Свекровь потребовала продать бабушкину квартиру ради ремонта в их доме. Лена молчала. А потом сделала то, чего никто не ожидал.
Лена нашла записку случайно. Искала квитанцию за воду в стопке бумаг на холодильнике, а вытянула тетрадный лист, исписанный крупным почерком свекрови. «Костя, поговори с ней серьёзно. Квартира простаивает. Это глупо».
Она перечитала дважды. Поставила лист обратно, точно туда, где лежал. Руки были сухие, но она всё равно вытерла их о джинсы.
На плите закипал чайник, и носик свистел тонко, почти жалобно. Лена сняла его, налила воду в кружку с отколотым краем и села за стол. Чай был слишком горячий. Она не стала ждать, пока остынет.
Бабушкина квартира стояла на улице Ткацкой, на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки. Тридцать один метр. Одна комната, кухня с окном на тополь, совмещённый санузел. Лена получила её по завещанию полтора года назад, когда бабушка Зоя умерла в восемьдесят три.
Квартиру она не сдавала. Не продавала. Приезжала раз в две недели, протирала пыль, поливала герань на подоконнике, которая отказывалась засыхать. Сидела на бабушкиной кровати, застеленной тем же покрывалом, клетчатым, зелёно-коричневым, с протёртым углом.
Пахло там старыми книгами и чем-то сладковатым. Может, вареньем, которое бабушка варила каждый август. Банки давно кончились, а запах остался. Въелся в стены, в обои с мелкими розочками, в деревянные рамы.
Лена садилась, клала руки на колени и дышала. Просто дышала.
Костя знал про эти поездки. Не спрашивал зачем. Первые месяцы после похорон кивал: конечно, езжай. А потом перестал кивать. Просто молчал, когда она брала ключи.
Свекровь Галина Петровна жила в частном доме на окраине города, в посёлке Кленовый. Дом был большой: четыре комнаты, веранда, участок двенадцать соток. Строили его ещё в девяностые, когда был жив свёкор, и с тех пор ремонт делали только точечно: тут подкрасить, там заменить кран.
Теперь дом требовал серьёзных вложений. Крыша протекала в двух местах, трубы гудели по ночам, а в ванной отваливалась плитка. Галина Петровна подсчитала и объявила: нужен миллион двести. Минимум.
У неё самой была пенсия двадцать четыре тысячи и огород. У Кости, инженера на заводе, зарплата семьдесят. У Лены, логопеда в детской поликлинике, сорок восемь. Их дочке Варе было шесть, и через год ей в школу.
— Мам, ну где мы возьмём такие деньги, — сказал Костя по телефону в среду вечером.
Лена слышала из коридора. Не подслушивала. Стены в их двушке были как бумага.
— А квартира Елениной бабушки? Стоит пустая, никому не нужна. Продайте, и на всё хватит.
Костя молчал. Лена слышала, как он дышит. И как молчит.
— Я поговорю, — сказал он наконец.
— Поговори. Серьёзно поговори. Не как в прошлый раз.
Он положил трубку. Вышел в коридор. Лена стояла с полотенцем в руках, мокрым, скрученным, будто собиралась его выжимать бесконечно.
— Ты слышала?
— Стены тонкие.
Он потёр переносицу. Это он делал всегда, когда не знал, что сказать. Переносица у него была широкая, чуть сплюснутая, как у боксёра, хотя Костя никогда не дрался.
— Она не отстанет.
— Я знаю.
— Может, обсудим?
Лена повесила полотенце на крючок. Ровно. Расправила края.
— Обсудим что? Продажу бабушкиной квартиры?
— Ну, просто подумаем. Вместе.
— Я подумала. Нет.
Она ушла в комнату. Варя спала, раскинув руки, одеяло сбилось к ногам. Лена поправила его и легла рядом, хотя обычно спала с Костей. В ту ночь ей нужна была Варина рука, горячая и мягкая, пахнущая детским кремом.
Галина Петровна приехала в субботу без предупреждения. Позвонила из-за двери:
— Открывайте, я с пирогами.
Пирог был капустный, тяжёлый, в фольге. Она поставила его на стол, сняла куртку, прошла в кухню так, будто это была её квартира.
Лена варила Варе кашу. Овсянка булькала в кастрюле, и хлопья налипли на стенки.
