Родственники мужа приехали без предупреждения и расположились в московской квартире как у себя дома. Алина думала, что это на пару дней. Но чемоданы говорили о другом.
Звонок раздался в четверг, без пятнадцати два. Алина как раз вытирала столешницу после обеда, Мишка уснул в детской, и она рассчитывала на сорок минут тишины.
Номер был незнакомый. Она сняла трубку.
— Ой, Алиночка, а мы уже приехали к вам! Стоим у подъезда, не можем домофон разобрать. Открой, солнышко!
Голос был бодрый, звонкий и абсолютно уверенный в том, что ему рады. Алина узнала его не сразу. Потом узнала и почувствовала, как пальцы сжали тряпку до белых костяшек.
Тётя Рита. Сестра свёкра. Из Оренбурга.
Она открыла дверь и увидела два чемодана. Не маленьких дорожных, а тех огромных, на колёсиках, с которыми ездят в отпуск на месяц. За чемоданами стояла тётя Рита в бирюзовой ветровке и дядя Гена в кепке с надписью «Fishing pro». Оба улыбались так широко, что Алина на секунду подумала: может, она забыла про какой-то праздник.
— Ну вот мы и добрались! Поезд опоздал на сорок минут, но ничего, доехали.
Рита шагнула через порог, не дожидаясь приглашения. Обняла Алину, обдав запахом сладких духов и вагонного чая. Дядя Гена кивнул, подхватил чемоданы и потащил их в коридор, задевая стену.
— А Серёжа на работе? Ну ничего, мы подождём. Мы никуда не торопимся.
Алина стояла у открытой двери. Воздух из подъезда тянул сыростью и чем-то кислым.
— Тётя Рита, а вы надолго?
— Да мы так, посмотреть Москву. Гена давно хотел на ВДНХ, а я в ГУМ. И к врачу мне надо, к эндокринологу, у нас в Оренбурге очередь до марта.
Она не назвала срок. Алина это заметила.
Серёже она позвонила через десять минут. Он взял трубку не сразу, и когда взял, говорил быстро, как всегда на работе.
— Ну приехали и приехали. Что такого? Это же родня.
— Серёж, они с двумя чемоданами. Огромными.
— Ну и что? Может, подарки везут.
— В двух чемоданах?
— Алин, я на совещании через пять минут. Не делай из мухи слона. Покорми их, чай поставь. Я вечером приеду, разберёмся.
Он повесил трубку. Алина посмотрела на экран телефона, на цифры длительности звонка: одна минута двенадцать секунд. За минуту двенадцать секунд её мнение было выслушано и отклонено.
Из гостиной доносился голос тёти Риты. Она уже нашла пульт от телевизора.
К вечеру гости освоились так, будто жили здесь неделю. Дядя Гена разложил вещи в комнате Мишки. Просто открыл чемодан прямо на детском ковре с машинками и начал раскладывать рубашки на кресло. Алина зашла забрать сына после дневного сна и увидела это.
— Дядя Гена, это Мишина комната.
— А, ну мы тут временно. Малой же может и с вами поспать, правда? Мы в его возрасте вообще на полу спали, и ничего.
Он улыбнулся. Зубы у него были крупные, с желтизной, и улыбка выходила такой искренней, что возражать было почти невозможно. Почти.
Мишка, которому было три с половиной года, стоял в дверях и смотрел на чужого дядю в своей комнате. Нижняя губа поползла вниз.
— Мама, а почему дядя трогает моих машинок?
— Он не трогает, сынок. Пойдём.
Алина взяла его на руки и вышла. Спина была прямая, но между лопатками горело. Она пронесла Мишку на кухню, посадила в стульчик и дала печенье. Руки чуть подрагивали, когда она наливала ему сок.
Рита расположилась в гостиной. Телевизор работал громко, какое-то ток-шоу с криками и аплодисментами. На журнальном столике появились семечки в газетном кульке и две чашки, которые Алина не доставала.
— Алиночка, а у тебя борща нету? Гена с дороги, ему бы горяченького.
— Борща нет. Есть суп куриный.
— Ну давай суп. А хлеб чёрный есть? Гена белый не ест, у него желудок.
Алина открыла хлебницу. Чёрного хлеба не было. Был батон, нарезанный утром.
— Только белый.
— Ой, ну ладно. А завтра купишь чёрного, хорошо?
Завтра. Алина услышала это слово и поняла, что завтра уже запланировано. Что послезавтра тоже. Что чемоданы в Мишкиной комнате будут стоять не один день.
