Галина считала, что невестка ей не ровня. Говорила об этом открыто, но только за спиной. Пока Рита случайно не услышала то, что изменило всё.
Рита услышала своё имя и остановилась. Стояла в коридоре, в носках, с мокрым полотенцем в руках, и не дышала.
Галина Петровна говорила по телефону. Голос у неё был такой, каким она разговаривала только с сестрой: расслабленный, чуть хриплый, без той сладости, которую она включала при сыне.
— Нет, Люся, ну ты послушай. Она ему не пара. Я с самого начала говорила. Девочка из общежития, мать на рынке торговала, отца вообще никто не видел. И что? Артём, конечно, уши развесил. Любовь у него, видишь ли.
Рита прижала полотенце к груди. Пальцы стали ледяными, хотя в квартире было двадцать четыре градуса.
— А готовит как? Борщ без свёклы, представляешь? Я ей говорю: Риточка, солнышко, давай я тебя научу. А она смотрит своими глазищами и кивает. Кивает, Люся. И делает по-своему. Вот скажи, это нормально?
В прихожей тикали часы. Старые, круглые, с отбитой секундной стрелкой. Галина привезла их из своей квартиры, когда переехала «погостить» на две недели. Это было четыре месяца назад.
Артём появился в жизни Риты на третьем курсе. Она тогда подрабатывала в копировальном центре у метро, и он пришёл распечатать диплом. Сто сорок страниц, и на сто двадцатой закончилась бумага.
— Подождите пять минут, я схожу на склад.
— Я подожду хоть час.
Она посмотрела на него. Высокий, чуть сутулый, с ямочкой на подбородке и мятой рубашкой. Рубашка была голубая, с чернильным пятном на манжете. Рита почему-то запомнила именно пятно.
Он ждал. Потом они пили кофе из автомата, стоя у входа в копировальный центр. Кофе был горький, пластиковый стаканчик обжигал пальцы, а он рассказывал про свою работу в проектном бюро и смеялся так, что прохожие оборачивались.
Через полгода они стали жить вместе. Съёмная однушка на Бабушкинской, текущий кран, обои в мелкий цветочек. Рита была счастлива. По-настоящему, без оговорок, без «но». Просто счастлива.
А потом она познакомилась с Галиной Петровной.
Свекровь приехала в первый раз воскресным утром. Без предупреждения. Рита открыла дверь в растянутой футболке и с мокрыми волосами.
— Ой, а Артёмушка дома?
— Спит ещё.
— В одиннадцать утра? Ну, это ты на него так влияешь, наверное.
Она вошла, не снимая туфель. Рита посмотрела на следы на линолеуме, но ничего не сказала. Галина прошлась по квартире, потрогала пальцем подоконник, заглянула в холодильник.
— Тут у вас пусто, конечно. Молодёжь, что с вас взять.
На полке стояли яйца, сыр, помидоры, банка оливок и остатки вчерашнего рагу. Не то чтобы пусто. Но Рита снова промолчала.
Артём вышел заспанный, обнял мать, и та мгновенно преобразилась. Голос стал мягким, движения плавными. Она гладила его по щеке и приговаривала:
— Похудел-то как. Кормят тебя тут вообще?
Он смеялся. А Рита стояла у плиты и чувствовала, как что-то мелкое и острое покалывает под рёбрами.
Первые два года Рита терпела. Терпела замечания про уборку, про еду, про одежду. Галина говорила это так: сладко, с улыбкой, как будто помогает.
— Риточка, а ты знаешь, что картошку лучше чистить не к себе, а от себя? Мне мама так показывала.
Или:
— Ты бы юбку подлиннее надела, солнышко. А то соседи подумают невесть что.
Артём не слышал. Или не хотел слышать. Когда Рита пыталась сказать ему, он морщился и отвечал одно и то же:
— Мам просто заботится. Она так выросла. Не бери в голову.
Не бери в голову. Эти слова застревали где-то между горлом и грудной клеткой и не проглатывались.
Рита работала дизайнером в небольшой студии. Уходила в восемь утра, возвращалась в семь вечера. Готовила ужин, убирала квартиру, стирала. Артём работал удалённо и мог бы помогать, но Галина при каждом визите повторяла:
— Мужчина не должен у плиты стоять. Артёмушка, иди, я сама.
И он шёл. Садился за компьютер и надевал наушники.
А потом Галина переехала.
Позвонила в среду вечером. У неё в квартире лопнула труба, залило соседей, нужен ремонт. На две недели, не больше. Артём согласился сразу, даже не посоветовавшись.
