Я стояла у кухонного окна и пересчитывала контейнеры с салатами, когда в прихожей раздался звонок. На часах было без четверти четыре, до прихода дочери с внуком оставалось минут сорок. Я вытерла руки полотенцем и пошла открывать.
В глазок увидела дочь. Она стояла близко к двери и махала в камеру, как делала всегда, когда приходила с чем-то, что не помещалось в сумку. Я открыла. Она шагнула в коридор, волоча за собой два больших пакета из хозяйственного магазина.
– Мам, привет. Я раньше, потому что мне ещё за тортом надо успеть. А потом ребята подъедут.
Я взяла у неё один пакет. Внутри лежала гирлянда из серебристых цифр и упаковка одноразовых стаканчиков.
– Какие ребята?
Дочь уже скинула кроссовки и шла на кухню, не оборачиваясь.
– Ну, мои. Ты не волнуйся, они свои, с детьми. Я караоке арендовала, Дима обещал привезти колонку и микрофоны. Будет весело.
Я поставила пакет на табуретку у входа. До меня не сразу дошло, что значит ‘мои’ и ‘с детьми’. Мой юбилей, шестьдесят лет, я планировала тихо посидеть с семьёй: дочь, зять, внук, может, сестра с мужем. Я даже не стала звать никого с работы, хотя девчонки из отдела социальной защиты, где я работала до пенсии, спрашивали ещё месяц назад. Хотелось просто спокойного вечера.
– Подожди, – я пошла за ней на кухню. – Ты кого-то пригласила? На мой день рождения?
Дочь уже открыла холодильник и переставляла мои контейнеры.
– Ну а что, мам? Тебе же шестьдесят. Это надо отметить нормально. Мы посидим, попоём. Дети побегают. У Инги сыну четыре, у Леры шесть. Они привычные.
Я стояла у дверного косяка и не знала, за что хвататься. На столе лежала нарезанная колбаса, которую я приготовила на пять человек. В духовке доходила курица с картошкой. Я рассчитывала всё до грамма, потому что после столовой при комбинате, где я отработала восемнадцать лет, а потом ещё двенадцать в соцзащите, привыкла считать порции.
– Сколько всего будет человек?
Дочь наконец повернулась. Вид у неё был не виноватый, а скорее нетерпеливый.
– Ну, мы с тобой, папа. Потом Дима с Лёвой. Потом я позвала Леру, Ингу, Свету с мужем. У Леры двое, у Инги сын. Света без детей. Ещё Оля с Денисом, но Денис не точно. И Тоня с Томой. Тома девочка, семь лет. Итого человек пятнадцать-шестнадцать.
Я не сразу нашлась что сказать.
– А меня ты спросить не пробовала?
Дочь вздохнула так, как вздыхают, когда слышат старую пластинку.
– Мам, ну а что тут спрашивать? Это же твой день рождения. Я хотела сделать сюрприз. Тебе не надо ничего готовить, всё привезут. Мы с девчонками скинулись на горячее, Лера везёт пирожные. Ты только посуду достань.
Она сказала это так легко, будто речь шла о том, чтобы достать с полки лишние вилки. А не о том, что мой день рождения перестал быть моим ещё до того, как начался.
Я отошла от косяка и села на табурет. В голове считалось само: пятнадцать человек в моей двушке. Где они будут сидеть? На чём есть? У меня столовых приборов на шесть персон, если не считать старые вилки из нержавейки, которые я хотела отдать, но так и не собралась. Дети побегут по ковру, будут лазить на диван. Моя кошка, Дымка, забьётся под ванну. Внук Лёва, которому одиннадцать, будет сидеть в телефоне, потому что все эти чужие дети ему неинтересны.
– И главное, – сказала я, – мне шестьдесят. Я хотела в кругу своих.
Дочь упёрла руки в стол.
– Мам, я делаю тебе праздник. Честно. Ты потом сама скажешь спасибо. Ты последние годы вообще никого не зовёшь. Сидишь одна. А тут люди, музыка. Разве плохо?
