В четверг я вернулась с работы в половине седьмого – принимала граждан до пяти, потом закрывала журнал, сдавала документы, и в прихожей стояли чужие сапоги. Серые, на низком каблуке, сорокового размера, аккуратно поставленные на коврик. Рядом – дорожная сумка на колёсиках, тоже чужая, с биркой аэропорта. Мои тапочки кто-то передвинул к стене, а на вешалке, поверх моего пальто, висело чужое – бордовое, с потайной застёжкой.
Я сняла свои сапоги, переобулась в тапочки, сняла куртку, повесила её на свободный крючок и пошла на кухню. Там сидели двое. Моя свекровь Людмила Андреевна – в моём халате, между прочим, – и женщина, которую я видела второй раз в жизни. Первый был на дне рождения Людмилы Андреевны года три назад. Женщину звали Антонина, она когда-то работала вместе со свекровью, потом они разошлись по разным местам, а теперь снова встретились – то ли в очереди, то ли в магазине. Я не вникала.
– Танюша, – сказала свекровь, не вставая. – Мы тут с Тоней решили…
– Подождите, – сказала я. – Чьи сапоги в прихожей?
– Мои, – ответила Антонина. – Извините. Я думала, вы знаете.
– Я не знаю, – сказала я. – Людмила Андреевна, что происходит?
Свекровь вздохнула и посмотрела на меня, как на невоспитанную.
– У Тони соседи сверху залили. Трубу прорвало. Всю кухню и коридор. Сейчас там ремонт, ни пройти, ни приготовить. Ей негде жить неделю. Я и предложила: поживи у нас.
– У нас? – переспросила я.
– У вас, – поправилась свекровь. – У Вадима же квартира большая. Три комнаты. Ей уголок нужен, только уголок.
Квартира была моя. Когда-то мамина. Мама её приватизировала, а после того как мамы не стало, квартира осталась мне. Вадим просто жил со мной. Мы вместе уже восемнадцать лет. Но свекровь всегда говорила ‘у Вадима’, хотя квартира была моя.
– Людмила Андреевна, – сказала я. – Вы меня не спросили.
– А что спрашивать? – удивилась она. – Тоня же не навсегда. Неделя – и всё.
Антонина смотрела вниз, на стол. Мне стало неловко. Я не злая. Я просто устала.
– Ладно, – сказала я. – Неделя. Но вы меня в следующий раз предупредите.
– Обязательно, – пообещала свекровь.
Утром я встала в половине седьмого, как всегда. Ванная была занята. Я постояла под дверью, послушала, как шумит вода, и пошла на кухню. Чайник ещё не включала. На столе лежала чужая кружка – большая, с красным ободком. Моя, с синим ободком, стояла в шкафу на верхней полке, хотя я всегда держала её на нижней.
Ванная освободилась через десять минут. Антонина вышла, извинилась, сказала, что раньше никогда так долго не умывается, просто сегодня что-то разоспалась. Я кивнула и зашла. На полке лежало чужое мыло – коричневое, хозяйственное. Моё, жидкое, в дозаторе, стояло в углу. Я взяла его, выдавила на ладонь, но запах хозяйственного мыла уже въелся в воздух, и весь день мне казалось, что от меня пахнет чужим мылом.
На работе я принимала граждан. Женщина из второго подъезда жаловалась на протечку в подвале. Мужчина с четвёртого этажа просил перерасчёт за отопление. Я заполняла бумаги, отвечала на вопросы, но в голове крутилось: ‘неделя’. Я знала, что такое неделя. Я видела, как ‘неделя’ превращается в месяц, а ‘месяц’ – в ‘зиму’.
Вечером Вадим пришёл поздно. Он работал на стройке, приходил, когда стемнеет. Я сидела на кухне, пила чай. Антонина уже ушла в свою комнату – в маленькую, где стоял диван и шкаф с мамиными вещами. Я так и не разобрала тот шкаф.
– Вадим, – сказала я. – Ты знал, что твоя мама приведёт Антонину?
Он налил себе чай, сел напротив.
– Знал.
– И не сказал мне?
– А что говорить? – Он пожал плечами. – Мама позвонила, попросила. У Тони правда беда. Ты же понимаешь.
– Понимаю, – сказала я. – Но это моя квартира. Я тут хозяйка. Почему меня не спросили?
– Ты преувеличиваешь, – сказал он. – Ну поживёт неделю. Что тебе, жалко?
Жалко. Да, жалко. Мне было жалко своего пространства. Мне было жалко своей тишины. Мне было жалко того чувства, когда приходишь домой и знаешь: тут только твои вещи, твои запахи, твои привычки. Но я не сказала этого.