— Мам, конечно. Какие вопросы.
Рита стояла рядом и молчала. Он посмотрел на неё и добавил тише:
— Ну куда ей идти? Это моя мать.
Она кивнула. Что тут скажешь.
Галина приехала с двумя чемоданами, пакетом домашних пирогов и настенными часами. Часы она повесила в прихожей в первый же день. Без спроса.
— Тут у вас голо как-то. А так хоть время видно.
Две недели превратились в месяц. Месяц в два. Ремонт затягивался. Рита звонила в управляющую компанию и выяснила, что трубу починили ещё три недели назад. Когда она сказала об этом Артёму, он поднял брови:
— Ну и что? Там же ремонт не доделан. Полы, обои.
— Какие обои, Артём? Она живёт у нас четвёртый месяц.
— Рит, ну хватит. Не начинай.
Не начинай. Ещё одна фраза, которая не проглатывалась.
Галина постепенно заняла всё пространство. Её тапочки стояли у входа, её кофта висела на спинке стула, её сериалы звучали из телевизора каждый вечер. Она готовила завтрак для Артёма и накрывала на двоих.
— Риточка, я не знала, что ты встала. А то бы и тебе положила.
Рита каждый раз видела три яйца в сковородке. Два на тарелке Артёма, одно на тарелке Галины. На плите стояла пустая сковородка. Можно было пожарить себе самой, но дело было не в яйцах.
В спальне появился запах Галининых духов. Тяжёлый, цветочный, с нотой чего-то приторного. Она заходила туда «поправить шторы» или «проветрить». Рита находила на подушке длинный серый волос и убирала молча.
Однажды Рита вернулась с работы и обнаружила, что её рабочий стол сдвинут к стене.
— Я тут немного переставила, чтобы свет лучше падал, — объяснила Галина.
Монитор стоял экраном к двери. Все рабочие файлы были закрыты. Рита проверила: компьютер перезагружали.
— Вы включали мой компьютер?
— Ой, случайно задела. Он сам включился. Я ничего не трогала.
Рита села на стул и долго смотрела на экран. Руки лежали на коленях, и она сжимала их так, что ногти впивались в ладони.
Она пробовала разговаривать с Артёмом. Пробовала несколько раз, по-разному. Спокойно. Эмоционально. С фактами. С просьбами.
— Артём, я прошу тебя. Поговори с мамой. Мне нужно личное пространство.
— У тебя есть личное пространство. Целая спальня.
— Она переставила мой стол.
— Она хотела помочь.
— Она включала мой компьютер.
— Рит, тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?
Нет. Ей не казалось. Но каждый раз, когда она говорила «мне некомфортно», Артём переводил разговор на мать. «Она пожилой человек», «ей одиноко», «она старается», «не будь такой категоричной».
Категоричной. Рита, которая четыре месяца молчала, терпела и убирала чужие волосы с подушки. Категоричная.
После очередного разговора она легла спать и не могла уснуть до четырёх утра. Лежала на спине и слушала, как за стеной Галина смотрит телевизор. Звук был приглушённый, но различимый: женский голос, мужской, музыка, опять женский. Как будто за стеной жила отдельная жизнь, которой было на неё наплевать.
Тот разговор она услышала в субботу.
Артём уехал за продуктами. Рита вышла из ванной и шла в спальню за чистым полотенцем. И остановилась.
Голос Галины из кухни. Телефон на громкой связи, потому что «Люся, у меня уши уже не те».
— Я тебе больше скажу. Она ему даже ребёнка не родила. Три года в браке, и что? Карьера у неё, видишь ли.
Рита прижалась спиной к стене. Обои были холодные, шершавые. Мелкий цветочек упирался в лопатки.
— А мне Артём знаешь что сказал? Мам, мы пока не готовы. Не готовы! Ему тридцать четыре. Когда будет готов? Когда мне семьдесят стукнет?
Люся что-то ответила. Рита не разобрала слов, только хриплый смешок.
— Я думаю, это она ему голову морочит. Он-то мальчик хороший, послушный. Если бы не она, он бы давно и с квартирой вопрос решил, и с ребёнком. А она сидит на своей работе, рисует там что-то.
Рисует что-то. Рита создавала интерфейсы для банковских приложений. Её проект в прошлом году взял премию на профильной конференции. Но для Галины она «рисовала что-то».
— И главное, Люся, она же ничего не умеет. Ни борща нормального сварить, ни дом содержать. Я ей объясняю, как жена должна, а она кивает и делает по-своему. Упрямая, как коза. Вся в мать свою, наверное.