Серёжа пришёл в девять. Алина слышала, как он разувается в коридоре, как тётя Рита кричит из гостиной: «Серёженька, ну наконец! Дай я тебя обниму!» И как он смеётся. Тепло, по-родственному, без напряжения.
Она стояла на кухне и мыла кастрюлю. Суп съели весь. Гена попросил добавки, и Алина отдала порцию, которую оставляла себе на завтра.
Серёжа зашёл на кухню через двадцать минут. Щёки раскраснелись, глаза довольные.
— Они классные, Алин. Тётя Рита рассказывает, как бабушка в молодости на тракторе ездила. Представляешь?
— Серёж, они в Мишкиной комнате разложились.
— Ну а где им ещё? Не на кухне же.
— У нас двушка. Мишке негде спать.
— Пусть с нами пока поспит. Ему три года, ему без разницы.
— Ему не без разницы. Он плакал.
— Дети всегда плачут. Привыкнет.
Он взял из холодильника кефир, налил в стакан и ушёл обратно в гостиную. Алина смотрела ему в спину и считала плитку на фартуке. Шесть белых, одна с трещиной, снова шесть белых.
Ночью Мишка вертелся между ними на кровати, пихался пятками и хныкал во сне. Алина лежала на самом краю, придерживая его рукой, и слушала, как за стеной храпит дядя Гена. Храп был ровный, глубокий, уверенный. Так храпят люди, которые чувствуют себя дома.
Серёжа спал. Он всегда засыпал за три минуты, в любых обстоятельствах. Алина иногда ему завидовала. Сейчас не завидовала. Сейчас лежала и думала.
Они не спросили. Не позвонили за неделю, не написали сообщение: «Можно ли приехать?» Не уточнили, удобно ли, есть ли место, хочет ли Алина гостей. Просто сели в поезд и приехали. А Серёжа считает это нормальным.
Мишка дёрнул ногой и попал ей в живот. Она выдохнула, поправила его и повернулась на бок.
За окном гудела Москва. Машины на проспекте, сирена где-то далеко, чей-то смех. Город, в котором у неё с Серёжей была квартира. Их квартира. Ипотека на двадцать лет, первый взнос собирали три года, она работала на двух работах, пока была беременна Мишкой, до седьмого месяца.
А тётя Рита даже не сняла обувь у порога. Алина потом мыла пол в коридоре.
Утром началось с запаха. Алина проснулась от того, что на кухне что-то жарилось. Было половина седьмого. Мишка ещё спал, Серёжа тоже.
Она вышла в коридор босиком. Пол был холодный, и она поёжилась. На кухне стояла тётя Рита в халате. Не в своём халате. В Алинином. Бежевом, махровом, который ей подарила мама на день рождения.
— Доброе утро, Алиночка! Я тут яичницу жарю. Нашла яйца в холодильнике, ты не против?
Алина смотрела на свой халат на чужих плечах. Рита была крупнее, и полы халата едва сходились на животе. Пояс завязан на один оборот вместо двух.
— Тётя Рита, это мой халат.
— Ой, прости, я свой не нашла с утра, а Гена ещё спит, не хотела его будить. Ты же не обидишься?
Она не обиделась. Обида это когда есть надежда, что человек поймёт. Тут надежды не было.
— Яйца были последние, да?
— Ну я же не знала! Купишь ещё, магазин тут рядом, я видела.
Алина села на табурет. Рита поставила перед ней тарелку с яичницей. Жареной на том масле, которое Алина берегла: оливковое, первого отжима. Она покупала его в «ВкусВилле» раз в месяц и использовала по чайной ложке.
Яичница блестела. Масла Рита не пожалела.
— А кофе у тебя какой? Растворимый есть?
— Только зерновой.
— Ну ничего, сойдёт. А сахар где?
Алина показала на полку. И поняла, что показывает гостье, где что лежит в собственной кухне. Как будто это Рита здесь хозяйка, а она пришла в гости.
На работу Алина ушла в восемь. Мишку отвела в сад, села в метро и первые десять минут просто ехала, закрыв глаза. Вагон покачивался, кто-то рядом шуршал газетой, пахло чьим-то парфюмом и резиной. Она любила эти десять минут. Единственное время, когда никто от неё ничего не хотел.
На работе она сидела за компьютером и редактировала тексты для каталога мебельной фабрики. Описания диванов, кресел, столов. «Модель Флоренция. Обивка: велюр. Цвет: пыльная роза.» Между строчками о диванах она думала о том, что тётя Рита сейчас ходит по её квартире. Открывает шкафы. Трогает вещи. Сидит на её месте за столом.
