Субботним утром в восемь часов позвонила Людмила. По голосу было слышно: она уже час как в огороде, а обо мне вспомнила только сейчас.
– Нин, ну ты чего, приедешь? У меня как раз руки не доходят до малины. И огурцы переросли, если завтра не собрать, выбрасывать придётся.
Я слушала и молчала. В прошлый раз я приехала к ней на дачу в пятницу вечером, а в воскресенье уехала уставшей, с натёртыми ногами, которые ещё неделю болели в рабочей обуви.
Я завхоз на районном узле связи. Звучит скучно, но за двадцать с лишним лет я научилась сразу понимать, когда из человека лезет откровенное ‘сделай за меня’. На работе это называют делегированием. С подругой это называется по-другому, но я долго не хотела подбирать слово. Всё казалось, что мне мерещится.
Первый раз я поехала к Людмиле на дачу лет восемь назад. Мы тогда только-только начали общаться после долгого перерыва. Я приехала с пирогом и бутылкой лимонада, думала, посидим на веранде, поговорим. Людмила вышла в рабочей одежде, сунула мне старые перчатки и сказала, что прополка лучше любого отдыха. Я тогда ещё посмеялась и взяла тяпку. За день мы прошли три грядки, и вечером Людмила похвалила меня так, как хвалят за подвиг.
– Вот это скорость! Одна бы я до понедельника возилась.
Я тогда почувствовала что-то вроде гордости. А зря.
Потом поездки стали регулярными. Май – вскопать и посадить. Июнь – прополоть и подвязать. Июль – собрать смородину, закатать компот. Август – огурцы, кабачки, свёкла. Сентябрь – выкопать картошку, перебрать лук. Я приезжала к девяти утра, к десяти уже стояла на коленях между грядок, а к двум дня у меня начинала гудеть поясница. Людмила к этому времени обычно сидела в плетёном кресле под вишней, читала детектив и изредка говорила:
– Нин, ты передохни, а то загонишь себя.
И я шла передохнуть – на десять минут, с кружкой воды. А потом снова к грядкам.
Она не сидела без дела совсем. У неё всегда находилось что-то лёгкое. Перебрать семена. Подмести дорожку. Сходить за водой. Покормить кота. Но между этим она успевала полежать в гамаке, поболтать по телефону со старшей сестрой и два раза попить чай. Я в это время вытаскивала из земли корни пырея, похожие на белую проволоку, и думала о том, что завтра на работу, а у меня не разгибается спина.
Однажды, года три назад, я решилась и не приехала. У меня действительно была причина: на работе шла инвентаризация, я ушла в субботу только в четыре часа дня и валилась с ног. Людмила позвонила в воскресенье утром. Я честно сказала, что не могу, устала. Она вздохнула и произнесла:
– Ну ладно, тогда я сама как-нибудь, всё равно я себя неважно чувствую, но что делать.
И я поехала. Потому что слова о плохом самочувствии звучали как приговор. Приехала – она лежала на диване с книгой, выглядела уставшей, а на столе ждала записка: ‘Помидоры поливать до восьми утра’. Это был вечер. Я взяла шланг и пошла.
Сейчас, когда я кладу трубку после очередного её звонка, я вспоминаю не только помидоры. Я вспоминаю, как в конце июля прошлого года мы собирали чёрную смородину. Я стояла на жаре, облепленная комарами, с пластиковым ведром на шее, и в четыре руки с Людмилиной соседкой, незнакомой мне женщиной, обдирала кусты. Людмила в это время сидела в доме, потому что ей стало душно. Через час она вышла с фотоаппаратом и сфотографировала нас с соседкой на фоне кустов.
– Это на память, – засмеялась она.
И я поняла, что она гордится этой фотографией. Не мной, а тем, как ловко всё устроила.
Муж Людмилы, Сергей, человек неглупый и немногословный, однажды сказал мне без всякой задней мысли:
– Хорошо, что ты есть. Люда с тобой хоть успевает всё по дому и в саду.
Я тогда промолчала. Потом долго не могла понять, что меня зацепило. А зацепило то, что он сказал это тоном, каким говорят о полезной вещи в хозяйстве. Как о мотоблоке, который берут в аренду на выходные.
Последней каплей стал конец августа. Я приехала в пятницу после работы, чтобы помочь с заготовками на зиму. Людмила встретила меня в лёгком сарафане, с чистой головой и свежим маникюром. На кухне стояли три ящика огурцов, мешок перца и двадцать банок. Она обняла меня на пороге и сказала:
– Ты не представляешь, как я устала за эту неделю. Давай по-быстрому всё переработаем, а вечером я тебе салат сделаю.
Я переоделась и встала к плите. Людмила села на табурет с ноутбуком и включила сериал. Она иногда вставала, подходила ко мне, заглядывала в кастрюлю и говорила:
– Ой, как вкусно пахнет! Ты только уксус не забудь, у меня в том году все банки взорвались.
И возвращалась к сериалу. В десять вечера я домыла последнюю банку. Салат я сделала себе сама, быстро нарезала овощи, пока она уже спала в кресле под пледом. Поела на кухне в тишине и легла спать.