– Ладно. Неделя.
Неделя прошла. В пятницу вечером я пришла домой, а Антонина не собиралась. Её сумка по-прежнему стояла в прихожей, сапоги – на коврике. Я заглянула в комнату. Она сидела на диване и читала книгу.
– Антонина, – сказала я. – Как ремонт?
– Задерживается, – ответила она, не поднимая глаз. – Рабочие говорят, пол ещё не высох. Ещё неделя.
Я пошла к свекрови. Она жила в двух остановках от нас, в старом доме с высокими потолками. Я пришла без звонка, и она удивилась.
– Людмила Андреевна, – сказала я с порога. – Вы обещали неделю.
– Танюша, – она всплеснула руками. – Ну что ты как маленькая? Тоня же не на улице живёт. У неё ремонт. Ты понимаешь, что такое ремонт? Это же не за день делается.
– Понимаю, – сказала я. – Я двадцать лет в ЖКХ работаю. Но вы обещали неделю.
– Ну, – она помолчала. – Я думала, ты войдёшь в положение.
Я вошла в положение. Я всегда входила в положение. Я входила в положение, когда Вадим потерял работу и полгода сидел дома. Я входила в положение, когда свекровь попросила денег на срочные расходы. Я входила в положение, когда маме нужна была помощь, я была рядом, а после того как мамы не стало, осталась без мамы в этой квартире. Я всегда входила в положение. Но сейчас я не хотела.
– Людмила Андреевна, – сказала я. – Ещё неделя. Но потом – всё. Договорились?
– Договорились, – сказала она.
На второй неделе я пришла домой и увидела, что тарелки стоят не там, где я их всегда ставила. Верхняя полка, где лежали большие, – теперь там были маленькие. Я открыла шкаф, посмотрела, закрыла. Потом достала все тарелки и расставила как было. На следующее утро они снова стояли иначе. Я не стала ничего говорить. Просто переставила обратно. Так продолжалось три дня. Потом я сдалась. Пусть стоят как стоят. Это был не спор, а какое-то тихое противостояние, в котором я не хотела участвовать.
В понедельник ко мне пришла женщина. Жаловалась на соседку, которая прописала племянника, а тот привёл жену и детей. Я объяснила, что мы не можем выписать человека без суда. Она ушла расстроенная. А я сидела и думала: ‘Вот и у меня так. Только я не могу пойти и пожаловаться. Потому что это моя свекровь. Потому что это мой муж. Потому что это моя жизнь’.
Я вспомнила маму. Она всегда говорила: ‘Таня, квартира – это твоё’. После того как мамы не стало, прошло три года. Я осталась без мамы. Она бы, наверное, пустила Антонину. И терпела бы. Как я.
Вечером я зашла в комнату к Антонине. Она читала. Я села на край дивана.
– Антонина, – сказала я. – Я хочу понять. У вас точно нет другого места?
Она закрыла книгу.
– Таня, – сказала она. – У меня есть сестра. Но у неё маленькая квартира. И она не очень… – Она замолчала.
– Не очень рада вас видеть?
– Не очень, – согласилась Антонина. – Мы давно не общались. Я не хочу к ней.
– А ремонт? – спросила я. – Когда он закончится?
– Я не знаю, – сказала она. – Рабочие говорят, ещё недели две.
– Две? – переспросила я. – Вы говорили неделю.
– Я думала, так будет быстрее, – сказала она. – Извините.
Я вышла из комнаты. Две недели. Потом ещё две. Потом ещё. Я знала, как это бывает.
В среду Вадим пришёл с работы и сел рядом со мной на кухне.
– Таня, – сказал он. – Мама просит, чтобы Тоня осталась ещё немного. У неё правда сложная ситуация.
– Сколько? – спросила я.
– Ну, может, месяц.
– Месяц? – Я поставила чашку. – Вадим, она живёт у нас уже почти две недели. Ты говорил ‘неделя’. Потом ‘ещё неделя’. Теперь ‘месяц’. А потом что? Год?
– Ну зачем ты так, – сказал он. – Она же не чужой человек. Она мамина подруга.
– Она чужой человек для меня, – сказала я. – Я её не знаю. Я не выбирала её. И я не выбирала, чтобы она жила в моей квартире.
– В нашей квартире, – поправил он.
– В моей, – сказала я. – Квартира моя. Ты это знаешь.
Он замолчал. Потом встал и ушёл. Я осталась сидеть.
Однажды вечером я пришла домой и услышала смех на кухне. Вадим и Антонина сидели за столом. Они смеялись. Я не помнила, когда Вадим в последний раз смеялся со мной. Я вошла. Они замолчали.