— Доброе утро, Галина Петровна.
— Здравствуй, Лена. Костя где?
— В магазин вышел.
Свекровь села за стол. Руки положила перед собой, одна на другую. Пальцы у неё были длинные, сухие, с выступающими венами. Кольцо обручальное она не снимала, хотя свёкор умер семь лет назад.
— Я с тобой хочу поговорить. Без Кости.
Лена помешала кашу. Ложка скребла дно.
— Говорите.
— Лена, я старая женщина. Мне шестьдесят два. Дом разваливается. Зимой в ванной лопнет труба, и я буду сидеть без воды. Тебе это надо?
— Мне не надо.
— Тогда давай решим вопрос.
— Какой вопрос?
Галина Петровна посмотрела на неё прямо. Глаза карие, глубокие, с жёлтыми точками у зрачка. Взгляд не злой. Уверенный.
— Квартира стоит пустая. Ты туда ездишь, пыль вытираешь. Это не жизнь, Лена. Это музей.
— Это моя квартира.
— Я не говорю, что не твоя. Я говорю, что она не работает. А деньги от неё могли бы.
Лена выключила плиту. Каша перестала булькать, и стало тихо. Слышно было, как за стеной у соседей работает телевизор. Кто-то кого-то любил, кто-то кого-то предавал.
— Галина Петровна, бабушка оставила квартиру мне. Не семье. Не Косте. Мне.
— А ты что, не семья?
Этот вопрос повис в кухне, как пар от каши. Лена открыла окно. Февральский воздух хлынул внутрь, холодный, с привкусом бензина и мокрого снега.
— Я семья. Но квартира моя.
Свекровь поджала губы. Тонкие, без помады. Она никогда не красилась, считала это глупостью.
— Ладно. Пусть Костя с тобой поговорит.
— Костя уже пытался.
— Значит, плохо пытался.
Костя вернулся с молоком и хлебом. Увидел мать, снял ботинки, стоя в дверях, и посмотрел на Лену. Она мыла посуду. Спина ровная, плечи опущены, вода бежит из крана слишком сильно.
Он знал эту спину. Эти плечи. Когда Лена так стояла, лучше было подождать.
— Мам, чего приехала?
— В гости. Пирог привезла.
— А чего Лена молчит?
— Я не молчу, — сказала Лена, не оборачиваясь. Губка скрипела по тарелке. Тарелка была давно чистая.
Варя прибежала из комнаты, повисла на бабушке. Галина Петровна улыбнулась впервые за утро. Обняла внучку, поцеловала в макушку. Варя пахла сладким, молочным, живым.
— Бабуля, а ты мне куклу привезла?
— Привезу в следующий раз.
— Ты всегда так говоришь.
— А я всегда привожу. Просто не сразу.
Лена закрыла кран. Вытерла руки. Посмотрела на дочку с бабушкой. Что-то внутри дрогнуло, но не от умиления. От страха. Потому что она видела, как Галина Петровна действует. Через любовь, через внучку, через «мы же семья».
Вечером, когда свекровь уехала, а Варя уснула, Костя сел рядом на диван. Телевизор работал без звука. На экране кто-то бежал по мосту.
— Лен.
— М.
— Может, и правда подумать?
— О чём?
— О квартире.
Она посмотрела на него. Лицо круглое, бородка рыжеватая, глаза серые, усталые. Ему тридцать пять, а выглядел на сорок. Работа, кредит за машину, мать, которая звонит каждый день.
— Костя, ты серьёзно?
— Ну а что? Стоит пустая. Денег мы не зарабатываем.
— Мы зарабатываем. Не много, но нам хватает.
— А маме не хватает. Ей крышу надо.
— Это её дом. Её крыша.
— Она моя мать.
— А бабушка была моя бабушка.
Он замолчал. На экране человек перестал бежать и стоял, глядя вниз с моста. Лена взяла пульт и выключила телевизор. Темнота навалилась разом, и только свет фонаря из окна рисовал полосу на полу.
— Лен, я не заставляю. Я прошу подумать.
— Я думала. Каждый день последние две недели думала. С тех пор как нашла записку твоей мамы на холодильнике.
Он вздрогнул. Не сильно, но она заметила. Плечо дёрнулось, как от укола.
— Какую записку?
