Ася открыла дверь. Я разулась и вошла с пакетом, в котором был подарок. И сразу поняла: лучше было прийти не сейчас.
Ася резала торт, гости сидели с чашками и обернулись на шуршание упаковки. Я хотела тихо положить пакет в угол, но ручка зацепилась за спинку стула. Пакет качнулся, и набор полотенец, перевязанный лентой, вывалился на скатерть.
– Мам, ну что это? – Ася отложила нож для торта. – Опять набор? У нас уже три таких. Ты бы лучше деньгами.
Я не сразу поняла, что она сказала. В комнате стало тихо, только кто-то из гостей кашлянул. Я смотрела на полотенца – светло-серые, с вафельным краем. Я выбирала их в супермаркете у дома, потому что старые у Аси совсем истрепались. Мне казалось, это хорошая, нужная вещь. Но в её голосе было столько раздражения, что я почувствовала: принесла не полотенца, а что-то неуместное.
– Ася, – сказала я. – Я думала, тебе пригодится.
– Пригодится, – ответила она. – Только это, мам, совсем не то. Ну сколько можно?
Гости сделали вид, что не слышат. Кто-то потянулся за печеньем, кто-то стал поправлять салфетку. Я стояла с пакетом в руках, и мне хотелось исчезнуть. Я не стала ничего говорить. Поставила пакет на стол, села на своё место и доела кусок торта. Торт был покупной, с масляным кремом, и я ела его, не чувствуя вкуса.
Домой я ушла раньше всех. Ася проводила меня до двери и сказала:
– Ты не обижайся. Я просто устала. У нас ремонт, Майя в школу идёт, Костя на работе пропадает.
– Я не обижаюсь, – ответила я.
Это была неправда. Я обиделась. Мне было шестьдесят два года, я работала в ателье по ремонту одежды, принимала заказы, подшивала брюки, меняла молнии, ушивала платья. Я всё ещё могла заработать на хлеб и на подарок внучке. Я не считала себя богатой. Я всю жизнь считала каждую копейку, но никогда не жалела для Аси ничего. Когда она училась, я брала дополнительные заказы по вечерам, чтобы купить ей куртку. Когда она выходила замуж, я отдала ей свои накопления на первый взнос по ипотеке. Тогда она плакала и говорила, что я самая лучшая мама на свете. А теперь мой подарок – не то, что нужно.
На следующее утро я пришла в ателье, села за машинку и стала подшивать школьную форму. Заказчица, женщина лет пятидесяти, жаловалась, что сын вырос и рукава стали коротки. Я слушала и кивала, а сама думала об Асе. В обед я достала телефон и написала ей:
‘Ася, я больше не буду дарить подарки. Совсем. Не хочу слышать оценок’.
Она ответила через минуту:
‘Мама, ты серьёзно? Из-за одного слова?’
‘Из-за одного слова, – написала я. – Но это слово было при гостях’.
‘Ты наказываешь меня? – спросила она. – Как маленькую?’
‘Я не наказываю. Я просто не хочу, чтобы мою заботу оценивали, как товар’.
Она не ответила. Я убрала телефон в ящик и вернулась к машинке. В тот день я подшила три пары брюк и заменила молнию на куртке. Работа меня успокаивала. Я знала, что делаю хорошо, и никто не говорил мне, что моя работа ничего не значит.
Через два дня пришёл Костя. Я как раз вернулась из ателье, разогрела суп и села есть. В дверь позвонили. Я открыла и удивилась: Костя обычно заходил с Асей или с Майей. А тут стоял один, в куртке, с пакетом, а в пакете был торт.
– Можно? – спросил он.
– Проходи, – сказала я.
Он разулся, прошёл на кухню, поставил торт на стол. Я налила ему чаю. Он сел напротив, повертел чашку и сказал:
– Я не ссориться пришёл. Я поговорить.
– Говори, – ответила я.
– Ася плачет. Она не может понять, почему вы так резко. Она думает, вы её разлюбили.
– Я её не разлюбила, – сказала я. – Я устала.