В обед позвонила мама.
— Алин, ты какая-то не такая. Голос тусклый.
— Мам, к нам родственники Серёжины приехали. Без предупреждения. С чемоданами.
— И что Серёжа?
— Говорит, это родня.
— А ты что?
— А я мою за ними посуду.
Мама помолчала. Алина слышала, как она дышит в трубку, как фоном тикают часы на стене. Мамины часы с кукушкой, которые уже пять лет не кукуют.
— Алин, ты скажи ему.
— Я говорила.
— Скажи так, чтобы услышал.
— Как?
— Не знаю, дочь. Но если не скажешь сейчас, потом будет только хуже. Они привыкнут. И Серёжа привыкнет.
Алина убрала телефон в карман. На экране компьютера мигала строчка: «Модель Верона. Раскладной механизм. Подходит для ежедневного сна.» Она подумала, что тётя Рита, наверное, уже нашла этот механизм в их диване.
Вечером второго дня она попробовала поговорить. Мишка уснул, гости смотрели телевизор в гостиной. Алина позвала Серёжу в спальню.
— Серёж, давай обсудим.
— Что обсудим?
— Сколько они будут жить.
— Ну Алин, что ты начинаешь? Люди приехали, не на улицу же их выгонять.
— Я не говорю выгонять. Я спрашиваю: сколько?
— Не знаю. Тёте Рите к врачу надо, Гена хочет в музей. Неделю, может две.
Две недели. Алина села на край кровати и почувствовала, как матрас проминается под ней. Этот матрас они выбирали вместе, ездили в три магазина, лежали на каждом, спорили о жёсткости. Ортопедический, средней жёсткости. За сорок тысяч.
— Серёж, Мишке негде спать.
— Он спит с нами.
— Он пинается. Я не сплю.
— Ну потерпи немного.
— А почему я должна терпеть? Почему не они должны были спросить, прежде чем приезжать?
Серёжа посмотрел на неё. Глаза у него были карие, с рыжими крапинками у зрачка. Когда он злился, крапинки становились ярче. Сейчас они были яркие.
— Потому что так устроена семья, Алин. У нас так принято. Родня приезжает, родню принимают. Моя мать так делала, бабушка так делала.
— Твоя мать жила в частном доме. У неё было четыре комнаты.
— И что?
— А у нас две. И ипотека.
Он встал с кровати, открыл дверь и ушёл к гостям. Алина осталась сидеть. За стеной тётя Рита засмеялась чему-то из телевизора. Смех был громкий, хриплый, с присвистом на выдохе.
Алина легла и натянула одеяло до подбородка. Одеяло пахло чужими духами. Рита днём сидела на их кровати, она видела вмятину на покрывале, когда вернулась с работы.
На третий день пропал шампунь. Не весь. Просто флакон, который стоял на полке в ванной, опустел наполовину. Алина покупала его в корейском магазине, триста миллилитров за девятьсот рублей. Хватало на два месяца.
Рита вышла из ванной с мокрыми волосами и запахом женьшеня.
— Алиночка, какой у тебя шампунь хороший! Волосы прямо шёлковые стали.
Алина стояла в коридоре и смотрела на мокрый след от тапочек на ламинате. Тапочки тоже были её. Голубые, с кроликами. Мама подарила вместе с халатом.
Она не сказала ничего. Зашла в ванную, взяла флакон, перенесла в спальню и убрала в тумбочку.
Вечером Рита заглянула в ванную.
— Алин, а шампунь куда делся?
— Закончился.
— Ой, как жалко. А ты такой же купишь?
Алина посмотрела на неё. Рита стояла в дверях ванной, в Алинином халате, в Алининых тапочках, после душа с Алининым шампунем, и спрашивала, купит ли Алина ещё.
— Нет, тётя Рита. Не куплю.
— Ну ладно, я тогда обычный возьму. Где тут ближайший магазин?
— Через дорогу. «Магнит».
— А ты сходишь? Мне ноги к вечеру отекают.
Алина сжала зубы так, что скулы заныли. И кивнула. И пошла в «Магнит» в девять вечера, в тапочках на босу ногу, потому что свои тапочки отдала.
На четвёртый день она нашла в ванной мужскую бритву дяди Гены. Рядом с Мишкиными резиновыми уточками. Бритва лежала на краю раковины, с остатками пены.
