Соседи шептались за спиной, участковый знал дорогу наизусть. Все были уверены: виновата она. Но правда оказалась сложнее, чем кто-либо мог представить.
Первый раз они приехали в четверг. Галина стояла у плиты и помешивала гречку деревянной ложкой, когда во дворе мигнуло синим. Сын Костя прижался лбом к стеклу и сказал тихо, почти шёпотом:
— Мам, там полиция.
Она выключила конфорку. Руки сами потянулись к полотенцу, хотя были сухие. Вытерла их дважды, повесила полотенце на крючок и только тогда подошла к окну.
Патрульная машина встала прямо у подъезда. Два человека в форме вышли, не торопясь. Один поправил фуражку, второй что-то записывал в блокнот.
— Иди в комнату, — сказала она Косте.
— А что случилось?
— Ничего. Иди.
Он ушёл, но она слышала, как он встал за дверью и дышит. Семь лет, а уже научился подслушивать. Или не научился, просто боялся уходить далеко.
Звонок раздался через минуту. Галина открыла, держась за дверную ручку чуть крепче, чем нужно.
— Добрый вечер. Старший лейтенант Фёдоров. Поступил вызов от соседей, жалоба на шум.
— Шум?
— Крики, удары. Квартира ваша?
— Моя.
Фёдоров заглянул ей за плечо. В коридоре стояла обувь: её кроссовки, Костины сандалии, мужские ботинки сорок третьего размера. Ботинки Славы.
— Муж дома?
— Нет. На работе.
— Когда вернётся?
— Не знаю, — сказала Галина и поняла, что это правда. Она действительно не знала, когда Слава вернётся. Иногда в девять, иногда в полночь, иногда к утру. Расписания не существовало.
Фёдоров записал что-то в блокнот. Второй полицейский стоял у лестницы и разглядывал стену, на которой кто-то нацарапал «Лёха дурак».
— Кто-то кричал в вашей квартире?
— Телевизор, наверное. Костя смотрел мультики.
— Громко?
— Может быть. Я на кухне была.
Фёдоров кивнул. Посмотрел на неё долгим взглядом, от которого захотелось скрестить руки на груди. Она не скрестила.
— Если что-то случится, звоните.
Он протянул визитку. Галина взяла её двумя пальцами, как берут чужую вещь, в которой не уверена.
— Спасибо. Ничего не случилось.
Они ушли. Она закрыла дверь на оба замка, прижалась спиной к косяку и простояла так минуту или две, пока Костя не вышел из комнаты.
— Мам, они ушли?
— Ушли.
— А зачем приходили?
— Ошиблись квартирой.
Он кивнул. Поверил или сделал вид. В семь лет это почти одно и то же.
Галина убрала визитку в ящик с инструментами, под отвёртки и изоленту. Туда Слава не заглядывал. Он вообще мало куда заглядывал в этой квартире, честно говоря. Приходил, ел, ложился на диван, включал телефон. Иногда разговаривал с кем-то тихим голосом, отвернувшись к стене.
Она не подслушивала. Раньше подслушивала, а теперь перестала. Не потому что доверяла, а потому что устала от того, что слышала.
В ту ночь он вернулся около одиннадцати. Пахло сигаретами и чем-то сладким, то ли жвачкой, то ли духами. Галина лежала в темноте и считала его шаги по коридору. Шесть шагов до ванной. Шум воды. Потом четыре шага до кухни. Звук холодильника. Бутылка пива открывается с тихим щелчком.
Он не зашёл в спальню. Лёг на диване в зале.
Галина перевернулась на другой бок. Подушка пахла стиральным порошком, тем самым, который она покупала по акции в «Пятёрочке». Запах был привычный и почему-то от этого стало хуже. Привычное не должно быть таким тяжёлым.
Утром всё выглядело нормально. Слава сидел на кухне, пил кофе из синей кружки с трещиной на ручке. Костя ел кашу и болтал ногами под столом.
— Пап, а ты сегодня меня из школы заберёшь?
— Посмотрим.
— Ты всегда говоришь «посмотрим».
— Потому что так и есть. Посмотрю и решу.
