Я открыла калитку и остановилась. Забор с левой стороны висел на одной петле и упирался нижним краем в грядку с флоксами. Так оставляют после себя люди, которым главное – заскочить, взять и уехать.
Я стояла с ключом в руке, слышала, как греется на солнце профлист, и понимала: нужно зайти в дом. Но не могла. Во мне всё сжалось не от злости, а от какого-то странного чувства – будто меня обманули без слов. Хотя слова были. Я сама их произнесла.
В июне, когда позвонил Женя, я была на смене. Я работаю инженером в управляющей компании. Женя – сын моей двоюродной сестры, ему тридцать два. Я ему тётя, но он всегда звал меня просто по имени. Сказал, что им с семьёй некуда деться на лето: снимают квартиру, душно, ребёнку нужен воздух. Попросил дачу на два месяца – июль и август. Спросил, сколько я хочу за аренду. Я сказала – ничего не надо, приезжайте и живите. Только смотрите за домом. И ещё добавила: ‘Забор не трогайте, он старый’.
Сейчас я смотрела на этот забор и вспоминала, как он это сказал. По телефону. Даже не при личной встрече.
Я заставила себя подойти. Петля вывернулась, крепление вырвано с куском дерева. Следы свежие, ржавчины на изломе не было. Значит, недавно. Почти перед отъездом. Я подняла щеколду, прошла во двор. Бетонная дорожка в жёлтых пятнах – что-то пролили, не смыли. У крыльца стоял мангал, на решётке засохшая корка. И уже внутри, в доме, я почувствовала запах. Не сырости, а застоявшейся еды. Так пахнет, если несколько дней не выносить мусор.
Я открыла дверь своим ключом, сняла обувь в прихожей. На полу в кухне – песок, налипшие листья, чёрные следы подошв. Раковина полная посуды. На подоконнике – детская бутылка с чем-то белым, свернувшимся на дне. Я замерла. Не от брезгливости. Мне было странно, что взрослые люди так живут. Даже не потому, что чужая дача. А потому, что самим-то каково было есть над этой раковиной?
Я прошла по комнатам. Всё на месте. Мебель не сломана, окна целы. Но пол грязный, на диване – сбитое покрывало, в углу у телевизора – упаковка от детского сока. На столе лежала моя старая тетрадь с записанными телефонами. Они её нашли и зачем-то использовали: в середине появились детские каракули. Я закрыла тетрадь и положила на место.
Забор я заметила ещё с дороги. Но удар пришёлся не от забора.
На следующий день, в понедельник, Женя приехал ко мне в город. Я сама попросила. Не ругаться – просто отдать ключ и поговорить. Он вошёл, улыбался, поставил у двери пакет с яблоками. Я не стала отказываться.
Сначала говорили про ребёнка, про то, как они отдохнули. Я спросила, что случилось с забором.
Он перестал улыбаться. Посмотрел на меня так, будто я задала неудобный вопрос в присутствии посторонних.
– А что с ним? – переспросил он.
– Висит на одной петле. Крепление вырвано. Дерево расколото.
– Так он и держался еле-еле.
– Держался, – говорю. – Поэтому я и просила не трогать.
Женя пожал плечами. Сказал, что ничего не трогали. Потом вспомнил: ставили машину, разворачивались, ребёнок качался на створке. Возможно, задели бампером. Он сам не видел. Но не спорил. То есть, я так поняла, что виноват забор. Что он старый. Что рано или поздно всё равно бы упал.
– Надо отремонтировать, – сказала я.
– Да поменять доску и всё.
– Поменяй, пожалуйста.
Он замолчал. Не так, как человек, который сейчас согласится. А так, как человек, которому неудобно, но обидно. Потому что я, видимо, заставила его оправдываться. За свою же дачу.
– Ну я не знаю, – сказал он. – Мы же не специально. Честно, я думал, ты не будешь из-за такой мелочи.
Я не стала тогда ничего больше говорить. Налила ему чай. Он ушёл, ключ оставил. Яблоки съела на работе за два дня.
Прошло три недели. Забор никто не чинил. Я не напоминала. Не потому, что гордая. Просто мне хотелось понять: это я что-то себе придумала или людям действительно не стыдно? Оказалось, не стыдно. Женя позвонил в конце сентября. Голос бодрый, как у человека с хорошими новостями.