Рита закрыла глаза. Дыхание стало рваным, и она заставила себя считать. Один, два, три. Выдох. Четыре, пять.
— Но я тебе так скажу: я от Артёмушки никуда не уйду. Это мой сын. А она пусть привыкает. Или пусть уходит сама.
Тишина. Шум воды из крана. Галина мыла кружку.
Рита бесшумно вернулась в ванную. Села на край ванны и сидела, пока не перестали дрожать колени. Десять минут. Может, пятнадцать.
Вечером она вела себя как обычно. Улыбалась Галине, ела её пироги, мыла посуду. Артём сидел рядом и смотрел футбол.
— Вкусные пироги, мам.
— Старалась для тебя, солнышко.
Галина убирала со стола и бросила на Риту быстрый взгляд. Проверяющий. Как учительница, которая знает, что ученик списал, но хочет посмотреть, признается ли сам.
Рита выдержала этот взгляд. Улыбнулась. Галина отвернулась первой.
Ночью Рита лежала без сна и думала. Не о словах. Слова она пережила. Думала о том, как всё устроено. Четыре месяца в её собственной квартире живёт человек, который её презирает. И этот человек чувствует себя хозяйкой. А её собственный муж стоит рядом и не видит. Или не хочет видеть.
И вот что было хуже всего: она привыкла. Привыкла молчать, уступать, обходить. Привыкла, что её стол можно сдвинуть, её компьютер можно включить, её завтрак можно не готовить. Она привыкла быть гостьей в своём доме.
Нет. Хватит.
В понедельник Рита отпросилась с работы на два часа раньше. Заехала в канцелярский магазин, купила плотную папку и пачку файлов. Дома было тихо: Галина ушла к соседке, Артём сидел в наушниках.
Рита включила компьютер и начала собирать информацию. Управляющая компания подтвердила: ремонт в квартире Галины завершён полностью, акт подписан две недели назад. Квартира пригодна для проживания. Рита попросила выслать документ на электронную почту и распечатала.
Во вторник она позвонила в жилищную консультацию и уточнила свои права. Квартира была куплена до брака на её имя. Артём был прописан, но не собственник. Галина не была прописана вообще. Временная регистрация, которую они оформили «для поликлиники», истекала через неделю.
В среду Рита нашла три съёмные квартиры в районе, где жила Галина. Однокомнатные, с мебелью, в ценовом диапазоне, который Галинина пенсия и подработка репетитором могли покрыть. Распечатала объявления и вложила в папку.
В четверг купила диктофон. Маленький, плоский, помещался в карман халата.
В пятницу вечером Рита дождалась, когда Артём вернётся с работы. Галина сидела перед телевизором. Рита вошла в комнату, взяла пульт и выключила звук.
— Риточка, я смотрю.
— Галина Петровна, нам нужно поговорить. Втроём.
Артём появился в дверях с кружкой чая.
— Что случилось?
— Сядь, пожалуйста.
Он сел. Галина выпрямилась на диване и сложила руки на коленях. На безымянном пальце блеснуло широкое золотое кольцо.
— Галина Петровна, ваша квартира отремонтирована. Полностью. Вот акт из управляющей компании.
Рита положила папку на стол и открыла на первой странице. Артём потянулся к ней, но Рита продолжила:
— Ремонт закончился три недели назад. Вы знали. И я знала. А Артём почему-то нет.
Галина моргнула. Один раз, быстро.
— Откуда ты это взяла?
— Позвонила. Спросила.
— Артёмушка, она звонит куда-то за моей спиной, проверяет.
— Мам, подожди, — Артём взял лист и прочитал. Челюсть чуть двинулась вправо. Он так делал, когда был растерян. — Тут написано, что работы приняты двадцатого числа. Три недели назад.
— Ну и что? Там ещё сыро, обои отходят.
— Галина Петровна, я подготовила три варианта квартир в вашем районе. Если вам не хочется возвращаться к себе сразу, можно снять жильё. Вот объявления.
Рита перевернула страницу. Три распечатки, каждая с фотографией и ценой.
Галина посмотрела на неё. Глаза стали узкими, губы сжались в линию.
— Ты меня выгоняешь?
— Я предлагаю вам варианты. Вы живёте в моей квартире четыре месяца. Мне нужно моё пространство обратно.
— Артём! Ты это слышишь? Она твою мать на улицу выставляет!
Артём сидел с листом в руках и молчал. Рита видела, как двигается его кадык. Вверх, вниз.