Костя опустил голову к тарелке. Ложка стукнула о край. Галина стояла у раковины и мыла яблоко, хотя уже вымыла его тридцать секунд назад.
Слава допил кофе, встал, поставил кружку в раковину. Не рядом с раковиной, а прямо в раковину, поверх её рук. Она отдёрнула пальцы.
— Извини, — сказал он, не глядя.
— Ничего.
Он ушёл. Дверь хлопнула. Костя вздрогнул.
Соседка Тамара Васильевна жила через стенку. Ей было шестьдесят восемь, она носила бордовый халат с вышитыми маками и знала про всех в подъезде всё. Или думала, что знает.
Галина столкнулась с ней у почтовых ящиков на следующий день.
— Галочка, а что у вас вчера было? Полиция приезжала.
— Ошибка. Не к нам.
— Ну как же не к вам, я видела, они в вашу дверь звонили.
— Проверяли. По всем квартирам ходили.
Тамара Васильевна поджала губы. Не поверила, но промолчала. Промолчала ровно до вечера, когда Галина услышала через стену, как та разговаривает по телефону. Голос у Тамары Васильевны был такой, что можно было не прижиматься ухом к стене. Достаточно просто находиться в квартире.
— Нет, Зиночка, я тебе говорю, там что-то неладное. Полиция просто так не приезжает. Она тихая всегда, а тихие, знаешь, они самые…
Галина отошла от стены. Включила воду в ванной, чтобы не слышать. Костя рисовал в комнате: танк, солнце, и маленькая фигурка с поднятыми руками. Она не стала спрашивать, кто это.
Второй раз полиция приехала через две недели.
Был вечер воскресенья. Слава смотрел футбол в зале, звук был на максимуме, комментатор орал так, что стёкла в серванте подрагивали. Костя давно уснул, свернувшись калачиком на своей кровати, прижав к животу плюшевого медведя с оторванным ухом.
Галина сидела на кухне и читала книгу. Не читала, честно говоря. Просто держала её открытой и смотрела на страницу, где буквы складывались в слова, а слова ни во что не складывались. Она думала о том, что завтра понедельник, и нужно отвести Костю к стоматологу, и что деньги на карте заканчиваются, а Слава в этом месяце перевёл на общий счёт меньше, чем в прошлом.
В дверь позвонили.
Она встала, заложила книгу салфеткой и пошла открывать. На пороге стоял другой полицейский, не Фёдоров. Молодой, лет двадцати пяти, с красными от ветра ушами.
— Вечер добрый. Поступил сигнал.
— Опять шум?
— Крики, предположительно женские.
Галина посмотрела на него. Потом обернулась в сторону зала, откуда доносился рёв комментатора и удары мяча.
— Это футбол.
— Футбол?
— Муж смотрит. Телевизор громко.
Полицейский заглянул в квартиру. Из зала вышел Слава в растянутой майке и трениках. Высокий, широкоплечий, с покрасневшими от пива глазами.
— Что случилось?
— Жалоба на шум, — сказал полицейский и невольно выпрямился. Слава был на голову выше его.
— Какой шум? Я футбол смотрю.
— Соседи говорят, крики.
— Это Нигматуллин забил. Я крикнул. Что, нельзя уже?
Полицейский переступил с ноги на ногу. Записал что-то.
— У вас всё в порядке? — он обратился к Галине.
— Да, — сказала она. И улыбнулась. Улыбка получилась такая, какой она хотела: спокойная, ровная, ничего не значащая.
— Хорошо. Извините за беспокойство.
Они ушли. Слава захлопнул дверь и повернулся к ней.
— Это кто вызвал?
— Не знаю.
— Опять эта старая?
— Я не знаю, Слава.
Он стоял в коридоре и смотрел на неё так, будто она была виновата в том, что полиция приехала, и в том, что соседи звонят, и вообще во всём, что происходит и не происходит в его жизни. Она знала этот взгляд. Он начинался с молчания и заканчивался по-разному.
— Разберись с этим, — сказал он и ушёл в зал.
Дверь не хлопнула. Он закрыл её тихо, и от этого стало страшнее.
На следующее утро Галина зашла к Тамаре Васильевне.
