Муж вернулся с вахты, поел борща и уснул прямо в одежде. Тамара, как обычно, взялась разбирать его сумку. На самом дне лежал детский рисунок в прозрачном файле. После этой находки ей захотелось перестирать не только его рубашки.
Молния на его сумке заедала всегда на одном и том же месте, у второго кармана, где ткань когда-то прожгли сигаретой. Тамара знала это место на ощупь, как знают скрипучую ступеньку в родительском доме.
Геннадий спал на диване в зале, не сняв носков. Приехал в половине шестого вечера, поел борща, выпил две рюмки, сказал «ох, хорошо дома» и провалился. Храпел ровно, с присвистом. Шестьдесят дней на Ямбурге, трое суток дороги с пересадкой в Москве. Кто бы не уснул.
Она прикрыла дверь в зал и присела на корточки в прихожей. Сумка стояла там, где он её бросил: чёрная, с отбитым пластиковым колёсиком и выцветшей биркой авиакомпании на ручке.
Семь лет она разбирала эту сумку сама. Это была её работа, её маленький обряд. Вытащить всё, рассортировать, грязное сразу в машинку, чистое понюхать и тоже в машинку, потому что чистым после общаги оно не бывает. Солярка въедалась в ткань так, что даже носки пахли буровой.
Потянула молнию. На втором кармане она, как обычно, встала.
— Ну давай, родная, — сказала Тамара вслух и дёрнула чуть вбок.
Молния поддалась.
Первым лежал свитер, серый, с катышками на локтях. Она поднесла его к лицу по привычке и замерла.
Соляркой не пахло.
Пахло лавандой. Густо, сладко, как пахнут дорогие стиральные капсулы в рекламе, которые она себе не покупала, потому что пачка стоила как половина пачки мяса. Свитер был чистый, мягкий, и рукава кто-то сложил внутрь, аккуратно, крест-накрест.
Гена так не складывал. Гена вообще не складывал. Гена комкал.
Тамара положила свитер на пуфик и взяла следующее. Футболки, три штуки. Тоже лаванда. Трусы, носки, всё свёрнуто парами. Даже рабочие штаны пахли не мазутом, а чем-то цветочным, будто их не на буровой носили, а в шкафу у тёщи хранили.
Вот что это такое, спросила она себя. Он там научился стирать?
За восемнадцать лет брака он ни разу не включил стиральную машину. Он не знал, где у неё отсек для порошка.
Из зала донёсся храп, потом скрип дивана, потом снова храп. Тамара посидела секунду, не двигаясь, с его носками в руке. Потом отложила их и стала вынимать дальше, уже быстрее.
— Мам, ты чего на полу сидишь?
Дарья стояла в дверях своей комнаты в огромной худи и с телефоном в руке. Шестнадцать лет, десятый класс, один наушник в ухе, второй висит на проводе. Провод она носила принципиально, говорила, что беспроводные у неё вечно теряются.
— Папины вещи разбираю.
— Он же сам всегда ругается, что ты лезешь.
— Ругается, когда не спит.
Дочь хмыкнула и ушла на кухню. Хлопнула дверца холодильника. Тамара слышала, как она гремит кастрюлей, ищет, куда делась сметана.
И правда, ругался. Последние года два, может, три. Сначала в шутку: «Томка, не шарь, там сюрпризы». Потом без шутки: «Я сам разберу, отдыхай». И разбирал сам, запирался в ванной с этой сумкой, а она думала: ну, повзрослел мужик, стыдится, что ей грязное таскать приходится. Даже умилялась.
В боковом кармане лежали зарядка, бритва и пачка влажных салфеток. Детских. С зайцем на упаковке.
Тамара повертела пачку в руках. Ну салфетки и салфетки. Мало ли, в магазине других не было. На Севере там вообще не выбирают.
Она открыла нижнее отделение, то самое, которое на жёсткой молнии, почти у дна. Туда он клал документы.
Паспорт. Пропуск на объект. Направление на медкомиссию. Сложенный вчетверо лист с графиком вахт на год.
И прозрачный файл.
В файле лежал рисунок. Альбомный лист, фломастеры, нажим сильный, детский, с дырками там, где рука задержалась. Три фигурки: большая с усами, поменьше в треугольном платье и совсем маленькая, с двумя хвостиками, торчащими в разные стороны. Над ними солнце с лучами до самого края листа. А внизу, печатными буквами, разного размера, какие бывают у тех, кто только научился: ПАПЕ ОТ ВИКИ.
Л в слове «папе» повернулась не в ту сторону.
В файле, на дне, перекатывалась ещё резинка для волос. Розовая, пушистая, с пластмассовой клубникой.
Тамара сидела на полу прихожей и держала файл двумя пальцами за уголок, как держат что-то горячее. В зале храпел муж. На кухне дочь звенела ложкой о тарелку. Холодильник гудел, как гудел все эти годы, с тех пор как они купили его в кредит на двенадцать месяцев.
Пальцы стали деревянными. Она попробовала разжать их, и получилось не сразу.
Ничего она ему не сказала. Ни в тот вечер, ни на следующее утро.
Рисунок положила обратно, в тот же файл, в тот же карман. Резинку сверху. Застегнула жёсткую молнию до конца. Вещи с лавандой сунула в машинку и поставила режим «хлопок, шестьдесят градусов», хотя свитер был шерстяной и сядет. Пусть сядет.
Ночью она не спала. Лежала на своей половине кровати и смотрела на полосу света от фонаря на потолке. Гена переполз из зала около двух, лёг, закинул на неё тяжёлую руку. От руки пахло лавандой. Даже после душа.