Я не ответила, потому что знала: если начну сейчас объяснять, сорвусь. А срываться при дочери, которая стоит и улыбается так, будто подарила мне путёвку в санаторий, не хотелось. Мне было обидно до слёз, но слёзы при ней я себе не позволяла.
В дверь снова позвонили. Это приехал зять, а с ним внук. Я поднялась, одёрнула фартук и пошла открывать. В зеркале в прихожей мелькнуло моё лицо – усталое, с глубокими складками у рта. Я не красилась, не делала причёску. С утра только вымыла голову и собрала волосы в пучок. К шестидесяти годам я поняла, что красить седину и наряжаться ради даты в паспорте – дело пустое. Но дочь, видимо, думала иначе.
Зять вошёл с букетом розовых гвоздик. Он всегда дарил мне гвоздики, потому что один раз, лет десять назад, я сказала, что они долго стоят. С тех пор не менял привычку.
– С юбилеем, – он сунул мне букет и поставил на пол коробку с тортом. – Мы по дороге ещё раз заехали, а то бы она не довезла.
Он кивнул в сторону дочери. Я его поблагодарила. Лёва, не разуваясь до конца, спросил:
– Ба, а мама сказала, тут дети будут. А они когда придут?
Я не знала, что ответить. За меня ответила дочь из кухни:
– Через час, Лёв. Ты пока руки помой, потом поможешь мне стулья отнести из спальни.
Я даже не сразу поняла, зачем стулья. Потом дошло: она собиралась тащить мои стулья из спальни в гостиную, чтобы рассадить всю свою компанию. Я зашла на кухню и встала у стола.
– Стулья я дам. Но гостей своих ты тогда и принимай сама.
Дочь перестала раскладывать салфетки.
– Что это значит?
– То и значит. Ты пригласила – ты и крутись. Я не нанималась на полный пансион.
Она всплеснула руками.
– Мам, ну кто говорит про пансион? Все свои, не церемонятся. Просто ты же хозяйка, к тебе все придут.
– Вот именно, ко мне. А спросить меня забыли.
Зять стоял в дверях кухни и делал вид, что читает что-то в телефоне. Лёва уже сидел в углу гостиной с планшетом. Никто не вмешивался. И я понимала: в этой семье моё слово давно не имело веса, если оно шло вразрез с планами дочери.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом произнесла:
– Мам, давай не порть себе праздник. Я всё придумала. Ты просто будь гостем. Отдохни.
Я не ответила. Взяла из шкафа стопку больших тарелок и начала раскладывать на столе. Руки делали привычное, а внутри было пусто.
Через час начали подъезжать. Первой пришла Лера с двумя девочками. Старшая, лет восьми, сразу побежала в комнату и стала дёргать ручку шкафа. Мать цыкнула на неё, но та уже нашла коробку с моими старыми открытками, которую я почему-то держала на нижней полке.
Лера сказала:
– Она только посмотрит, не волнуйтесь.
Я не стала ничего говорить. Следом подтянулась Инга с сыном. Мальчишка тут же нашёл в прихожей мои комнатные тапочки и начал возить их по полу, как машинки.
Инга сказала ему:
– Нельзя, это чужое.
Он засмеялся и поехал в комнату с тапкой. Инга развела руками:
– Дети.
Я держалась. В кухне уже стояли пакеты с готовой едой: пластиковые коробки с шашлыком, салаты из супермаркета, бутылки с соком и минеральной водой. Моя курица с картошкой стояла на плите, накрытая фольгой. Я потратила на неё всё утро, чистила картошку, мариновала. А теперь на неё никто даже не смотрел.
Потом приехали Света с мужем, Оля с Денисом, Тоня с дочкой Томой. В квартире стало шумно, тесно, душно. Дети бегали из комнаты в комнату, одна из девочек зацепила ногой провод от торшера, но удержалась. Взрослые сидели на диване, на стульях из спальни, на табуретках из кухни. Внук Лёва ушёл в спальню и закрыл дверь. Я видела, как он закатил глаза, когда одна из гостей попросила его ‘поиграть с малышами’.