– Слушай, – говорит, – у нас на работе с жильём не складывается. Дорого стало снимать. Думаем пока у мамы пожить. Но там тесно. Не выручишь? Дачу мы бы законсервировали, пожили бы до декабря. Я бы и печку топить научился.
Я стояла с телефоном у окна и смотрела на осенний двор. На детскую площадку, где мамы в куртках качали детей. В голове не было злости. Была усталость.
– Нет, – сказала я.
– Почему? – спросил он. – Мы же всё убрали.
– Я не готова снова.
– Да что мы такого сделали? Ну забор этот твой. Один раз. Мы не специально. Ты же не думаешь, что мы нарочно?
– Не думаю. Но и жить туда вас не пущу.
Он помолчал. Потом сказал:
– Ну знаешь. По-родственному могла бы и не отказывать. Тем более зимой дача всё равно стоит.
Вот это ‘стоит’. Как будто дом без людей – это бессмысленный ящик, который я обязана наполнять чужим теплом. Как будто моё право владения работает только тогда, когда кому-то из семьи это удобно.
Я положила трубку. Через два дня позвонила сестра, его мать. Говорила осторожно, но я слышала в её голосе ту же самую ноту: неудобно, что ты так. Я ей объяснила про забор, про грязь, про посуду. Она вздохнула.
– Ну забор – это же ерунда. Забор починят. А мальчику сейчас тяжело, квартира дорогая.
Я спросила:
– А ты когда в последний раз видела его с отвёрткой в руках?
Она не ответила.
Я работаю в управляющей компании пятнадцать лет. Я знаю, как люди умеют объяснять чужие поломки. И знаю, как они злятся, когда им показывают смету. У меня за спиной тысячи чужих квартир, общедомовых стояков, протечек и актов. Я научилась отличать аварию от разгильдяйства. И точно знаю: если человек не признаёт даже маленькую поломку, в большом деле он не поможет никогда. Он просто снова скажет – ‘а я не заметил’.
В начале октября я поехала на дачу сама. Не ночевать. Закрыть воду, убрать листья, снять с петель старую калитку. Забор я решила чинить не полностью – поменяю два столбика и доски. Дорого, но зато не будет этой картины перед глазами.
Сосед с улицы, мужчина лет шестидесяти, подошёл, когда я выносила мусор. Мы с ним редко говорили. Он спросил, как дела. Я ответила, что вот забор пришлось укреплять.
Он покачал головой.
– Я видел, как твой племянник разворачивался. Там и ребёнок кричал, и жена его из машины вышла. Он сдал назад, а потом газанул. Прямо в створку. Прости, что не позвонил. Думал, он сам скажет.
Я поблагодарила. Мне стало не легче. Мне стало окончательно ясно.
В прошлые выходные я закончила с забором. Поставила нижнюю доску, прикрутила калитку так, чтобы не провисала. Красить не стала – осень. Пусть сохнет до весны. Во дворе прибрала. Внутри вымыла полы, выбросила детскую бутылку и тетрадь с каракулями. Тетрадь мне было не жалко. Жалко было, что её даже не спросили, можно ли рисовать.
Теперь я часто думаю: почему мне пришлось объяснять взрослому мужчине, что чужую вещь портить нельзя? Почему это должна объяснять я, а не понимать он? Я не жадная. Я всю жизнь давала. Деньги, время, вещи, дачу, плечо. Но я не хочу, чтобы после каждого раза внутри оставалось ощущение, что моё – это не моё. Что моё – это общее, но как только нужно чинить, мыть, покупать – это моё отдельное. Я устала быть доброй тёткой, у которой всё само зарастает.
Когда Женя в следующий раз попросит – а он попросит, я знаю, – я снова скажу ‘нет’. Уже без объяснений. Потому что человек, который не извинился за сломанный забор, не поймёт объяснение про границы. Он поймёт только одно: можно снова, потому что раньше было можно.
А я не могу. Не хочу.
— Мать важнее тебя, поэтому она будет жить в нашей спальне, — сказал муж. Утром Катя уже…