Костя помолчал. Он хороший парень, только мягкий. Работает в строительной фирме, ездит по объектам, приходит поздно. У них с Асей ипотека, машина в кредит, Майя ходит на подготовку к школе. Денег всегда впритык. Я это знала. Я помогала, чем могла: сидела с Майей, когда Костя был на объектах, шила ей костюмы на утренники, иногда давала деньги на продукты. Но я не могла дарить дорогие вещи. У меня пенсия и зарплата в ателье. Я не жаловалась, но и не могла тягаться с теми, кто получает в месяц больше, чем я за полгода.
– Ася не про деньги, – сказал Костя. – Она просто устала. У неё на работе сложно. Она хочет, чтобы всё было как у людей. Чтобы Майя не хуже других. А вы приносите полотенца. Она понимает, что это от души, но иногда ей хочется, чтобы вы спросили, что нужно.
– Я спрашивала, – ответила я. – В прошлом году спросила. Она сказала: ‘Да что ты, мам, ничего не надо’. А потом я узнала, что она жаловалась на мой подарок.
Костя опустил глаза.
– Она не жаловалась. Она просто сказала, что вы не угадали.
– Костя, – сказала я. – Я не гадалка. Я не могу угадывать. Если ей нужны деньги, пусть скажет прямо. Я не обижусь. Но когда при гостях говорят, что мой подарок не тот, я чувствую себя не матерью, а человеком, чей подарок оценивают.
– Она не хотела вас унизить, – сказал он. – Она просто не подумала.
– Вот именно, – ответила я. – Не подумала. А я подумала. И решила: хватит.
Костя посидел ещё немного, выпил чай, съел кусок торта, который принёс. Он не спорил. Он сказал, что попробует поговорить с Асей, но не обещает. Уходя, он задержался в дверях и добавил:
– Вы только не пропадайте. Майя вас ждёт. Она не понимает, почему бабушка больше не приходит с подарками.
– Я не пропаду, – сказала я. – Я приду. Только без подарков.
Он кивнул и ушёл. Я закрыла дверь, помыла чашку и села на кухне. Думала, что, наверное, слишком резкая. Но потом вспомнила Асино лицо, когда она так отозвалась о подарке, и поняла, что не могу по-другому.
На работе Рита, моя сменщица, заметила, что я сама не своя. Рита работает в ателье давно, мы вместе принимаем заказы, вместе закрываем смену. Она спросила:
– Ты чего такая? С Асей поссорилась?
– Не то чтобы поссорилась, – ответила я. – Она на дне рождения при гостях сказала, что мои подарки не те, что нужны. Я решила больше ничего не дарить.
Рита отложила ножницы.
– Совсем?
– Совсем.
– Ну ты даёшь, – сказала она. – Я бы, может, тоже так сделала. Только потом бы мучилась. Дети ведь не понимают, что мы не из вредности. Мы просто уже не можем дать больше.
– Вот и я не могу, – сказала я. – Но и терпеть не могу.
Рита покачала головой и вернулась к работе. А я подумала, что со стороны виднее: я не жадная, я уставшая. Устала от того, что мою заботу измеряют ценником.
Через неделю был день рождения Майи. Ей исполнялось семь. Ася устроила праздник дома, пригласила соседских детей и кого-то из школы. Я пришла с пирогом. Испекла сама – с яблоками и корицей, как когда-то пекла Асе. Большой, в разъёмной форме. Несла в плоской коробке из-под торта, перевязанной бумажной лентой.
Ася открыла дверь. Она была в платье, с причёской, но глаза у неё были уставшие.
– Проходи, – сказала она.
Я разулась и прошла в комнату. Там уже сидели дети, играла музыка, на столе было угощение. Майя подбежала ко мне и обняла.
– Бабушка, а ты мне что принесла? – спросила она.
Я присела и сказала:
– Пирог. Твой любимый, с яблоками.
Майя огорчилась.
– А подарок?
– Пирог и есть подарок, – ответила я. – Я его для тебя пекла.
Она не сказала ничего, но я видела, что она ждала другого. Ася стояла рядом и смотрела на меня. Я поняла, что сейчас будет.
– Мам, – сказала она тихо. – Ты даже Майе ничего не купила?