— «Костя, поговори с ней серьёзно. Квартира простаивает. Это глупо».
Тишина. Фонарь за окном мигнул и погас. Потом зажёгся снова.
— Я не прятал. Она оставила, когда приходила на прошлой неделе.
— Я знаю. Ты мог выбросить. Но ты оставил.
— Забыл.
— Нет, Кость. Не забыл.
На следующей неделе Лена поехала на Ткацкую. Открыла дверь, вошла. Пахло книгами и чем-то сладковатым, как всегда. Герань выпустила новый бутон, бледно-розовый, с прозрачными прожилками на лепестках.
Она прошла по комнате. Тронула покрывало. Присела на кровать. Пружины скрипнули, знакомо и тихо, как будто бабушка вздохнула во сне.
На полке стояли фотографии. Дед в форме, бабушка молодая, с косой, Лена маленькая на руках у бабушки, с мороженым, которое текло на платье. Она помнила это мороженое. Клубничное. И помнила, как бабушка сказала: «Ничего, отстираем. Ешь».
Лена взяла со стола блокнот. Обычный, в клетку, с синей обложкой. Бабушка вела в нём записи. Не дневник. Просто записи. «Оплатить свет. Позвонить Лене. Купить нитки. Посадить укроп».
На последней странице, заполненной за неделю до смерти, стояло: «Квартиру Лене. Только Лене. Она поймёт».
Лена закрыла блокнот. Положила обратно. Встала, подошла к окну. Тополь за стеклом стоял голый, февральский, с чёрными ветками, похожими на трещины в небе.
Она поймёт.
А они нет.
Галина Петровна позвонила в четверг. Не Косте. Лене. Напрямую.
— Лена, у меня к тебе деловой разговор.
— Слушаю.
— Я узнала цены. Квартиры в том районе уходят за три с половиной, если с ремонтом. Без ремонта, три. Нам хватит на крышу и трубы, ещё останется на кухню.
— Нам?
— Семье. Нам. Всем.
Лена стояла в коридоре поликлиники. Рядом бегал чей-то ребёнок, стуча ботинками по кафелю. Запах хлорки и мокрых курток.
— Галина Петровна, я не буду продавать квартиру.
— Ты упрямишься из принципа.
— Нет. Не из принципа.
— А из чего?
— Из любви.
Пауза. Ребёнок перестал бегать. Где-то хлопнула дверь.
— Любовь, Лена, это когда ты не сидишь на пустой квартире, а помогаешь семье.
— Это ваше определение. У меня другое.
— Какое?
— Квартира стоит, и бабушка в ней. Не мёртвая. Живая. Пока стены стоят, запах держится, герань цветёт. Я туда приезжаю и дышу. И это единственное место, где мне никто ничего не должен и я никому ничего не должна.
Свекровь молчала. Долго. Лена слышала её дыхание, чуть хриплое, с присвистом. У неё была астма. Лёгкая, но в стрессе усиливалась.
— Ты эгоистка, Лена.
— Может быть.
— Костя тебя не поддержит вечно.
— Это мы разберёмся.
— Уже разбираетесь. Он мне вчера звонил. Говорит: мама, я не знаю, что делать.
Вот оно. Лена прислонилась к стене. Кафель был холодный, даже через свитер чувствовалось.
Костя звонил матери. Жаловался. Или советовался. Или просил разрешения согласиться с женой. А может, наоборот.
— Спасибо, что сказали, Галина Петровна. Мне пора на приём.
Она нажала отбой и стояла ещё минуту, глядя на телефон. Экран погас. Своё отражение в чёрном стекле она не узнала.
Вечером она пришла домой раньше обычного. Варя рисовала за столом. Костя жарил картошку. Запах масла и лука, шкворчание сковородки, радио на подоконнике бормотало что-то про погоду.
— Привет, — сказал он, не оборачиваясь.
— Привет.
Она разулась, повесила куртку, подошла к Варе. Дочка рисовала дом. Большой, с жёлтой крышей и красной дверью. Рядом стоял человечек с длинными волосами.
— Это кто?
— Это ты, мама.
— А папа где?
— Папа внутри. Он картошку жарит.
Лена улыбнулась. Сжала губы, чтобы не заплакать. Ни одна мышца на лице не дрогнула, но внутри всё сдвинулось, как мебель при переезде.