В то воскресенье я уехала в шесть утра, пока Людмила ещё спала. Оставила записку, что срочно вызвали на работу. Не вызвали, конечно, но я уже не могла слышать её голос. В дороге я плакала. Не от обиды даже, а от злости на саму себя. Мне было пятьдесят четыре года, я двадцать лет проработала с людьми, умела отказывать подчинённым, строителям, родственникам, а тут годами не могла сказать простую фразу: ‘Я не буду больше на тебя работать’.
Зимой Людмила позвонила и позвала на новогодний огонёк. Я отказалась. Сказала, что устала, хочу побыть одна. Она удивилась, но не настаивала. Потом позвонила в марте:
– Нин, надо бы теплицу почистить.
Я ответила, что у меня своих дел полно. Она не поняла:
– Каких дел? Ты же в субботу свободна.
Я сказала, что свободна, но хочу провести день у себя дома. Она рассмеялась и бросила:
– Ну ты и домоседка.
И повесила трубку.
В мае она позвонила снова.
– Нин, ты чего пропала? Я без тебя как без рук. Надо картошку посадить, одной мне не справиться.
Я стояла с телефоном в руке и смотрела на свою рассаду перцев на подоконнике. Мне захотелось ответить резко, но я сдержалась. Сказала тихо:
– Люд, я больше не приеду.
Она замолчала. Потом переспросила:
– Ты обиделась на что-то?
Я сказала, что нет, просто устала. Она опять не поверила:
– Устала от чего? Ты же всю зиму отдыхала.
Я не стала объяснять. Сказала, что у меня есть свои дела, и положила трубку.
Через неделю позвонил Сергей. Он редко звонит, всё больше по делу. Сказал, что Людмила переживает, не понимает, что случилось. Я спросила его:
– Серёж, а ты сам как думаешь?
Он помолчал и сказал:
– Она говорит, ты бросила её в самый сезон.
Я чуть не рассмеялась в трубку.
– В какой сезон? – спросила я.
– Ну, в огородный. Она не успевает одна, ты же знаешь, у неё спина, и ей тяжело одной.
Я поинтересовалась:
– А что, у меня спина не болит?
Он не нашёлся что ответить. Сказал, что не хочет лезть в наши дела, и попрощался.
Я не жалею. Ни одного дня не жалею, хотя иногда по вечерам всё-таки думаю о Людмиле. Без злобы, а с каким-то тихим недоумением: как можно было столько лет не замечать, что я всё тащу на себе? Она ведь не глупая, книжки читает, кроссворды разгадывает, с другими людьми не позволяет себе ничего подобного. Со мной получилось, потому что я не сопротивлялась. Сначала было неудобно отказать. Потом казалось, что это уже привычка. Потом я поймала себя на том, что еду к ней, как на вторую работу, и в воскресенье вечером мне были невыносимы дача, огород, банки, сериалы и даже плетёное кресло под вишней.
Сейчас мне пятьдесят пять. Я наконец-то посадила свои огурцы на балконе. Всего шесть кустов, в ящиках, с обычной землёй из садового магазина. Поливаю их сама, подвязываю сама, и никто не сидит рядом с книжкой и не говорит мне, что у меня отлично получается. Соседка по лестничной клетке, Валентина Павловна, увидела мои ящики и спросила, зачем мне такая морока. Я ответила, что для себя. Она не поняла, но похвалила.
Людмила звонила ещё дважды за это лето. В июне спросила, не передумала ли я. Я сказала, что нет. В июле она прислала сообщение: ‘Прополола всё сама. Спина невыносимо болит. Неужели тебе не стыдно?’ Я перечитала его. Не стыдно. Мне грустно, но не стыдно. Я бы не смогла ей объяснить, даже если бы она спросила. А она не спросит. Ей нужно, чтобы я приехала и взялась за лопату, а не разбиралась в наших отношениях.
Иногда я представляю, как она сидит на своей даче и думает обо мне. Наверное, она злится. Или считает меня неблагодарной. Или решила, что я завидую её даче, её кустам и её банкам. Пусть думает. Я не собираюсь ничего доказывать. У меня на балконе зреют огурцы, и утром я поливаю их из маленькой лейки, которую купила специально, потому что она лёгкая и не тянет плечо. Это моя грядка. И я на ней не бесплатная рабочая сила.
Вчера Людмила позвонила с незнакомого номера. Я взяла трубку, потому что подумала, что с работы. Она сказала:
– Нин, у меня черешня осыпается. Если не снять до воскресенья, всё птицы склюют.
Голос был усталый, не наигранный. Я стояла на кухне, резала кабачок для рагу, и перестала резать. Я представила её под деревом, с ведром и стремянкой. Потом представила, как я еду к ней в субботу, как стою на стремянке, собираю ветки, а она сидит в тени и говорит, что черешня в этом году мелкая, потому что весна была холодная. И я ответила:
– Люд, я не приеду.
Она вздохнула:
– Ну и сиди дома.
Я сказала:
– Спасибо, так и сделаю.
И положила трубку.
Кабачок дорезался легко. Рагу получилось вкусное. Я съела его на ужин и вышла на балкон. Огурцы за день подросли, усики зацепились за верёвку. Я поправила один лист, который завернулся, и подумала, что наша дружба, наверное, закончилась не в тот день, когда я отказалась. Она закончилась раньше, когда один всё делал, а другой отдыхал. А раз так, то, может, и дружбы-то не было. Было что-то другое.
Отказалась скидываться на золотой браслет свекрови и муж назвал меня жадной