Может, это ребёнок кого-то из бригады, думала она. Какой-нибудь дочки напарника. Дети же дарят рисунки всем подряд, Дашка в садике дядям-сантехникам открытки дарила. Может, у них там в посёлке праздник был, ёлка, и кто-то привёл детей.
Но в марте ёлок не бывает.
И «папе» не пишут чужому дяде.
Утром Гена ел яичницу, макал хлеб в желток и рассказывал про мастера, который опять напился на смене и чуть не угробил трубу. Рассказывал смешно, с лицами, Дарья хихикала. У него были густые светлые усы, рыжеватые на концах от табака, и когда он смеялся, они вставали торчком. Сто восемьдесят шесть сантиметров, плечи в дверной проём боком. Тамара смотрела на эти усы и думала: большая фигурка на рисунке тоже с усами.
— Томка, ты чего квёлая? — спросил он, подтягивая к себе сахарницу.
— Не выспалась.
— Так поспи днём. Выходной же.
— У меня инвентаризация в понедельник. Бумаги надо посмотреть.
— Ой, опять твоя инвентаризация. Бросай ты этот склад, я тебе говорил. Я нормально зарабатываю.
— Нормально, — согласилась она.
Он не услышал, как она это сказала. Взял телефон, что-то написал, улыбнулся экрану и перевернул его вниз.
Раньше он так не делал. Раньше телефон лежал экраном вверх, с трещиной через всю заставку, где они втроём на море в Анапе.
А теперь экраном вниз.
Сколько это уже продолжается, подумала она, и сама удивилась, что вопрос у неё не «продолжается ли», а «сколько».
Нелли жила через два подъезда. Муж её, Сан Саныч, ездил на тот же Ямбург, в ту же бригаду, только сменщиком: когда Гена приезжал, Сан Саныч уезжал, и наоборот. Жёны созванивались, передавали через мужей посылки, соленья, лекарства. Так и дружили, по графику.
Тамара позвонила ей в воскресенье, когда Гена ушёл в гараж.
— Нель, ты дома? Можно я зайду?
— Томочка, заходи, конечно, я как раз пирог с капустой вынула, горячий. Только у меня бардак, ты не смотри, ладно? Внуков вчера привозили, так они мне всё тут разнесли.
У Нелли пахло капустой, тестом и корвалолом. Она была маленькая, круглая, в халате с подсолнухами, и говорила всегда много, будто боялась, что паузу кто-нибудь займёт чем-то плохим.
— Садись, садись. Чай будешь? С мятой есть, с чабрецом есть. Саныч мне с Севера какой-то таёжный привёз, но он горький, ты такой не любишь, я помню.
— Любой.
Тамара села на табурет с вязаной подушечкой и положила руки на клеёнку. Клеёнка была в мелкую клетку, липковатая по краю.
— Нель, я спрошу. А ты скажи, как есть.
Нелли застыла с чайником в руке. Вода лилась мимо кружки, на блюдце. Она заметила, охнула, поставила чайник.
— Ты про что, Том?
— У них на вахте кто-нибудь живёт с женщиной? Не в общаге. Ну, в посёлке.
— Ой, да там всякое. Мужики же. Шестьдесят дней без дома, кто-то и снимает квартиру, кто-то с поварихами… Ты чего это? С Геной что?
— Просто спрашиваю.
Нелли села напротив. Отломила кусок пирога, положила Тамаре на тарелку, потом себе, потом свой отодвинула.
— Том, я ничего не знаю, — сказала она, глядя на пирог. — Мне Саныч ничего не рассказывает. Он у меня молчун, ты же знаешь. Слова из него не вытянешь.
Сан Саныч был не молчун. Сан Саныч на каждом дне рождения пел «Ой, мороз, мороз» и рассказывал анекдоты до двух ночи.
Тамара откусила пирог. Тесто было горячее, капуста сладковатая, с морковкой. Во рту стало сухо, и она запила чаем, не почувствовав вкуса.
— Значит, знаешь, — сказала она.
— Томочка…
— Сколько, Нель?
Нелли взяла в руки край халата и начала разглаживать его на колене. Разглаживала, разглаживала, будто хотела стереть подсолнухи.
— Я правда ничего точного. Саныч один раз обмолвился, года три назад, что Генка твой с какой-то Олей из столовой. И всё. Я ему сказала: не моё дело и не твоё. И он больше не говорил. Честное слово, Том. Я думала, ну, мужики, пошалит и перестанет. Зачем тебе знать было? У вас семья, Дашенька…
— А ребёнок?
— Какой ребёнок?
Нелли подняла глаза, и Тамара увидела, что та действительно не знает. Лицо у Нелли вытянулось, рот приоткрылся.
— Господи. Том. Ты что такое говоришь.
Тамара встала, отнесла свою кружку в раковину и вымыла её. Тщательно, изнутри и снаружи, прошлась губкой по донышку. Поставила на сушилку дном вверх.
— Спасибо за пирог.
— Том, подожди. Ты куда? Том, ты только не руби с плеча, слышишь? Поговори с ним сначала. Мало ли, может, я что-то путаю…
Дверь подъезда была тяжёлая, на доводчике. Тамара толкнула её плечом и вышла во двор, где таял грязный снег и пахло мокрой землёй.
В телефоне у неё было приложение банка. Общая карта, на которую Гена переводил деньги с зарплатной. Она пользовалась ей для продуктов, коммуналки, Дашкиного репетитора по английскому. Его зарплатную она никогда не открывала. Зачем? Он переводил, она тратила. Столько, сколько переводил.
Восемьдесят тысяч в месяц. Иногда девяносто, если премия.