— Тамара Васильевна, это вы полицию вызывали?
Та стояла в дверях в своём бордовом халате и смотрела поверх очков.
— Я за тебя беспокоюсь, Галочка.
— Не надо беспокоиться. У нас всё хорошо.
— Крики по ночам, это хорошо?
— Телевизор. Слава футбол смотрел.
— Футбол, — повторила Тамара Васильевна и покачала головой. — Ладно. Пусть будет футбол.
Галина хотела сказать что-то ещё, но не нашла слов. Или нашла, но не те. Она повернулась и пошла к лифту, чувствуя на спине взгляд, тяжёлый, как мокрое полотенце на плечах.
В лифте она прижалась виском к зеркалу. Зеркало было холодное и грязное, кто-то нацарапал на нём букву «С». Она закрыла глаза и простояла так до первого этажа.
Шла вторая неделя апреля. Снег растаял, но лужи не высохли, и двор был как болото. Костя прибегал из школы с мокрыми кроссовками и бросал их у двери, и от этих кроссовок пахло сыростью и детством одновременно.
Слава стал приходить ещё позже. Иногда не приходил совсем. Галина перестала ждать. Не решила перестать, а просто перестала, как перестают замечать тиканье часов или гул холодильника. Тело привыкло, а голова ещё догоняла.
Однажды вечером Костя спросил:
— Пап вообще тут живёт?
Она складывала его рубашки в шкаф и замерла с рубашкой в руках. Клетчатая, голубая, Костя называл её «как у ковбоя».
— Конечно, живёт.
— А почему его никогда нет?
— Он работает.
— По ночам?
— Бывает и по ночам.
Костя посмотрел на неё. У него были Славины глаза, серые, с тёмным ободком вокруг радужки. И её привычка щуриться, когда не верит.
— Лёшка говорит, что когда папы не ночуют дома, значит, они уходят. Насовсем.
— Лёшка много чего говорит.
— Но он правду говорит иногда.
Галина положила рубашку в шкаф, закрыла дверцу и присела на корточки перед сыном. Колени хрустнули.
— Папа никуда не уходит. Он просто много работает.
Костя кивнул. Но глаза не изменились. Тот же прищур, та же серая настороженность.
Слава вернулся в ту ночь в три часа. Галина не спала. Она сидела на кухне, за столом, перед ноутбуком, и смотрела на экран. На экране была выписка с банковской карты мужа. Общая карта, к которой у неё был доступ.
Три перевода на одно и то же имя. Елена К. По пятнадцать тысяч каждый. Два ресторана. Один цветочный магазин. Аптека.
Аптека.
Она увеличила строчку. Аптека «Здоровье», Можайское шоссе. Сумма 4 700 рублей. Что можно купить в аптеке на четыре тысячи семьсот? Витамины не стоят столько. Лекарства, может быть.
Слава вошёл тихо, снял ботинки, прошёл на кухню за водой. Увидел её.
— Ты чего не спишь?
— Не спится.
Он открыл холодильник, достал бутылку воды. Пил прямо из горлышка, запрокинув голову. Кадык двигался вверх-вниз. Она смотрела на этот кадык и думала: четырнадцать лет. Она знает каждую его привычку, каждый жест, каждый способ врать. И каждый раз, когда он врёт, он пьёт воду.
— Слав.
— М?
— Кто такая Елена К.?
Он поставил бутылку на стол. Медленно. Крышку не закрутил.
— Откуда ты…
— Выписка. Общая карта.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной у Тамары Васильевны бормотал телевизор, она засыпала под новости, это было слышно каждую ночь.
— Это коллега, — сказал Слава.
— Коллега, которой ты переводишь по пятнадцать тысяч три раза в месяц?
— Она в сложной ситуации. Я помогаю.
— И цветы?
— Это на восьмое марта было. Всем отделом скидывались.
— В феврале?
Он сел на стул напротив. Потёр лицо ладонями. Ладони были большие, с короткими пальцами и мозолью на правой от гаечного ключа. Она знала эти руки. Они были первым, что она полюбила в нём: надёжные, думала тогда.
— Галь, не сейчас. Я устал.
— Я тоже устала. Уже давно.