Она села напротив Кости. Он выключил плиту, сел тоже. Картошка дымилась в сковородке.
— Кость, твоя мама мне сегодня позвонила.
— Знаю. Она предупредила.
— Она сказала, что ты ей звонил. Говорил, что не знаешь, что делать.
Он потёр переносицу. Опять.
— Лен, я действительно не знаю.
— Чего ты не знаешь? Что квартира моя? Что бабушка оставила её мне?
— Я знаю, что твоя. Но мама просит. И она не просто так. Дом реально разваливается.
— А моя память тоже реально разваливается, Кость. Без этой квартиры я не знаю, куда поехать, когда мне плохо. К кому прийти. Где посидеть и подышать. У меня нет родителей. Бабушка была единственная.
Он поднял глаза. Серые, мокрые. Не от слёз. От усталости.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Потому что у тебя есть мать. Живая. Которая звонит каждый день, привозит пироги, лезет в нашу жизнь. У тебя есть куда позвонить. А у меня есть квартира на Ткацкой с геранью и запахом варенья.
Варя перестала рисовать и смотрела на них. Карандаш жёлтый зажат в кулачке.
— Мама, не плачь.
— Я не плачу, зайка.
Она не плакала. Просто голос сел. И руки лежали на столе, сцепленные, с побелевшими костяшками.
Ночью Лена не спала. Лежала и смотрела в потолок, на трещину, которая шла от люстры к углу, как русло высохшей реки. Костя спал рядом, повернувшись спиной. Дышал ровно, глубоко. Она его любила. Но сейчас ей хотелось, чтобы он проснулся и сказал: я выберу тебя. Не маму, не ремонт, не крышу. Тебя.
Он не проснулся.
В три часа она встала, прошла на кухню, налила воды. Пила стоя, у раковины, маленькими глотками. Вода была ледяная, и зубы заныли.
Она думала о бабушке. О том, как бабушка Зоя жила одна последние двенадцать лет, после смерти деда. Как не жаловалась. Как варила варенье на всех, хотя ела его только Лена. Как говорила: «Не бойся быть одна. Одна, это когда ты с собой. Это не страшно. Страшно, когда ты с кем-то, а себя потеряла».
Лена поставила стакан на край раковины. Вода ещё блестела на стенках.
Она знала, что делать.
В субботу утром Лена сказала Косте:
— Я еду на Ткацкую. С Варей.
— Зачем?
— Покажу ей бабушкину квартиру.
Он не спросил больше ничего. Кивнул, налил себе кофе. На столе лежала записка свекрови, уже другая: «Костя, если она не согласится, пусть хотя бы сдаёт. Деньги с аренды нам тоже помогут». Лена видела записку. Он видел, что она видела.
Никто не сказал ни слова.
В автобусе Варя прижималась лбом к стеклу и считала машины. Красная, синяя, белая, опять красная. За окном мелькал город, серый, февральский, с лужами и грязным снегом на обочинах.
— Мам, а бабушка Зоя красивая была?
— Очень.
— Красивее тебя?
— Намного.
— А чего она умерла?
— Состарилась.
— А ты не состаришься?
Лена погладила дочку по голове. Волосы тонкие, электризованные от шапки.
— Все стареют, Варюш. Но это не сразу.
На Ткацкой они поднялись на четвёртый этаж. Лифта не было. Ступеньки бетонные, с потёртыми резиновыми накладками. Пахло подъездом: кошки, борщ, чей-то табак.
Лена открыла дверь. Варя вошла первой и замерла.
— Мам, тут пахнет как у бабушки Гали. Только по-другому.
— По-другому. Это запах бабушки Зои.
Варя прошлась по комнате. Потрогала покрывало. Заглянула в кухню. Увидела герань.
— Ого, цветок! Он живой?
— Живой.
— А кто его поливает?
— Я.
— А зачем?
— Потому что бабушка его любила.
Варя задумалась. Подошла к подоконнику, встала на цыпочки, понюхала бутон.
— Он пахнет зелёным.
— Да. Зелёным.
Лена достала из сумки пакет. В нём была рамка для фотографий, новая, деревянная. Она вставила в неё снимок: бабушка, дед и маленькая Лена с мороженым.
— Это кто?
— Это я. Маленькая. А это бабушка Зоя и дедушка Витя.