Дочь суетилась. Она накрывала на стол, командовала зятем, чтобы тот подключил колонку. Зять возился с проводами в углу, из колонки раздавалось то шипение, то бульканье. Кто-то из гостей уже наливал себе сок.
Я стояла у серванта и смотрела, как чужие люди занимают мою квартиру. Как они передвигают мои вещи, чтобы поставить стакан. Как открывают шкаф в поисках соуса, хотя я всегда говорю, что соус стоит на дверце холодильника. Как дети трогают салфетки, которые я вышивала летом, не зная, чем занять руки.
Мне стало так горько, что я не могла даже подойти к столу. Вместо этого я взяла веник и подмела в прихожей рассыпанное печенье. Никто не заметил. Все слушали, как дочь объясняет, что караоке сейчас включится.
Потом начались песни. Сначала взрослые, потом дети захотели попробовать. Дочь дала микрофон девочке Томе. Та кричала в него так, что у меня заложило уши. Взрослые хлопали. Кто-то снимал на телефон.
Я вышла на балкон, постояла две минуты, вернулась. В кухне уже громоздились грязные тарелки. Я машинально начала убирать остатки еды в контейнеры.
Ко мне подошла Оля, которую я видела первый раз в жизни.
– Ой, как вкусно, спасибо большое. А можно ещё горячего? Я не поняла, куда курицу вашу поставили.
Я открыла духовку, достала противень. Курица уже остыла. Я положила ей кусок на тарелку. Оля ушла в комнату.
Через минуту ко мне пришла Лера.
– Простите, а можно детям что-нибудь без майонеза? У старшей аллергия.
Я достала отварную картошку, которую готовила для себя. Выложила на детскую тарелку. Лера взяла и ушла.
Потом подошла Инга.
– Извините, а вы не дадите плед? Мой мелкий заснул на диване, его прикрыть надо.
Я сходила в спальню, принесла шерстяной плед, которым укрывалась сама. Отдала ей. Дочь в этот момент пела в микрофон с кем-то из гостей. Она даже не посмотрела на меня.
Я села на кухне. На столе лежали пустые коробки, фольга, скомканные салфетки. Из комнаты доносились голоса, музыка, детский смех. Всё это сливалось в один сплошной гул, от которого начинала болеть голова. Я налила себе чай, но он остыл почти сразу. Я так и не сделала ни глотка.
В какой-то момент в кухню зашла дочь. Раскрасневшаяся, весёлая, с микрофоном в руке.
– Мам, ну ты чего тут сидишь? Иди к нам! Сейчас твоя любимая будет.
– Моя любимая? – я подняла на неё глаза. – А какая у меня любимая?
Она замешкалась.
– Ну, та, помнишь, ты пела, когда я маленькая была. Про любовь.
Я не стала уточнять, что я никогда не пела. Она, видимо, перепутала меня со свекровью. Или вообще придумала. Мне стало всё равно.
– Иди сама пой. Я устала.
– Мам, ну ты чего? – она присела напротив. – Я же старалась. Тебе совсем не нравится?
Я посмотрела на неё. Она была искренне расстроена. В её голове всё складывалось: много людей, музыка, подарки, внимание. Она не понимала, что для меня это не праздник, а большая шумная комната, полная чужих людей, которым нужно угодить.
– Мне не нравится, что меня не спросили, – сказала я ровно. – Я не хотела этого праздника. Я хотела посидеть с тобой, с папой, с Лёвой. Хотела нормально поговорить.
Она отложила микрофон на холодильник.
– Но мы же сидим с тобой. Сейчас пообщаемся. Все разойдутся через пару часов, и останемся только мы.
– А эти два часа мне что делать? – я обвела рукой грязные тарелки и гору пакетов.
– Ничего не делать. Отдыхать. Ты вечно всё делаешь. Я сама уберу.