Она сидела на лавочке у детской площадки, где на качелях никого не было, и смотрела на эту цифру. Восемьдесят. Она всегда думала, что это почти всё, что он получает. Он так говорил: «Томка, я себе оставляю на курево и на дорогу, остальное вам».
Сан Саныч, между прочим, получал сто шестьдесят. Нелли однажды хвасталась, когда покупали внукам путёвку в лагерь. Та же бригада. Та же должность, помощник бурильщика.
Сто шестьдесят и восемьдесят.
Тамара убрала телефон в карман куртки. Руки замёрзли, и она сунула их поглубже, нащупала ключи, сжала так, что зубчики впились в ладонь.
Восемьдесят тысяч уходили куда-то каждый месяц. Больше, чем она получала на складе за полтора месяца. Куда? Кому? На сапожки?
Вечером, когда Гена уснул перед телевизором под какой-то сериал про полицейских, она взяла его телефон. Экраном вниз, на подлокотнике. Код она знала: год рождения Дашки. Он никогда его не менял.
Код не подошёл.
Она попробовала ещё раз. Два-ноль-ноль-девять.
Неверный пароль.
Телефон тихо завибрировал в руке, и на экране всплыло сообщение, без текста, только имя сверху: «Оля». И смайлик с сердечком.
Тамара положила телефон обратно. Экраном вниз, на подлокотник. Точно туда, откуда взяла.
На кухне она налила себе воды. Налила полный стакан, до самого края, и держала его над раковиной, глядя, как дрожит поверхность. Вода подступала к краю. Она держала стакан двумя руками, как будто иначе не удержать.
Потом вылила.
Семь лет назад они сидели на этой же кухне, и Гена говорил:
— Том, ну а что делать? Ипотеку платить надо? Надо. Дашке в школу, форма, кружки. А у меня на заводе опять сокращение, я следующий, мастер прямо сказал. А на Севере платят. Витёк из гаража уже два года ездит, машину новую взял. Два месяца там, два дома. Это же нормально. Люди живут.
Тамара тогда плакала. Не громко, просто сидела и вытирала глаза рукавом. Дашке было девять, она спала за стенкой.
— Я не хочу одна, Ген.
— Да не одна ты! Я каждый вечер звонить буду. По видео. Приеду, два месяца буду дома сидеть, надоем ещё. Том. Это ради нас. Три года, ну пять максимум, закроем ипотеку, и всё. Вернусь.
Ипотеку закрыли через четыре года. Он не вернулся. Сказал: «Раз уж привык, чего бросать. Дашке на институт надо». И она согласилась. Ей было удобно, она уже тоже привыкла. Два месяца тишины и своего порядка, два месяца мужа в доме, его носков, его храпа, его рассказов про буровую.
Звонил он по видео первые полгода. Потом просто звонил. Потом писал. «Устал, связь плохая, завтра наберу». Она не обижалась. Там же вахта, смены по двенадцать часов. Она понимала.
Она всегда была понятливая.
В понедельник была инвентаризация. Тамара стояла между стеллажами с бытовой химией, отмечала позиции в планшете и сверяла цифры. Коробки со стиральным порошком, ряд за рядом. Отбеливатель. Кондиционеры для белья.
На третьей полке снизу стояли капсулы. Фиолетовые, с лавандой на упаковке.
Она взяла одну коробку, повертела. Открыла, хотя открывать товар было нельзя, и понюхала.
Тот самый запах. Сладкий, тяжёлый. Запах чужой ванной, чужого балкона, где на верёвке сохнут мужские носки, сложенные кем-то парами.
— Тамар Сергевна, у вас там всё сходится? — крикнула из конторки Люба, старшая смены.
— Сходится.
Она закрыла коробку, поставила на место и провела пальцем по краю полки. Пыль. Надо будет сказать уборщице.
Как она там живёт, эта Оля? Какая у неё кухня? Она тоже ждёт его два месяца, тоже встречает с борщом? Или с пельменями, лепит сама? Знает ли она про Тамару? Знает ли про Дашку?
Должна знать. Он же в документах женат. Или не знает, и он ей рассказал сказку про злую жену, с которой давно не живёт, остался только из-за ребёнка?
Возле грузового лифта стояла скамейка для перекуров. Тамара села на неё, не куря, и прижала ладони к холодному железу сиденья. Держала, пока пальцы не заныли.
Разговор случился в среду. Сам собой, за ужином, когда Дарья ушла к подружке готовить проект по истории.
Гена ел макароны по-флотски и смотрел в телефон. Экраном к себе, наклонив так, что с её стороны было видно только чехол.
— Ген.
— М?
— Кто такая Вика?
Вилка остановилась у рта. Не упала, не звякнула. Просто остановилась, и с неё капнул жир обратно в тарелку.
Он положил телефон. Экраном вниз.
— Ты по сумке лазила.
— Я её семь лет разбираю.
— Я тебе говорил, я сам.
— Кто такая Вика, Гена?
Он отодвинул тарелку. Потёр усы, сначала левую половину, потом правую. Он всегда так делал, когда думал, как соврать поаккуратнее. Она знала этот жест. Когда-то он ей даже нравился, казался задумчивым.
— Том. Ну ты чего. Это… слушай, это вообще не то, что ты подумала.
— А что я подумала?
— Ну, я вижу по лицу.
— Скажи тогда, что не то.
Он вздохнул, тяжело, всей грудью, откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.