– О чём вы? – спросила я.
– Да так, – сказал Вадим. – Вспоминали молодость.
Я налила себе чай и ушла. Мне было не смешно.
Через неделю мне позвонила свекровь. Я была на работе, в кабинете никого не было.
– Танюша, – сказала она. – Ты не передумала?
– Нет, – сказала я. – Мы договорились.
Она помолчала.
– Ты жестокая, – сказала она.
– Нет, – сказала я. – Я просто устала.
Она положила трубку. Я вернулась к бумагам.
В конце третьей недели я не выдержала. Я пришла домой, а Антонина сидела на кухне с моей свекровью, и они пили чай. На столе стояли печенье и конфеты. Мои конфеты. Я купила их неделю назад, просто потому что увидела в магазине. И вот они стояли открытые, и чужие руки брали их одну за другой.
– Танюша, – сказала свекровь. – Мы тут чаёвничаем. Садись с нами.
– Нет, – сказала я. – Я не буду.
– Что так? – удивилась она.
– Людмила Андреевна, – сказала я. – Мы договаривались. Неделя, потом ещё неделя. Сейчас третья. Когда Антонина уедет?
– Тоня, – свекровь повернулась к подруге. – Скажи ей.
Антонина положила печенье на блюдце.
– Таня, – сказала она. – Я не хотела вас стеснять. Я думала, Люда договорилась.
– Люда не договорилась, – сказала я. – Люда поставила меня перед фактом. Вы живёте в моей квартире, Антонина. Не в Людиной. В моей.
– Таня! – свекровь повысила голос. – Что за тон?
– Обычный, – сказала я. – Я двадцать лет в ЖКХ работаю. Я знаю, что такое временное проживание. Знаю, что такое регистрация. Знаю, что без согласия собственника никто не может тут жить. Вы хотите, чтобы я вам это по бумагам объяснила?
– Ты что, выгоняешь её? – свекровь встала.
– Я не выгоняю, – сказала я. – Я говорю: до пятнадцатого. После пятнадцатого – решайте сами. Я больше не могу.
Антонина заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам. Свекровь обняла её за плечи.
– Не плачь, Тоня, – сказала она. – Мы что-нибудь придумаем.
Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. За стеной они ещё о чём-то говорили, потом стихли. Через полчаса хлопнула входная дверь – свекровь ушла. Я лежала на кровати и смотрела в потолок.
Вечером пришёл Вадим. Он вошёл в комнату, сел на край кровати.
– Мама звонила, – сказал он. – Ты что, правда её выгнать хочешь?
– Я не выгоняю, – сказала я. – Я устанавливаю срок. Это разные вещи.
– Она же в сложной ситуации, – сказал он. – Ей некуда идти.
– У неё есть квартира, – сказала я. – Там ремонт. Ремонт заканчивается. Она может снять комнату. Может поехать к сестре. Я не обязана решать её проблемы.
– Ты жестокая, – сказал он.
– Нет, – сказала я. – Я усталая. Это другое.
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он открыл холодильник, потом закрыл. Потом зашумела вода в кране. Потом стало тихо.
Пятнадцатого числа я пришла с работы, и сумки в прихожей не было. Сапог тоже не было. Я сняла свои сапоги, прошла на кухню. Антонина сидела там с вещами – уже одетая, в пальто.
– Я уезжаю, – сказала она. – Сестра согласилась взять. Спасибо, что пустили.
Я кивнула.
– Извините, – сказала она. – Я правда не хотела.
– Я знаю, – сказала я.
Она ушла. Я закрыла за ней дверь и постояла в прихожей. Потом сняла куртку, повесила её на крючок. Мои тапочки стояли на месте. Моё пальто висело одно. Я прошла на кухню, поставила чайник, достала свою кружку – ту, что с синим ободком, – и села за стол. Когда чайник закипел, налила чай.
Вечером Вадим не сказал ничего. Он поужинал, посмотрел телевизор и лёг спать. Свекровь не звонила неделю. Потом позвонила, спросила, как дела, как ни в чём не бывало. Я ответила: ‘Нормально’. Она сказала: ‘Ну и хорошо’. И мы больше не говорили об этом.
Прошло две недели. Квартира снова стала моей. Я снова готовила, снова ставила свою кружку на место, снова открывала форточку, когда хотела. Но что-то изменилось. Вадим иногда смотрел на меня и не понимал, кто я. А я смотрела на него и думала: ‘Ты меня не защитил’. И это было хуже, чем чужие сапоги в прихожей.
Я не знаю, права ли я была. Но после этого я стала иначе смотреть на свою квартиру. И на Вадима.
Сватья-миллионерша