— А мороженое какое?
— Клубничное.
— Вкусное?
— Самое вкусное в моей жизни.
Она поставила рамку на полку. Рядом с блокнотом в синей обложке. Варя смотрела, как мама расправляет покрывало, протирает стол, проверяет кран на кухне. Вода потекла рыжеватая, потом прозрачная.
— Мам, мы тут будем жить?
— Нет, зайка. Мы тут будем бывать.
В понедельник Лена пришла на работу и в обеденный перерыв позвонила риелтору. Не тому, которого рекомендовала свекровь. Другому.
— Я хочу оформить квартиру так, чтобы её нельзя было продать без моего согласия. Ни при каких обстоятельствах.
— Квартира ваша?
— Моя. По завещанию. Оформлена на меня.
— Тогда она и так не может быть продана без вашего согласия.
— Я знаю. Но я хочу подстраховаться.
Риелтор объяснил. Она выслушала, записала, поблагодарила. Положила трубку и выдохнула так, будто не дышала неделю.
А потом набрала Костю.
— Кость, вечером поговорим.
— О чём?
— О нас. О квартире. Обо всём.
— Лен, ты меня пугаешь.
— Не бойся. Я просто хочу сказать тебе кое-что, чего раньше не говорила.
Он молчал три секунды. Она считала.
— Ладно. Вечером.
Вечером Варя была у подруги на дне рождения. Квартира пустая, тихая. Костя сидел на кухне, вертел в руках ложку. Лена села напротив.
— Кость, я не продам квартиру.
— Я знаю.
— Подожди. Дослушай. Я не продам и не сдам. Но я хочу, чтобы ты понял почему.
Он положил ложку. Посмотрел на неё.
— Мои родители умерли, когда мне было девятнадцать. Оба. С разницей в полгода. Папа в январе, мама в июне. Мне было девятнадцать лет, и у меня не осталось никого, кроме бабушки Зои.
Она говорила ровно. Голос не дрожал. Но пальцы сжимали край стола так, что ногти побелели.
— Бабушка забрала меня к себе. На Ткацкую. Я спала на этой кровати с клетчатым покрывалом. Ела её суп, её кашу, её варенье. Она ходила со мной в поликлинику, когда я не могла встать от тоски. Она сидела рядом и молчала. Не утешала. Не говорила, что всё будет хорошо. Просто сидела.
— Лен…
— Подожди. Когда мне стало лучше, когда я закончила институт, нашла работу, встретила тебя, бабушка сказала: «Квартиру я оставлю тебе. Не продавай. Тебе будет куда вернуться». Я тогда не поняла. Зачем мне возвращаться? У меня ты, у меня жизнь.
Она замолчала. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и ушёл.
— А потом я поняла. Она имела в виду не стены. Она имела в виду место, где тебя любят безусловно. Где не надо быть хорошей женой, хорошей матерью, хорошей невесткой. Где ты просто Лена. Девочка с мороженым.
Костя смотрел на неё и не моргал. Ложка лежала на столе, и свет лампы отражался в ней, дрожащий.
— Я не знал про родителей. Ну, знал, но не так. Ты никогда не рассказывала так.
— Потому что не нужно было. А сейчас нужно. Потому что твоя мать просит меня продать единственное место, где я чувствую, что мне можно быть слабой. И ты молчишь.
Он опустил голову. Шея покраснела. Он так краснел, когда чувствовал стыд. Не лицо, а шея. От ключиц до ушей.
— Я не молчал. Я просто не знал, как сказать маме нет.
— Скажи. Один раз. Чётко. Без «давай подумаем», без «может быть». Просто: нет, мама. Квартира Лены. Точка.
Он поднял голову.
— А если она обидится?
— Обидится. И переживёт. Как взрослый человек.
— Она моя мать, Лен.
— А я твоя жена. И у нас дочь, которая сегодня впервые нюхала бабушкину герань и спрашивала, какое было мороженое.
Что-то в его лице изменилось. Не выражение, не положение бровей. Что-то глубже. Как если бы внутри переключился невидимый рубильник.
— Клубничное?
— Клубничное.
Он кивнул. Потёр переносицу. И достал телефон.
Лена вышла из кухни. Не потому что не хотела слышать. Потому что это был его разговор. Его мать, его слова, его выбор.