Алина взяла бритву двумя пальцами, как берут что-то горячее, и отнесла в комнату Мишки, где жили гости. Положила на тумбочку рядом с Гениными витаминами, таблетками от давления и расчёской с чужими волосами.
Мишкины рисунки на стене, которые она вешала на маленькие прищепки, были сняты. Вместо них на верёвке висела Ритина блузка, сохла после стирки.
Алина сняла блузку. Повесила обратно рисунки. Положила блузку на кресло.
Через час Рита вернула блузку на верёвку.
— Алиночка, ну она же мокрая ещё!
И Алина поняла: это война. Тихая, без крика, без скандала. Война за квадратные метры, за полку в ванной, за место на верёвке, за право решать, что висит на стене в комнате её сына.
На пятый день Рита готовила на кухне. Это звучало бы нормально, если бы она готовила из своих продуктов. Но она открыла морозилку, достала курицу, которую Алина купила на выходные, и начала варить бульон.
— Гена любит бульон с укропом. У тебя укроп есть?
— Тётя Рита, эта курица была на воскресенье.
— Ой, ну я же не знала. Мне Серёжа сказал: бери что хочешь из холодильника.
Серёжа сказал. Алина сглотнула и вышла из кухни. Зашла в ванную, включила воду и стояла, пока лицо не стало мокрым. Не от слёз. От воды из-под крана. Она подставляла ладони и плескала себе в лицо, холодную, почти ледяную, пока не стало легче дышать.
Когда вышла, Серёжа был дома. Рано. Он сидел за столом и ел бульон.
— Алин, попробуй. Тётя Рита варит как бабушка. Помнишь, я рассказывал?
— Это была моя курица.
— Ну Алин.
— Моя курица, мой укроп, мой бульон. Который я не варила.
— Что ты злишься? Она же для нас старается.
Для нас. Серёжа сказал «для нас» и имел в виду себя, Риту и Гену. Алина в этом «нас» не помещалась.
Вечером пятого дня позвонила мама.
— Ну что?
— Они всё ещё здесь.
— Серёжа?
— Ест бульон.
— Из твоей курицы?
— Да.
Мама вздохнула. Алина слышала этот вздох: тяжёлый, с хрипотцой, как будто воздуха в лёгких не хватает на всё то, что она хочет сказать.
— Алин, я тебе вот что скажу. Не ему говори. С ним ты уже пробовала.
— А кому?
— Им. Напрямую. Вежливо, но чётко. Когда уезжаете, сколько дней осталось, нужна ли помощь с билетами.
— Мам, это неудобно.
— Удобно, когда тебя спрашивают, можно ли приехать. Вот это удобно. А когда не спрашивают, тогда и ты не обязана быть удобной.
Алина сидела на подоконнике в спальне. Окно было приоткрыто, тянуло сентябрьским холодом и запахом мокрого асфальта. Внизу женщина выгуливала таксу. Такса деловито обнюхивала каждый куст, и женщина терпеливо ждала.
Терпеливо ждала. Алина провела пальцем по подоконнику, стирая пыль. Пыли не было. Она протирала подоконник сегодня утром, до работы, пока Рита спала.
На шестой день Алина не выдержала. Не из-за чего-то конкретного. Из-за всего сразу.
Утром Рита переставила цветы на подоконнике. «А то света не хватает», сказала она, хотя фиалка Алины стояла на этом месте два года и цвела. После перестановки горшок оказался рядом с батареей.
В обед Гена разбил Мишкину кружку. Ту самую, с жирафом, из которой Мишка пил с года. Не специально. Просто взял, чтобы налить себе воды, и уронил. Осколки лежали на полу, и Мишка стоял над ними и не плакал. Просто стоял и смотрел на жирафа, расколотого пополам.
— Ну, бывает, малой. Новую купим.
Дядя Гена потрепал его по голове и ушёл смотреть футбол.
Мишка повернулся к Алине.
— Мама, зачем дядя сломал жирафа?
Она присела на корточки и обняла его. Колени упёрлись в холодный кафель. Осколки были рядом, и она боялась, что он наступит.
— Он не хотел, сынок.
— А когда дядя уедет?
И вот тут что-то щёлкнуло. Не внутри неё. Скорее снаружи. Как будто замок повернулся.
Она дождалась вечера. Уложила Мишку. Он уснул быстро, потому что набегался в саду, и маленькая ладонь лежала поверх одеяла, пальцы чуть согнуты, как лепестки.
Вышла в гостиную. Рита смотрела сериал. Гена дремал в кресле. Серёжа листал телефон на диване.