— У нас в бригаде был Лёха. Помнишь, я рассказывал? Мастер, который выпивал? Нет, не тот, другой. Лёха Бондарев. Он в позапрошлом году погиб. Трубой придавило, на смене. Я тебе говорил, ты забыла, наверное. У него жена осталась, Ольга, и дочка маленькая. Вика. Ей два года тогда было. Ну и мы с мужиками… скидываемся. Помогаем. А Ольга одна, без мужика, ни дров, ни ремонта, кран потечёт, так даже поменять некому. Ну я и захожу. Помочь. Кран поменять, полку повесить. А Вика ко мне привязалась. Папы-то нет. Она всех мужиков папами зовёт, ты пойми. Ей четыре года, она ж маленькая.
Он говорил долго, подробно, и глаза у него покраснели. Голос сорвался на «придавило». Он даже отвернулся к окну, будто ему стыдно, что пробрало.
Тамара смотрела на него и не могла понять, что чувствует. В груди было пусто и гулко, как в подъезде после того, как вынесли мебель.
— А деньги? — спросила она.
— Какие деньги?
— Сан Саныч получает сто шестьдесят. Ты присылаешь восемьдесят.
Он моргнул. Раз, другой.
— Саныч выше разрядом. У него категория другая.
— Вы же вместе в бригаде. Одна должность.
— Том, ну ты в этих разрядах разбираешься, что ли? У него стаж больше. Надбавки. Северные. Я ж не восемь лет, как он, езжу, а семь. Коэффициент другой. И я… ну да, я часть Ольге отдаю. Не всё, не думай. Тысяч двадцать. Им тяжело. У меня совесть, между прочим, есть. Я не мог иначе. Лёха мне другом был.
— А мне почему не сказал?
— А ты бы разрешила?
Она молчала.
— Вот. Вот поэтому и не сказал. Ты бы начала: а нам? а Дашке? а репетитор? Я знаю тебя, Том. Ты хорошая, но ты считаешь каждую копейку. Я не хотел ссориться.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Рука была горячая, сухая, с мозолями под пальцами.
— Томка. Ну. Ты что, правда подумала, что я там… с кем-то? Мне сорок четыре года. Я на буровой по двенадцать часов вкалываю. Когда мне?
И она почти поверила.
Потому что хотелось поверить. Потому что восемнадцать лет, потому что Дашка, потому что ипотеку закрыли и холодильник новый, потому что он действительно плакал только что, у него красные глаза. Потому что история про погибшего товарища была такая правильная, такая человеческая, что ей стало стыдно. Она сидела и думала: вот, заподозрила мужа, который вдову друга поддерживает. Хороша жена.
— А свитер? — спросила она уже тише.
— Какой свитер?
— Кто тебе стирал вещи?
— Ольга. Она сама предложила, я не просил. Говорит, давай хоть постираю, раз ты мне кран сделал. Ну что, отказываться?
Не смогла ничего ответить. Кивнула. Убрала его тарелку, соскребла остатки макарон в ведро и включила воду. Мыла тарелку долго, пока горячая вода не пошла совсем кипятком и не обожгла пальцы.
Гена подошёл сзади, обнял за плечи и поцеловал в макушку.
— Ну вот. Всё. Не дуйся.
— Я не дуюсь.
Он пошёл в зал включать сериал. А она стояла у раковины и смотрела на свои покрасневшие руки.
Викиной фамилии на рисунке не было. А вот две фигурки рядом с малышкой держались за руки. Большая с усами и в треугольном платье. Будто так положено.
Несколько дней она жила, как будто ничего не было. Почти.
Варила суп, гладила Дашкину школьную блузку, ходила на склад. Гена чинил в ванной смеситель, который капал уже полгода, съездил с ней в гипермаркет за продуктами, даже сам взял тележку. В пятницу принёс тюльпаны, жёлтые, пять штук, в целлофане с бантиком.
— Мир? — спросил он в дверях.
— Мир.
Она поставила их в трёхлитровую банку, потому что вазу разбили ещё на Новый год. Тюльпаны раскрылись к утру и повисли головами через край.
Звонила свекровь, Людмила Петровна. Она звонила по субботам, всегда в одно время, в одиннадцать, и всегда начинала с погоды.
— Томочка, у вас там снег сошёл? А у нас в Шарье ещё лежит, представляешь, по колено, я до почты еле дошла. Гена приехал? Как он? Похудел? Он там не ест ничего, я знаю. Ты его корми.
— Кормлю, Людмила Петровна.
— Ты у меня умница. Ты ему жена золотая, я всегда говорю. Он без тебя пропадёт. Ты за ним смотри, мужики ж они, как дети. Ему бы только поиграть.
Людмила Петровна говорила с придыханием, растягивая гласные, и через слово вставляла «золотая» и «умница». Тамара восемнадцать лет слышала это «золотая» и ни разу не задумывалась, зачем так много.
— Людмила Петровна, а вы про Лёху Бондарева знаете? С Гениной бригады?
— Про кого, милая?
— Который погиб. Два года назад. У него дочка осталась.
На той стороне повисла тишина. Не долгая. Секунды три. Тамара слышала, как у свекрови на кухне тикают часы с кукушкой, те самые, которые она дарила им на новоселье, а потом забрала обратно, потому что «у вас они не смотрятся».
— Ой, милая, я ничего не знаю про Генкину работу. Он мне не рассказывает. Слушай, у меня тут пирожки в духовке, я побегу, а то сгорят. Поцелуй за меня Дашеньку. Ты у меня золотая.
Гудки.
Кукушка на той стороне так и не прокуковала, хотя было ровно одиннадцать. Людмила Петровна повесила трубку раньше.
Тамара посидела с телефоном в руке. Пирожков Людмила Петровна по субботам не пекла, она пекла по воскресеньям, для церкви. Всю жизнь.
Зачем она соврала? Что она знает?