– Я испекла пирог, – повторила я.
– Это не подарок, – сказала Ася. – Это еда. Все дети принесли подарки, а бабушка – пирог.
– Ася, – сказала я. – Мы договаривались.
– Мы ни о чём не договаривались, – ответила она. – Ты просто взяла и перестала. Тебе всё равно?
– Мне не всё равно, – сказала я. – Но я не хочу, чтобы мои подарки опять называли неподходящими.
– Я не называла тебя плохой! – повысила она голос. – Я сказала, что подарок не тот. Это разные вещи.
– Для меня одинаковые, – ответила я.
Дети притихли. Кто-то из родителей выглянул из кухни. Я почувствовала, что краснею. Мне было стыдно перед чужими людьми, но я не могла отступить. Я села на стул и стала ждать, когда все поедят пирог. Ася ушла на кухню. Костя вышел за ней. Я слышала, как они о чём-то говорят, но слов не разбирала.
Через десять минут Ася вернулась. Она села рядом со мной и сказала уже спокойнее:
– Мам, прости. Я не должна была тогда при гостях. Но и ты пойми: я не могу каждый раз объяснять Майе, почему бабушка приносит полотенца, а не куклу. Она ждёт. Она видит, что другие бабушки дарят.
– Я не другие бабушки, – сказала я. – У меня другие деньги.
– Я знаю, – сказала она. – Но дело не в деньгах. Ты закрылась.
– Я не закрылась, – ответила я. – Я просто перестала быть удобной.
Мы помолчали. Майя тем временем открывала подарки от других детей. Ей подарили набор для рисования, куклу, книгу. Она радовалась, но иногда поглядывала на меня. Я видела, что она ждёт, что я скажу что-то ещё. Но я молчала.
После праздника я помогла Асе убрать посуду. Мы мыли чашки, и Ася сказала:
– Я понимаю, что ты обиделась. Но ты не представляешь, как мне тяжело. Костя на работе с утра до ночи, я одна с Майей, денег не хватает. А тут ты со своими принципами. Я чувствую, что осталась без поддержки.
– Я тебя поддерживаю, – сказала я. – Я сижу с Майей. Я шью ей костюмы. Я прихожу, когда ты просишь. Но подарки – это другое. Это не поддержка, это оценка. Я не хочу, чтобы меня оценивали.
– А я не хочу чувствовать себя виноватой, – ответила она.
– Тогда давай не будем делать друг друга виноватыми, – сказала я. – Я не буду дарить подарки, пока ты не научишься их принимать. А ты не будешь ждать от меня того, чего я не могу дать.
Она ничего не ответила. Я вытерла руки полотенцем – тем самым, которое подарила. Оно висело на крючке, серое, с вафельным краем. Я не сказала ей, что видела его. Я просто взяла сумку и пошла домой.
Шли месяцы. Я не дарила подарков. На Новый год я подарила Майе только открытку, которую сделала сама: вырезала снежинки и наклеила на плотный лист. Асе я не подарила ничего. Она не сказала ни слова. На Восьмое марта я принесла цветы – простые тюльпаны, три штуки. Ася посмотрела на них и сказала:
– Спасибо.
И всё. Никаких оценок. Но и радости я не увидела. Она приняла мои правила, но внутри осталась обида. Я это чувствовала. Мы разговаривали вежливо, но прежней близости не было. Майя привыкла, что бабушка приходит с пирогами и костюмами, а не с куклами. Иногда она спрашивала:
– Бабушка, а почему ты не даришь подарки?
– Я дарю, – отвечала я. – Только не те, что покупают в магазине.
– А мне нравятся магазинные, – говорила она.
– Мне тоже нравились, – сказала я. – Но я больше не могу их дарить.
Однажды Ася позвонила мне вечером. Я как раз закончила срочный заказ, который взяла домой: подшивала платье для женщины, которая ехала на свадьбу к родственникам. Я устала, но взяла трубку.
– Мам, – сказала Ася. – Я хотела спросить. Ты правда больше никогда не будешь дарить подарки?
– Не знаю, – ответила я. – Пока не буду.
– А если я буду просить прощения, пока ты не поверишь? – спросила она. – По-настоящему.