— Артём, — Рита повернулась к нему. — Я не выставляю твою маму. Я четыре месяца молчала. Я терпела замечания, перестановку мебели, комментарии о моей семье и моей работе. Я ни разу не повысила голос.
— Какие комментарии? Я ничего такого не говорила!
— В субботу вы разговаривали с Люсей по телефону на громкой связи. Я стояла в коридоре.
Галина замерла. Лицо стало серым, неподвижным, как маска.
— И что ты слышала?
Рита вынула телефон и включила запись. Не диктофон. Она записала на телефон в воскресенье, когда Галина снова позвонила Люсе. Привычка разговаривать на громкой связи сработала.
Из динамика полился знакомый голос: «Она ему не пара, Люся. Девочка из общежития…»
Артём слушал. Рита наблюдала за его лицом. Скулы побелели, пальцы на кружке сжались.
«А готовит как? Борщ без свёклы…»
«Упрямая, как коза. Вся в мать свою…»
«Пусть привыкает. Или пусть уходит сама…»
Рита выключила запись. В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран.
Галина первой нарушила молчание:
— Ты подслушивала. Ты записывала. Это подло.
— Подло, Галина Петровна, это жить в чужом доме и говорить о хозяйке, что она не пара вашему сыну. Подло получать от меня чай, пироги и улыбку, а потом звонить сестре и обсуждать мою мать.
Голос у Риты был ровный. Она готовилась к этому разговору пять дней. Прорепетировала каждую фразу, стоя перед зеркалом в ванной. Научилась не сбиваться.
— Артём, — Рита повернулась к мужу, — я не ставлю тебе ультиматум. Я просто говорю: так больше не будет. Твоя мама может жить в своей квартире. Мы будем навещать её каждую неделю, звонить каждый день. Но жить она будет у себя.
Он молчал. Галина вцепилась в подлокотник дивана.
— Артёмушка, она меня из дома гонит. Ты ей позволишь?
— Мам, — он сказал это тихо, не глядя на неё. — Мам, зачем ты так?
— Как «так»?
— Зачем ты так про Риту говоришь. Она тебя приняла. Кормила. Терпела. А ты…
— Я ничего плохого не говорила! Я просто с сестрой разговаривала!
— Мы все слышали, что ты говорила.
Галина встала. Подбородок задрожал, и Рита на секунду почувствовала укол жалости. Но потом вспомнила «коза» и «вся в мать свою». И жалость растворилась.
— Хорошо. Значит, я вам не нужна. Значит, мать не нужна.
— Мам, никто этого не говорит.
— А что вы говорите? Что мне уходить? Я уйду. Вы ещё пожалеете.
Она ушла в свою комнату. Хлопнула дверь. Потом стало слышно, как она выдвигает ящики комода.
Артём сидел и смотрел в стол. Кружка стояла нетронутой, чай остыл.
— Рит.
— Да.
— Я не знал, что она так.
— Я пыталась тебе сказать.
— Я знаю.
Он помолчал. Потёр лицо ладонями, сверху вниз, как делал, когда не мог найти слова.
— Я поговорю с ней. Нормально. Завтра, когда она успокоится.
— Хорошо.
— И прости, что не слышал.
Рита не ответила. Встала, забрала папку со стола и пошла на кухню. Починить кран, который капал уже вторую неделю. Артём всё обещал вызвать сантехника.
Она открыла ящик с инструментами и достала разводной ключ.
Галина уехала в воскресенье. Два чемодана, пакет и часы. Часы она сняла со стены молча, завернула в шарф и убрала в пакет. На стене остался светлый прямоугольник на выцветших обоях.
— До свидания, Галина Петровна.
— До свидания, Рита.
Без «Риточки», без «солнышка». Просто Рита. И это было правильно.
Артём вызвал такси и спустил чемоданы. Рита стояла у окна и смотрела, как он загружает багажник. Галина села на заднее сиденье и не обернулась.
Когда машина уехала, Рита прошлась по квартире. Вынула из ванной Галинин стаканчик для зубной щётки. Сложила полотенце, которое пахло чужими духами, в пакет для стирки. Открыла окно в гостиной. Январский воздух ударил в лицо, холодный, с запахом снега и выхлопных газов.
Она стояла так минут пять. Просто дышала.
Первые дни без Галины были странными. Тихими. Рита приходила домой и не слышала телевизор. Не видела чужие тапочки у входа. Не находила на подушке серый волос.
Она заново привыкала к своему дому.