Дарья зашла на кухню в воскресенье вечером, когда Гена ушёл провожать Сан Саныча на вокзал. Сан Саныч уезжал на вахту, Гена подменял его в чём-то по документам, какую-то справку занести. Во всяком случае, так он сказал.
Дочь не шла, а подкрадывалась. Тамара это сразу увидела: шаг осторожный, телефон прижат к груди двумя руками, будто сейчас выпадет.
— Мам.
— Что, Даш?
— Можно я покажу? Только ты это… не кричи.
— Я когда-нибудь кричала?
— Нет. Поэтому и страшно.
Дарья села рядом, на табурет, и подтянула колени к подбородку. Под худи виднелась футболка с каким-то аниме-котом. Дочь выросла в Гену: высокая, светлая, сто семьдесят четыре уже, с его тяжёлыми бровями. А пальцы тонкие, Тамарины.
— Я в соцсетях сидела. Там рекомендации, ну, знаешь, «возможно, вы знакомы». Мне подкинуло. Потому что у нас общие друзья какие-то, там папины коллеги. И я смотрю… Мам, это папа?
Она повернула экран.
Фотография. Какая-то кухня, светлая, с жёлтыми шторами в мелкий цветочек. За столом Гена, в той самой серой толстовке, которую Тамара ему дарила на прошлый день рождения. У Гены на коленях девочка лет четырёх, в розовом платье, с двумя хвостиками, торчащими в стороны. Одна резинка с клубникой. Второй нет.
Вторая лежала у Тамары в прихожей, в прозрачном файле.
Рядом с ними, наклонившись и обняв обоих, стояла женщина. Молодая, тридцать с небольшим. Тёмные короткие волосы, ямочка на подбородке. Ни одной морщины у глаз.
Подпись под фотографией: «Наш папа снова дома! Вика ждала его 60 дней и зачеркнула каждый в календарике. Люблю вас, мои хорошие».
Дата под снимком: полгода назад.
Полгода назад Гена звонил Тамаре с вахты и говорил, что простыл, связь плохая, неделю не сможет выходить.
Тамара листала дальше. Дарья сидела рядом и не дышала.
Новый год. Ёлка. Гена в колпаке Деда Мороза, криво нацепленном, с ватной бородой поверх его настоящих усов. Вика у него на руках с мандарином. Подпись: «Первый Новый год, когда мы все вместе!»
На Новый год Гена был на вахте. Сказал, что не отпустили, аврал, начальство. Тамара с Дашкой встречали вдвоём, у телевизора, с оливье и шампанским, которое Дашке налили на донышко.
День рождения Вики. Торт в форме единорога. Четыре свечки. На торте надпись кремом: «Нашей принцессе 4 годика». Гена держит нож.
Четыре года.
Лёха Бондарев погиб в позапрошлом году. Вике тогда было два.
Но четыре года назад Гена уже ездил на Ямбург. Три года как.
Фотографии шли и шли. Роддом, женщина с кульком в руках, и за плечом у неё мужчина с усами, в той самой куртке, которую Тамара зашивала на локте. Подпись: «Наше чудо. Спасибо, любимый».
Никакого Лёхи на странице не было. Ни одной фотографии чужого мужчины. Ни одного поста памяти. Только Гена, Гена, Гена.
— Мам, — сказала Дарья очень тихо. — Мам, ты чего молчишь.
Тамара положила телефон на стол, экраном вниз. Как он. Точно как он.
Потом перевернула экраном вверх.
— Сколько ты это смотришь, Даш?
— Со вчерашнего дня. Я не знала, как сказать. Я думала, может, мне показалось. Может, это не он. Похожий просто. Но толстовка же наша. И усы. И он там… мам, он там смеётся по-другому. Ты видела? У него лицо другое.
Лицо действительно было другое. Лёгкое. Как у человека, которого не ругают за носки под диваном и не просят сходить с дочерью к стоматологу.
— Мам, у меня что, сестра есть?
Вот это Тамару и сломало. Не фотографии. Не женщина с ямочкой на подбородке. А этот вопрос, сказанный Дашкиным голосом, в котором ещё оставалось что-то детское, от тех лет, когда она на ночь просила читать про Муми-троллей.
Тамара встала, отошла к окну и уперлась ладонями в подоконник. Подоконник был холодный, пластиковый, с трещиной у ручки, куда вечно забивалась пыль. Во дворе горел фонарь. На качелях сидела какая-то пара подростков.
Она не заплакала. Просто стояла и держалась за подоконник, пока пальцы не перестали дрожать.
— Есть, Даш, — ответила она наконец. — Похоже, есть.
Дочь заплакала за неё. Громко, некрасиво, всхлипывая и размазывая по лицу тушь. Тамара повернулась, подошла, прижала её голову к себе. От Дашкиных волос пахло шампунем с яблоком и немного сигаретами, наверное, у подружки курили на балконе. Тамара это почувствовала и ничего не сказала. Не сейчас.
Гена вернулся в начале одиннадцатого. Щёлкнул замок, хлопнула дверь, зашуршала куртка.
— Томка! А чего темно? Вы спите уже?
Тамара сидела на кухне без света. Она не спала. Она ждала.
Дарья была у себя в комнате, с закрытой дверью. Тамара попросила её не выходить, и дочь впервые за последний год послушалась без спора.
Гена щёлкнул выключателем в кухне. Сощурился на свету.
— Ты чего это? Напугала.
— Сядь.
— Том, я устал, давай утром.
— Сядь, Гена.
Он сел. Посмотрел на неё, потом на стол, где лежал её телефон. Она уже нашла ту страницу сама, со своего номера, и открыла на фотографии с роддомом.