– Ты уже просила, – сказала я. – Дело не в прощении. Дело в том, что я не хочу снова почувствовать, что меня оценивают свысока.
– Ты не плохая, – сказала она. – Ты моя мама.
– Я знаю, – ответила я. – Но когда ты сказала это при гостях, я почувствовала себя именно так. И знаешь, что самое обидное? Я до сих пор не понимаю, что именно тебе не понравилось. Полотенца? Или то, что я не догадалась купить что-то другое?
Ася помолчала.
– Наверное, второе, – сказала она. – Я ждала, что ты спросишь. А ты не спросила.
– Я спрашивала, – напомнила я. – Ты сказала, что ничего не надо.
– Я сказала так, потому что не хотела тебя напрягать, – ответила она. – А ты взяла и купила полотенца.
– То есть я должна была угадать? – спросила я.
– Нет, – сказала она. – Но ты могла хотя бы посоветоваться.
– С кем? – спросила я. – С тобой? Ты бы сказала, что хочешь деньги. А я не могу дать много. Я не хотела давать мало.
– А ты дай мало, но спроси, – сказала Ася. – Это же не так сложно.
Я задумалась. Может, она была права. Может, я действительно закрылась и перестала разговаривать. Но и она была не права. Она унизила меня при людях, и это осталось. Я не могла просто взять и забыть.
– Ася, – сказала я. – Я не буду обещать, что снова начну дарить подарки. Но я обещаю, что буду спрашивать. Если ты скажешь прямо, что тебе нужно, я подумаю. Но если я не смогу, ты не будешь обижаться.
– Хорошо, – сказала она.
– И ещё, – добавила я. – Никогда больше не говори при людях, что мой подарок не тот. Даже если он тебе не нравится. Скажи потом, наедине. Я пойму.
– Хорошо, – повторила она.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол и оглядела стол: машинка, ножницы, коробки с нитками. Я подумала, что, наверное, мы обе были правы и обе виноваты. Я не умела говорить о деньгах прямо. Она не умела ценить то, что дают. Но мы хотя бы начали разговаривать. Это уже что-то.
На следующий день я зашла в супермаркет у дома. Я долго стояла в отделе с кухонными принадлежностями. Я не собиралась ничего покупать, просто смотрела. Потом взяла набор полотенец – точно такой же, как тот, что подарила Асе. Я не знала, зачем. Может, чтобы поставить точку. Я принесла его домой и положила в шкаф. Пусть лежит. Если Ася когда-нибудь попросит, я отдам. А если нет – я не буду навязываться.
Прошло ещё полгода. Ася приехала ко мне сама, без Кости и Майи. Она привезла торт и чай. Я открыла дверь, она разулась. Мы сели на кухне. Она сказала:
– Мам, я хочу тебе кое-что сказать. Я тогда, на дне рождения, была злая не на тебя. Я была злая на себя. У нас не хватало денег, я не могла купить Майе то, что она хотела, и мне было стыдно. А тут ты с полотенцами. Я сорвалась. Я не должна была так говорить.
– Я поняла, – сказала я.
– И ещё, – продолжила она. – Я не хочу, чтобы ты дарила мне подарки из чувства долга. Лучше никаких, чем такие.
– Хорошо, – сказала я.
– Но Майе ты можешь дарить, – сказала она. – Она ребёнок. Она не понимает.
– Я подумаю, – ответила я.
Мы выпили чай. Я не стала дарить ей тот набор полотенец, что лежал в шкафу. Я не была уверена, что она примет его без обиды. Я вообще больше не была уверена, что подарки что-то решают. Но я видела, что Ася старается. Она больше не говорила при людях ничего плохого. Она звонила просто так, спрашивала, как дела. Иногда привозила мне продукты. Я не отказывалась.
Я не знаю, помирились ли мы до конца. Наверное, нет. Но я знаю точно: я больше не буду дарить подарки, если не уверена, что их примут. И я не буду чувствовать себя виноватой за это.
За месяц жизни у нас девушка сына вывела из строя пылесос, микроволновку и утюг: я просто закрыла дверь на ключ