Артём позвонил матери вечером, как обещал. Рита слышала его голос из соседней комнаты: тихий, терпеливый, с долгими паузами.
— Мам, я тебя люблю. Но ты была неправа. И мне нужно, чтобы ты это признала.
Пауза. Длинная.
— Нет, мам. Не «она настроила». Я сам решил.
Ещё пауза.
— Потому что она мне жена. А ты мне мать. И я хочу, чтобы вы обе были в моей жизни. Но по-другому.
Рита сидела на кровати и перебирала край одеяла. Мягкий хлопок, чуть потёртый. Они купили это одеяло вместе, в первый год после свадьбы. Ходили по магазину и спорили: она хотела белое, он хотел серое. Взяли белое. Оно давно стало серым само.
Она улыбнулась. Впервые за несколько месяцев улыбка не стоила усилий.
Галина не звонила неделю. Потом позвонила Артёму и сказала, что у неё болит колено. Он съездил, отвёз к врачу, купил мазь. Рита передала банку варенья из черноплодки, которую сварила в сентябре.
— Передай маме. Она любит к чаю.
Артём посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Она твоя мама. Ничего не изменилось.
— Всё изменилось, Рит.
— Да. Но варенье от этого не перестало быть вкусным.
Он поцеловал её в макушку и уехал.
Рита закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Стена была тёплая от батареи. Из кухни пахло кофе, который она не допила утром.
Вторая неделя.
Галина позвонила Рите. Голос был сухой, незнакомый, без сладости и без холода.
— Рита, я хотела сказать. Я была неправа в некоторых вещах.
— Спасибо, Галина Петровна.
— Но ты тоже пойми: он мой единственный сын.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты поймёшь, когда у тебя будут свои дети.
Пауза.
— Но это не значит, что я имела право говорить такое. Я… привыкла, что он мой. Привыкла быть главной. А ты пришла, и мне стало тесно.
— Мне тоже было тесно, Галина Петровна.
— Я знаю. Теперь знаю.
Они помолчали. В трубке было слышно, как Галина наливает воду в чайник. Знакомый звук. Рита четыре месяца слышала его каждое утро.
— Варенье вкусное, — сказала Галина. — Из черноплодки, да?
— Да.
— У меня рецепт другой. С яблоками. Хочешь, научу?
Рита прикусила губу. Посмотрела в окно. Снег шёл мелкий, почти невидимый, как сахарная пудра.
— Хочу.
В субботу Рита и Артём поехали к Галине на обед. Квартира была чистая, светлая, пахла пирогами и чем-то хвойным. На столе стояли три тарелки. Три. Рита посчитала и почувствовала, как что-то отпустило внутри. В груди, где четыре месяца сидел тот мелкий острый осколок.
Галина встретила их в дверях. В бордовой кофте, с убранными волосами, без привычной улыбки-маски.
— Проходите.
Она посмотрела на Риту. Секунду. Две.
— Рита, помоги мне на кухне. Покажу, как яблоки правильно резать.
— Хорошо.
Они стояли у стола. Галина протянула нож и яблоко. Рита взяла.
— Режь тонко. Прозрачно почти. Тогда они растворятся, и будет как желе.
Рита резала. Тонко, почти прозрачно. Яблоко было зелёное, с кисловатым запахом, твёрдое под пальцами.
— Вот так, — сказала Галина и отвернулась к плите.
Рита продолжала резать. За спиной Артём гремел стульями в гостиной, устраиваясь за столом. По радио тихо пела женщина что-то про зиму и поезд.
На стене висели часы. Те самые, круглые, с отбитой секундной стрелкой. Они снова тикали. Только теперь в правильном доме.
Вечером, дома, Рита мыла банку из-под варенья. Стеклянная, с остатками сиропа на стенках. Вода шла горячая, пар поднимался к лицу.
Артём подошёл сзади и обнял.
— Ты сегодня была…
— Какой?
— Спокойной. По-настоящему.
Она поставила банку на сушилку дном вверх. Вода стекала медленно, каплями.
— Я и есть спокойная. Теперь.
Он прижался щекой к её виску. Она чувствовала его дыхание, тёплое и ровное.
Кран больше не капал. Она починила его сама, в тот вечер после разговора. Разводной ключ, полоборота, резиновая прокладка. Пять минут.
Иногда чтобы починить что-то большое, нужно начать с маленького.
– Ты жмотка, маме нужна икра! – орал муж. Я молча заказала свекрови перловку, а ему подала выписку с ее миллионных счетов.