Гена смотрел на экран долго. Потом потянулся и погасил его одним пальцем. Будто это что-то меняло.
— Ну, — сказал он. — Нашла.
— Даша нашла.
Вот теперь его передёрнуло. Плечи дёрнулись вверх и замерли там, у самых ушей.
— Дашка видела?
— Видела. И спросила меня, есть ли у неё сестра.
Он закрыл лицо ладонями. Посидел так. Потёр глаза, потом усы, левую половину, правую. Тот же жест. Тамара смотрела на его руки и думала: он и сейчас придумывает, что сказать. Даже сейчас.
— А Лёха? — спросила она. — Лёха Бондарев?
— Был Лёха, — буркнул он в ладони. — Работал у нас. Уволился. Живой он. В Тюмени сейчас.
— Ты его убил. Трубой придавил. Чтобы мне соврать.
— Том, не начинай.
— Я не начинаю. Я уже закончила.
Он поднял голову. Глаза сухие. Ни капли той красноты, что была в среду.
— Том. Послушай меня. Ну, так вышло. Я не хотел. Я не планировал. Там одиноко, ты понимаешь? Два месяца в общаге, в вагончике, мужики пьют, мороз минус сорок, темнота по полгода. А она в столовой работала. Добрая. Просто поговорить. Ну, и… а потом она забеременела. Что мне было, бросить её?
— А меня?
— А тебя я не бросал! — Он повысил голос и тут же осёкся, покосился на коридор, на Дашкину дверь. Заговорил тише. — Я тебя не бросал, Том. Я же домой возвращаюсь. Каждый раз. Я вас обеих… я всех вас обеспечиваю. Я ж не пропиваю. Вика не виновата, что родилась. Дашка тоже. Я отец. Я нормальный отец. Для обеих.
— Ты ей что про меня сказал?
— Кому?
— Ольге.
Он замялся.
— Сказал, что у нас всё сложно. Что живём ради Дашки. Что как Дашке восемнадцать будет, я… ну, решу.
— Решишь.
— Том, ну чего ты цепляешься к словам? Я ей тоже… я её не обманываю. Почти. Ну, так сложилось. Люди так живут, знаешь сколько?
Тамара посмотрела на тюльпаны в трёхлитровой банке. Они уже осыпались. Три лепестка лежали на подоконнике, жёлтые, подсохшие по краям.
— А мама твоя знает? — спросила она.
Он отвёл глаза.
— Знает, — сказала она за него. — Людмила Петровна знает. И Сан Саныч знает. И вся бригада знает. Только я одна не знаю. Я одна семь лет борщ варила к твоему приезду.
— Мать сама догадалась. Я ей не говорил.
— Она внучке подарки шлёт?
Тишина.
— Шлёт, — ответила Тамара сама себе. — Конечно, шлёт. Ты свитер стирал у Ольги, ты Новый год встречал у Ольги, ты день рождения у Вики отмечал. А мне ты говорил: аврал, связь плохая, простыл.
— Том, я не хочу, чтоб всё рушилось. Слышишь? Я не хочу. Я люблю тебя. По-своему. Ты мне родная. Мы восемнадцать лет вместе.
— А её?
Он промолчал.
— Можешь не отвечать, — сказала Тамара. — Я видела фотографию. Ты там смеёшься.
Она встала. Ноги держали, хотя колени подрагивали, и ей пришлось опереться рукой о край стола. Всего на секунду.
— Ложись в зале, Гена.
— Том…
— В зале.
Он посидел. Потом поднялся, тяжело, с кряхтением, как старик, хотя ему было сорок четыре. Остановился в дверях.
— И что теперь? Ты что, выгонишь меня? Это и моя квартира тоже. Я её оплачивал. Все эти годы. Я на этом Севере здоровье оставил, между прочим.
Тамара не ответила. Налила себе воды, до края, и выпила. Всю, залпом, до дна. Руки не дрожали.
Он постоял и ушёл.
Утром она сама собрала его сумку.
Гена спал в зале, под пледом с оленями. Тамара вытащила сумку из кладовки, расстегнула все молнии. На втором кармане она, как обычно, встала. Тамара дёрнула чуть вбок.
Сложила свитер, тот самый, серый, севший после шестидесяти градусов. Рукава не стала заворачивать внутрь. Не стала складывать крест-накрест. Положила как есть. Футболки, носки, трусы. Рабочие штаны, отстиранные её порошком, который пахнет просто порошком. Бритву, зарядку, влажные салфетки с зайцем.
Прозрачный файл с рисунком она положила сверху. Резинку с клубникой вложила внутрь файла, к рисунку. Пусть отвезёт. Вика ищет, наверное.
Молнию застегнула до конца. На втором кармане она не заела. Проскочила, будто её смазали.
Сумку она поставила у двери.
На склад Тамара в тот день не пошла. Позвонила Любе, отпросилась, сказала, что по семейным. Люба не стала спрашивать. Только сказала:
— Держись, Тамар Сергевна. Инвентаризацию я дочищу.
Откуда Люба знала, что держаться, Тамара выяснять не стала.
Юристка в консультации возле рынка была в очках на цепочке и с короткой мальчишеской стрижкой. Сидела за столом, заваленным папками, пила из огромной кружки с надписью «Лучшая бабушка» и говорила быстро, будто диктовала.
— Так. Ребёнок общий один, несовершеннолетний, шестнадцать лет. Значит, через ЗАГС не получится, только через суд. Мировой судья, по месту жительства. Если супруг согласен, быстро пройдёт, месяц-два. Если упрётся, дадут время на примирение. До трёх месяцев. Но это всё равно формальность, если вы настроены.
— Я настроена.