Я не поверила. Она говорила искренне, но я знала, как это бывает. Гости разойдутся, она устанет, начнёт собираться, торопиться домой, потому что Лёве завтра в школу, а у неё на работе отчёт. И я останусь с горой посуды и ощущением, что мой юбилей прошёл без меня.
Я встала, сняла фартук, повесила его на крючок.
– Я прилягу.
– Мам, ну подожди. Сейчас подарки будем дарить.
– Мне не нужны подарки, – сказала я и пошла в спальню.
В спальне было тихо. Дверь я закрыла плотно, но гул всё равно просачивался. Кошка спала на кровати, свернувшись в клубок. Я села рядом и погладила её. Она приоткрыла один глаз и снова заснула. Я сняла туфли, легла поверх покрывала. Смотрела в потолок.
Потом достала с тумбочки телефон. В почте лежали открытки от бывших коллег. В соцсетях – поздравления от дальних родственников. Я листала их без всякого чувства.
За дверью несколько раз подходили. Сначала дёрнули ручку. Потом постучали. Дочь позвала:
– Мам, ты спишь?
Я не ответила.
Потом тише:
– Мам, ну прости. Я не хотела.
Я лежала и думала: а что я ей скажу? Что мне обидно не только из-за гостей? Что мне обидно, потому что она снова решила, будто знает, что для меня лучше. Будто моё мнение – это что-то такое, что можно не учитывать, если очень хочется сделать ‘как надо’. Она так решила, когда после девятого класса не пошла в колледж, а осталась в школе. Так решила, когда взяла ипотеку, не спросив. Так решила сейчас.
Я не выходила час. Потом ещё полчаса. Слышно было, как гости начали расходиться. Дверь хлопала, в коридоре топали дети. Потом голос дочери в прихожей:
– Спасибо, что пришли. Да, ей нездоровится. Да, возраст, давление.
Я усмехнулась в темноте. Давление. Ну да, конечно.
Когда стало совсем тихо, я встала. Дымка недовольно мяукнула. Я поправила волосы и вышла.
Дочь сидела в гостиной одна. На столе стояли недоеденные салаты, сдвинутые стулья. В углу мигала гирлянда из серебристых цифр: 6 и 0. Одна цифра висела криво и слегка покачивалась. Зять, видимо, увёз Лёву домой, а её оставил дожидаться меня.
– Мам, ты выйдешь? – спросила она, не поднимая головы.
Я села напротив.
– Уже вышла.
Она подняла на меня глаза.
– Я правда хотела как лучше.
– Я знаю, – сказала я. – Но ты не спросила. И получилось, что на мой день рождения пришли твои друзья. Я им подогревала еду, давала плед, искала еду без майонеза. А свои шестьдесят лет я встретила в спальне.
Дочь молчала. Потом спросила:
– И что мне теперь делать?
– Не надо делать. Надо было слушать, когда я говорила, что хочу тихо.
Мы сидели ещё минут десять. Потом она встала и начала убирать со стола. Я не остановила. Встала рядом и стала складывать остатки курицы в контейнер. Мы убирали молча, и в этой тишине было хоть что-то похожее на мой настоящий день рождения.
Потом она ушла. В прихожей обернулась:
– Мам, я позвоню завтра.
Я кивнула.
Когда дверь закрылась, я села на кухне и налила себе чай. Теперь он был горячим. Я сидела, смотрела на гирлянду, которая отражалась в тёмном окне, и думала: а поймёт ли она когда-нибудь, что уважение – это не когда делаешь для человека праздник, а когда спрашиваешь, какой праздник ему нужен? И если не поймёт, что мне делать с этой обидой – нести её дальше или выбросить вместе с остатками чужих салатов?
— Я твоему сыну не прислуга и не девочка для битья! Если ты не можешь объяснить своему шестнадцатилетнему лбу, что хамить мне нельзя, то я больше не буду ни готовить на него, ни убирать за ним!