Она стояла в коридоре и слышала через стену:
— Мам, я звоню сказать тебе одну вещь. Квартира Лены. Мы её не продадим и не сдадим. Это не обсуждается.
Пауза. Долгая.
— Кость, ты что, под каблуком?
— Нет, мам. Я просто наконец понял, о чём речь.
— О чём же?
— О том, что у каждого человека должно быть место, куда можно прийти и побыть собой. У тебя это твой дом. У Лены, эта квартира.
— Но мой дом разваливается!
— Я помогу с ремонтом. Мы возьмём кредит. Или найдём бригаду подешевле. Или я сам что-то сделаю. Но квартиру мы не тронем.
Снова пауза. Лена прижалась спиной к стене. Обои шершавые, с мелким рисунком. Она чувствовала каждый бугорок.
— Ты мне потом это припомнишь, — сказала свекровь.
— Нет, мам. Не припомню.
Он положил трубку. Вышел в коридор. Лена стояла, скрестив руки, и смотрела на него. Глаза сухие, но что-то в них блестело.
— Спасибо.
— Не за что. Надо было раньше.
— Надо было.
Он обнял её. Не нежно, не крепко. Просто положил руки на плечи, и она уткнулась лбом ему в грудь. Рубашка пахла жареной картошкой и немного потом. И это был самый правильный запах в мире.
Галина Петровна не звонила неделю. Потом позвонила Косте и сказала:
— Приезжай в субботу. Крышу посмотришь. И котлеты поешь.
Про квартиру не упомянула. Ни словом.
Лена приехала тоже. С Варей и с пирогом. Яблочным. Свекровь посмотрела на пирог, потом на Лену. Ничего не сказала. Взяла и поставила на стол.
За обедом Варя рассказывала про бабушкину квартиру:
— Баб Галь, а я была у другой бабушки! У бабушки Зои! Там цветок есть, живой, и пахнет зелёным!
Галина Петровна посмотрела на Лену. Взгляд долгий, тяжёлый. Но не злой. Скорее усталый.
— Зелёным, значит.
— Ага! И мама говорит, что бабушка Зоя его любила.
— Мама правильно говорит.
Лена чуть не выронила вилку. Пальцы разжались сами, но она успела перехватить. Металл холодный, скользкий.
Она не ожидала этих слов. Не от свекрови. Не так.
Галина Петровна резала хлеб. Тонко, ровно. Нож шёл легко, и корка хрустела.
— Я тоже варенье варю, — сказала она, ни к кому не обращаясь. И Лена вдруг увидела: старая женщина в бордовой кофте, с сухими длинными пальцами, с обручальным кольцом мужа, которого нет уже семь лет. Которая тоже держится за стены, за крышу, за дом, потому что пока дом стоит, он тоже живой.
Что-то сдвинулось. Не в разговоре. Глубже.
— Галина Петровна, давайте я в следующие выходные приеду с Варей. Посмотрим крышу вместе. Может, сначала самое срочное залатаем.
Свекровь подняла глаза.
— Приезжай.
Одно слово. Но сказано было иначе. Не как приказ. Не как уступка. Как приглашение.
В воскресенье вечером Лена поехала на Ткацкую. Одна. Варя осталась с Костей. Он не спросил зачем. Просто сказал:
— Передавай привет герани.
Она улыбнулась. Первый раз за месяц улыбнулась так, что скулы заболели.
На четвёртом этаже открыла дверь. Вошла. Запах книг, варенья, чего-то ещё, чему нет названия. Сняла ботинки, прошла в комнату, села на кровать. Пружины скрипнули.
На полке стояла новая рамка с фотографией. Бабушка, дед, маленькая Лена с клубничным мороженым.
Рядом лежал блокнот в синей обложке.
«Квартиру Лене. Только Лене. Она поймёт».
Лена закрыла глаза. Положила руки на покрывало. Ткань грубая, тёплая от батареи. За окном тополь скрипел ветками, и где-то внизу смеялись дети.
Она поняла.
Герань на подоконнике выпустила ещё один бутон. Он был закрытый, тугой, со сжатыми лепестками. Но уже розовый.
— Милый мой, а ты не путай прислугу и жену! Если хочешь, чтобы за тобой ухаживали, как за шахом, создай себе такие условия сам