— Вижу. Алименты на дочь будете заявлять?
— Буду.
— Правильно. На одного ребёнка четверть от всех доходов. Со всех. И с северных надбавок, и с премий, с его официальной зарплаты. Вам нужна справка о его зарплате. Если не даст, запросим через суд, работодатель обязан ответить. Что там у него, вахта?
— Ямбург.
— Значит, зарплата белая, газовики обычно платят по-честному. Это вам в плюс. Алименты будут до её совершеннолетия. Если в институт поступит, дальше уже только добровольно, если он захочет помогать. Закон этого не обязывает.
— А второй его ребёнок?
Юристка сняла очки, и они повисли на цепочке у неё на груди.
— Который второй?
— У него дочь. Четыре года. От другой женщины.
— Признанная? Он записан отцом?
— Не знаю. Наверное. Он на фотографиях с роддома.
— Если записан, то той женщине тоже положена доля. На двоих детей по закону треть, делится между ними. Значит, вам на Дашу будет меньше четверти, если та мать тоже подаст. Ну, это мы посчитаем. Главное: не тяните. И квартира. Когда покупали?
— В браке. Ипотеку закрыли три года назад.
— Совместно нажитое. Пополам, если не договоритесь. Но у вас дочь живёт с вами, можно побороться за увеличение доли. Хотя, скажу честно, суды на это идут редко. Лучше договориться. Скажите, он агрессивный?
Тамара подумала.
— Нет. Он просто врёт.
Юристка хмыкнула, надела очки обратно и подвинула к ней бланк.
— Ну, от этого не лечат. Пишите.
Ручка была синяя, шариковая, с обгрызенным колпачком. Тамара взяла её, повертела и написала сверху: «Исковое заявление о расторжении брака». Буквы вышли ровные, как в школьной тетради. Она всегда писала ровно, даже на накладных.
Гена уехал через три дня. Вахта начиналась в понедельник, и он собирался как всегда: не спеша, с шутками и какими-то воспоминаниями про тот раз, когда забыл паспорт. Только шуток в этот раз не было.
В пятницу ему принесли повестку. Он прочитал, долго держал в руках, потом положил на тумбочку в прихожей, рядом с ключами.
— Том, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Может, подождём? До Дашкиного совершеннолетия? Два года. Что тебе, трудно? Я буду приезжать. Как раньше. Никто ничего не узнает.
— Даша уже знает.
— С Дашкой я поговорю.
— Не надо с ней говорить сейчас.
Он всё-таки пошёл к ней. Постучал в комнату. Дарья не открыла. Он постоял у двери, приложил ладонь к косяку, будто проверял, тёплое ли там, за дверью.
— Даш. Дашуль. Ну открой. Это я.
Молчание. Только музыка из наушников, тихая, металлическая, пробивалась через дверь.
— Даш, я не хотел, чтоб ты вот так узнала. Слышишь? Я хотел сам потом. Когда ты подрастёшь. Я тебя люблю, ты ж знаешь. Ты у меня первая. Ты старшая.
Музыка стала громче.
Гена опустил руку. Посмотрел на Тамару, которая стояла в конце коридора с полотенцем.
— Это ты её настроила.
— Нет, Гена. Её настроили фотографии. С тортом-единорогом.
Он ничего не сказал. Прошёл в прихожую, надел ботинки, долго возился со шнурками. Потом выпрямился, взял сумку. Поднял, прикинул вес.
— Ты мои вещи постирала?
— Своим порошком.
Что-то дрогнуло у него на лице. У губ, под усами. Не то улыбка, не то что-то совсем другое.
— Лавандой больше не пахнет, — сказала она.
Он открыл дверь. На площадке пахло кошками и чьей-то жареной картошкой. Сосед снизу ругался по телефону.
— Позвони, как долетишь, — сказала Тамара. — Дашке. Не мне.
Гена кивнул, не оборачиваясь, и шагнул к лифту.
Нелли пришла в тот же вечер, с пирогом, на этот раз с яблоками.
— Я не могла, Том. Ну не могла я. Ты прости меня. Я же думала, как лучше. Думала, ты не узнаешь и будет у тебя всё хорошо. А если б узнала, так хоть бы не от меня. Ну вот, дура я, дура старая, ты меня хоть обругай.
— Не буду я тебя ругать, Нель.
— Лучше бы обругала.
Они сидели на Тамариной кухне, резали пирог. Он был ещё тёплый, с корицей, и на корочке блестел сахар. Нелли всё поправляла халат и ни разу не взялась за край, не разглаживала. Просто сидела, сложив руки на коленях.
— Саныч звонил с Ямбурга, — сказала она. — Говорит, Генка твой в первый же день ходил к начальству. Просился на другой график. Чтоб чаще. А может, чтоб там остаться.
— Пусть остаётся.
— Том, а ты как? Ты одна как будешь? Деньги… Дашка… ты ж на складе много не получишь.
Тамара отломила кусок пирога. Надкусила. Корица, кислое яблоко, сладкая корочка. Она почувствовала вкус. Впервые за две недели.
— Алименты будут. Квартира моя наполовину. Работа есть. Люба говорит, место старшей смены освобождается в мае. Там прибавка.
— Ты прямо всё посчитала.
— Я кладовщица. Мне положено.
Нелли засмеялась. Сначала неуверенно, потом громче, прикрывая рот ладонью. И Тамара тоже улыбнулась. Не широко. Чуть-чуть, одним уголком губ.
Из комнаты вышла Дарья. Без наушников. Села за стол третьей, сама налила себе чаю, взяла самый большой кусок пирога.
— Тёть Нель, а научите меня такой печь?