Алина выключила телевизор.
— Алиночка, ты чего? Там самое интересное!
— Тётя Рита, дядя Гена. Мне нужно с вами поговорить.
Она не села. Стояла у выключенного телевизора, руки вдоль тела, спина ровная. Серёжа поднял глаза от телефона.
— Алин, что ты делаешь?
— Разговариваю. Тётя Рита, я рада была вас видеть. Но наша квартира маленькая. Мишка спит с нами, ему некомфортно. У нас не хватает места для четырёх взрослых и ребёнка. Я хочу знать: когда вы планируете уехать?
Тишина была плотной, как ткань. Часы на стене тикали. Холодильник гудел на кухне.
Рита посмотрела на Гену. Гена открыл глаза и посмотрел на Риту. Потом оба посмотрели на Серёжу.
— Серёж, ну скажи ей.
— Что сказать?
— Что мы же свои. Что мы не чужие люди.
Серёжа встал с дивана. Алина видела, как он собирается с мыслями, как складывает руки на груди. Она знала эту позу. Позу человека, который сейчас выберет сторону.
— Тёть Рит, Алина права. Надо было позвонить заранее.
— Мы звонили! Из поезда!
— Из поезда это не заранее. Это когда уже приехали.
Рита покраснела. Не от стыда. От обиды. Красные пятна пошли по шее, по щекам, по лбу. Она открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Значит, вот как. Гостей выгоняют.
— Вас не выгоняют, тётя Рита. Вас просят назвать дату отъезда.
Алина сказала это ровным голосом. Без злости, без дрожи. Она репетировала эту фразу в ванной, стоя перед зеркалом, пока текла вода.
Серёжа молчал. Это молчание стоило дорого. Алина не знала, на чьей он стороне. Рита ждала, что племянник скажет: «Да ладно, живите, сколько хотите.» Алина ждала, что муж скажет: «Тётя Рита, собирайтесь.»
Он не сказал ни того, ни другого.
— Давайте так. Завтра суббота. Посмотрим билеты на воскресенье или понедельник. Нормально?
Посмотрим билеты. Не «вы уезжаете», а «посмотрим». Это был компромисс. Серёжин компромисс, в котором он пытался не обидеть никого и обижал всех.
Рита встала с дивана. Халат, Алинин, распахнулся, и она запахнула его резким жестом.
— Хорошо. Посмотрим. Гена, пойдём.
Они ушли в Мишкину комнату и закрыли дверь. Алина слышала, как за дверью зашептались.
Серёжа подошёл к ней.
— Ты довольна?
— Нет.
— Чего ещё?
— Ты мог сказать это три дня назад.
— Я не хотел ссориться.
— А я три дня не сплю. Это не ссора?
Он отвёл глаза. Крапинки в зрачках потускнели. Он сел на диван и потёр лицо ладонями, как делал, когда не знал, что ответить.
— Алин, я не умею так.
— Как?
— Отказывать своим.
— Я тоже твоя. И Мишка твой. Мы тоже свои.
Он не ответил. Но она видела, как дёрнулся мускул на его скуле. Как будто слова дошли не до головы, а куда-то глубже.
Субботу Алина провела в парке с Мишкой. Сознательно. Ушла с утра, взяла бутерброды, термос с чаем и одеяло. Они сидели на траве, Мишка собирал жёлуди, и она смотрела, как он бежит от дерева к дереву на коротких ногах, в синей куртке, с красным ведёрком.
— Мама, смотри! Этот жёлудь в шапочке!
— Вижу, сынок.
— А можно я его домой возьму?
— Можно.
— А дядя не выкинет?
Алина сжала термос обеими руками. Металл был тёплым и гладким.
— Нет, сынок. Не выкинет.
Она думала о том, что Мишка в три с половиной года уже понимает: чужие люди могут взять твоё и не вернуть. И что это знание пришло к нему не из сказки, а из его собственной комнаты.
Когда они вернулись в пять, в квартире было тихо. Подозрительно тихо. Алина разулась, прошла в коридор и увидела, что одного чемодана нет. Второй стоял у стены, наполовину собранный.
Рита сидела на диване в своей одежде. Не в Алинином халате. В своей бирюзовой ветровке, застёгнутой до подбородка.
— Гена пошёл билеты менять. На сегодня вечерний есть, плацкарт.
Алина стояла в дверях и не знала, что сказать.
— Тётя Рита, вам не нужно уезжать прямо сегодня. Завтра или в понедельник…
— Нет, Алиночка. Мы поедем сегодня. Ты права была. Надо было позвонить. А мы как к себе домой, по-деревенски.
