим молоком.
— Мам, а мы нормальная семья?
Вопрос ударил неожиданно. Как камень в окно.
— Мы семья, — сказала Галина. — Это главное.
Она сказала это и не знала, верит ли сама. Но дочь кивнула и вернулась к кастрюле. И этого пока хватало.
Месяц прошёл. Костя увёз вещи. Не все, но достаточно: одежду, инструменты, рыболовные снасти, пакет с документами. Оставил ключ на тумбочке у зеркала. На том самом месте, где стоял пакет с виноградом.
Галина не спросила, куда он поехал. Знала.
Полина спросила:
— Пап уехал?
— Да.
— Надолго?
— Не знаю, Поль.
— Ладно.
Она вернулась к рисунку. Жёлтый дом. Красная крыша. Теперь в окне было две фигурки. Не три. Две.
Галина стояла за её спиной и смотрела.
На кухне капал кран. Тот самый, который она просила Костю починить ещё в апреле. Он всё собирался. Как с трещиной на потолке. Как с разговором. Как с честностью.
Она подошла к раковине. Открыла шкафчик под мойкой. Достала разводной ключ, который Костя забыл. Или оставил. Подкрутила вентиль.
Кран перестал капать.
Тишина.
Она вытерла руки. Не полотенцем. Просто вытерла о джинсы, как делала всегда.
На подоконнике стоял горшок с засохшим кактусом. Костя привёз его из какой-то командировки, давно, может, лет шесть назад. Кактус тогда цвёл. Маленький розовый цветок, нелепый и трогательный. Потом перестал. Она всё равно поливала. По привычке.
Сегодня она вылила воду из поддона и переставила горшок на балкон. Не выбросила. Просто убрала туда, где не видно.
За окном стемнело. Июньские сумерки, сиреневые, густые. Фонарь во дворе мигал. Качели скрипели на ветру, хотя на них никто не сидел.
Галина выключила свет на кухне. Потом включила. Потом выключила снова.
Постояла в темноте.
И пошла укладывать дочь спать.
— Хватит учить меня жить — вы мне никто! К завтрашнему утру чтобы вас не было, — не выдержала я