— Ой, Дашенька. Да хоть завтра!
Дочь жевала, крошки сыпались на худи. Она смахивала их на пол и не замечала, что смахивает. И Тамара не стала ей говорить.
Суд был в конце мая. Короткий, двадцать минут в маленьком кабинете с портретом на стене и засохшим фикусом на подоконнике. Гена не приехал, прислал заявление о согласии через представителя. Мировая судья, женщина лет шестидесяти в широкой синей мантии, прочитала всё вслух, задала два вопроса и подписала.
Всё.
Тамара вышла на крыльцо суда. Во дворе цвела сирень, густо, и пахло так, что кружилась голова. Где-то рядом стучал отбойный молоток: меняли асфальт.
Звонила Людмила Петровна. Второй раз за день. Тамара посмотрела на экран, на это «Мама Гены», которое так и не переименовала за восемнадцать лет, и сбросила. Потом подумала и переименовала. Просто: «Людмила Петровна».
Пусть звонит Дашке. Если захочет. Бабушкой-то она быть не перестала. Ни для одной внучки, ни для другой.
На остановке она простояла двадцать минут, потому что автобус опять задерживался. Было тепло, солнце грело шею. Тамара сняла ветровку и перекинула через руку. Возле неё женщина с коляской пыталась успокоить малыша, который выплёвывал соску. Малыш орал, покраснев. Женщина качала коляску и бормотала: «Ну, ну, мой хороший».
Тамара смотрела на неё и думала о другой женщине, тёмноволосой, с ямочкой на подбородке. Которая сейчас, наверное, стирает Генины вещи в лавандовых капсулах. Которая верит, что через два года он «решит». Которая зачёркивает дни в календарике вместе с дочкой.
Знает ли она?
Нет. Скорее всего, нет.
И Тамаре вдруг стало её жаль. Не так, как жалеют соперницу, с тайным злорадством. А как жалеют себя семилетней давности. Тамара тоже когда-то сидела над календарём.
Пришёл автобус. Тамара села у окна.
В июне приехала Людмила Петровна. Без звонка, с двумя сумками, в пуховом платке, хотя на улице было плюс двадцать шесть.
Стояла на пороге, переминалась с ноги на ногу, прижимала к животу банку с малиновым вареньем.
— Томочка, пустишь?
Тамара пустила. Поставила чайник, достала вазочку под варенье.
Свекровь сидела, не снимая платка, и молчала. Долго. Тамара не торопила. Помешивала ложечкой в своей кружке, хотя чай был просто чай.
— Я знала, — сказала наконец Людмила Петровна. Без придыхания, без «золотая». Голос вдруг оказался низкий, хрипловатый. — С самого начала знала. Он мне сам рассказал, когда Вика родилась. Фотографию прислал. Говорит, мам, ну не мог я иначе. Я его отругала. А потом… внучка же. Кровь. Я ей шапочку связала. Потом платьице. А тебе не могла сказать. Язык не поворачивался.
— Почему?
— Потому что ты золотая, — Людмила Петровна усмехнулась, горько. — Я это говорила, чтоб самой не забыть. Чтоб себя уговаривать, что если ты такая хорошая, то он тебя не бросит. И всё обойдётся. Я, дура, думала, само рассосётся.
Она развязала платок наконец. Под ним волосы оказались совсем седые, редкие, приглаженные на пробор.
— Прости меня, Тома. Если сможешь.
Тамара не ответила. Встала, взяла из шкафа банку, переложила варенье в вазочку. Ягоды были целые, тёмные, в густом сиропе.
— Дашка в комнате, — сказала она. — Идите. Она по вам скучала.
Людмила Петровна поднялась и пошла по коридору, держась рукой за стену. Тамара слышала, как она стучит в дверь. Как Дарья открывает. Как говорит: «Ба…» и дальше уже неразборчиво.
Вечером, когда свекровь уехала на последнем автобусе, Тамара полезла на антресоль за летними вещами. Сверху, в самом углу, лежала старая дорожная сумка Гены. Не та, с которой он ездил, а первая, клетчатая, с которой он уехал на свою самую первую вахту семь лет назад.
Он про неё давно забыл. Она тоже.
Тамара сняла её, отряхнула от пыли. Открыла. Внутри лежал полиэтиленовый пакет, а в пакете её записка. Сложенная вдвое, на листке из Дашкиной школьной тетради в клетку.
«Гена, возвращайся скорее. Мы тебя ждём. Ешь нормально, не только лапшу. Звони каждый вечер. Твоя Тома».
И ниже, кривыми, огромными буквами девятилетней Дашки: «ПАПА Я ТИБЯ ЛЮБЛЮ».
Он тогда её так и не нашёл. Или нашёл и оставил в пакете. Не понёс с собой.
Тамара сидела на табуретке у антресоли и держала записку. Бумага пожелтела, чернила выцвели. Буква Я в «тибя» у Дашки тоже была повернута не в ту сторону.
Она сложила листок и убрала в карман халата. Сумку отнесла к мусоропроводу.
Вернувшись на кухню, открыла окно. Настежь, обе створки. С улицы потянуло тёплым вечером, асфальтом после полива, сиренью, которая уже отцветала. Где-то внизу смеялись дети, стучал мяч о стену гаража.
В квартире пахло только их домом. Малиновым вареньем, Дашкиным шампунем с яблоком и порошком, который пахнет просто порошком.
Тамара налила себе воды. Полный стакан. Выпила половину и поставила на подоконник, где раньше стояли тюльпаны.
Вода в стакане не дрожала.
Муж довольно улыбался, когда его брат со сцены унизил меня при гостях. Утром вся родня взвыла от правды