Она говорила это без обиды. Или с обидой, но спрятанной так глубоко, что её не было видно. Только руки лежали на коленях слишком ровно, слишком неподвижно.
— Тётя Рита…
— Ты хорошая девочка, Алина. Просто мы привыкли по-другому. У нас в Оренбурге двери не закрывают. Ни от кого.
— Я не закрывала дверь. Я просила постучать.
Рита кивнула. Встала. Сняла тапочки, голубые, с кроликами, и поставила их ровно у входа в ванную.
Гена вернулся через час. Билеты были на девять вечера. Плацкарт, нижние полки. Он молчал, пока собирал вещи. Молчал, пока застёгивал второй чемодан. Молчал, пока надевал ботинки.
У двери повернулся.
— За кружку извини. Малому.
— Ничего, дядя Гена.
— Я ему привезу. Из Оренбурга. Там мастер есть, делает керамику с животными. Жирафа сделает. Лучше того, фабричного.
Он сказал это серьёзно. Без улыбки. И Алина почему-то поверила.
Рита обняла Серёжу долго, покачиваясь. Погладила по спине, как маленького.
— Серёженька, ты приезжай летом. С Алиной, с Мишенькой. У нас места много.
И в этом «у нас места много» было всё, что она хотела сказать. У нас места много. А у вас нет. И мы приехали, потому что забыли, что мир устроен не так, как наш двор.
Алина стояла у стены и смотрела, как чемоданы уезжают по коридору к лифту. Колёсики стучали по стыкам ламината. Тук. Тук. Тук.
Дверь лифта открылась и закрылась.
В квартире стало пусто. Не тихо, а именно пусто. Как будто воздуха стало больше. Алина прошла по комнатам. В Мишкиной вернула кресло на место, расправила ковёр, повесила рисунки обратно. Прищепки были тёплые, нагрелись от батареи.
В ванной убрала чужую мочалку, которую Рита забыла. Розовую, из сетки. Положила в пакет, подписала: «Тётя Рита, мочалка.» Потом зачеркнула и просто положила в шкаф.
В кухне вымыла все чашки, которыми пользовались гости. Четыре штуки. Вытерла каждую и поставила в шкаф. На верхнюю полку, куда обычно не лезут.
Серёжа стоял в коридоре и молчал.
— Алин.
— Что?
— Я поговорю с мамой. Чтобы в следующий раз звонили за неделю минимум.
— За две.
— Ладно. За две.
Она посмотрела на него. Он стоял в носках, одна рука в кармане, вторая теребит край футболки. Виноватый вид, который он не умел прятать и не пытался.
— Серёж.
— Что?
— Я тебя люблю. Но если кто-то ещё приедет без спроса, я поменяю замки.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он хмыкнул. Не весело и не зло. Как человек, который услышал правду и не знает, что с ней делать.
Мишка проснулся утром и побежал в свою комнату. Остановился на пороге. Огляделся. Рисунки на месте, кресло на месте, машинки на полке. Чужих вещей нет. Чужих запахов нет.
— Мама! Дядя уехал?
— Уехал, сынок.
— А жираф?
— Дядя Гена обещал прислать нового.
Мишка подумал секунду. Потом забрался на кровать, лёг на свою подушку и раскинул руки.
— Моя кровать.
Алина стояла в дверях и смотрела, как он лежит на своей кровати, в своей комнате, с жёлудем в шапочке на тумбочке.
Она зашла на кухню. Чайник закипел. Она налила воду в свою кружку, белую, с трещинкой на ручке. Положила ложку сахара. Помешала.
За окном шёл дождь. Сентябрьский, ровный, негромкий. Капли стекали по стеклу, и каждая несла в себе кусочек неба.
Алина сделала глоток. Чай был горячий и сладкий.
В кармане телефон завибрировал. Сообщение от тёти Риты: «Алиночка, доехали! Спасибо за гостеприимство. Гена уже договорился с мастером насчёт кружки. Будет жираф!»
Алина прочитала, убрала телефон и допила чай.
На подоконнике фиалка стояла на своём месте. Она переставила её утром, пока Мишка ещё спал. Листья были тёплые и чуть пыльные. Алина протёрла их пальцем.
Горшок с фиалкой. Кружка с трещинкой. Жёлудь в шапочке на тумбочке у сына.
Дом.
Новый муж оказалась не таким хорошим, как бывший, и быстро оставил ее ни с чем