— Ну и что ты хочешь?
— Правду.
Он поднял голову. Посмотрел ей в глаза.
— Правду тебе не понравится.
— А ложь мне нравится?
Он встал. Взял бутылку, закрутил крышку и убрал в холодильник. Каждое движение отдельное, как по инструкции.
— Давай завтра поговорим.
— Нет.
— Галина.
— Нет. Сейчас.
Он прислонился к холодильнику спиной. Магнитик с надписью «Анапа 2022» покачнулся и упал. Никто не поднял.
— Лена, это… Мы работали вместе. А потом стали видеться.
— Видеться.
— Да.
— И как давно вы «видитесь»?
— С осени.
С осени. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель. Семь месяцев. Она пересчитала про себя. Семь месяцев, пока она стирала его рубашки и варила ему гречку, и ждала его с работы, и объясняла сыну, почему папа не ночует дома.
— Аптека, — сказала она.
— Что?
— Аптека на Можайском. Четыре тысячи семьсот.
Он моргнул.
— Она болеет?
— Нет. Она… У нас будет… У неё будет ребёнок.
Галина встала из-за стола. Стул отъехал назад и ударился о стену. На стене висел Костин рисунок: дом, дерево, три человечка. Мама, папа, сын. Обычный рисунок обычного ребёнка, который не знает, что три человечка скоро станут двумя.
Она не кричала. Не плакала. Не бросала тарелки. Вместо этого она открыла шкаф, достала дорожную сумку и поставила её на кровать.
— Что ты делаешь? — Слава стоял в дверях спальни.
— Собираю вещи.
— Свои?
— Твои.
Она складывала: две рубашки, джинсы, бритву, зарядку от телефона, носки. Каждую вещь аккуратно, как складывала всегда, потому что руки делали то, что привыкли, а голова была где-то далеко, в месте, где тихо и пусто.
— Галь, подожди.
— Я четырнадцать лет ждала, Слава. Хватит.
— Ты не понимаешь…
— Я всё понимаю. Впервые за долгое время.
Он шагнул к ней. Она подняла руку. Не угрожающе, просто подняла, ладонью вперёд, как ставят знак «стоп».
— Не подходи.
Он остановился. Галина застегнула сумку, подняла её с кровати и протянула ему.
— Иди к своей Елене. К ребёнку. Туда, где тебя ждут.
— А Костя?
— Костя останется со мной.
— Это мой сын.
— И мой тоже. Но ты его не видел последние семь месяцев, даже когда был в одной комнате.
Слава взял сумку. Она была лёгкая. Четырнадцать лет, а сумка лёгкая.
Он ушёл. Дверь закрылась. Не хлопнула, не щёлкнула, просто закрылась, как закрывается глава, которую дочитали до конца.
Утром Галина отвела Костю в школу. Он шёл рядом, держал её за руку и молчал. Рюкзак с динозавром подпрыгивал на спине.
— Мам.
— Да?
— Папа уехал?
Она сжала его ладонь чуть крепче.
— Да.
— Насовсем?
— Не знаю, Кость. Наверное.
Он не заплакал. Кивнул и пошёл к школьным воротам. Обернулся один раз, махнул рукой. Рюкзак с динозавром мелькнул и исчез за дверью.
Галина стояла у ограды и не могла уйти. Ноги не слушались. Не в том смысле, что подкашивались или дрожали, просто стояли, и всё. Мимо прошла женщина с коляской. Проехал велосипедист. Облако закрыло солнце и открыло обратно. А она стояла.
Тамара Васильевна узнала первой. Подъезд, почтовые ящики, бордовый халат.
— Галочка, а Вячеслав-то ваш? Я его третий день не вижу.
— Мы расстались.
— Ох.
Пауза. Тамара Васильевна поправила очки.
— Я так и думала. Я же говорила, помнишь? Я звонила полицию, потому что слышала…
— Вы слышали телевизор, Тамара Васильевна.
— Ну, может, и телевизор. Но я же чувствовала, что что-то не так. Женщина женщину всегда чувствует.
Галина кивнула. Спорить не хотелось.
— Если что-то нужно, Галочка, ты скажи. Я рядом. Борщ могу принести, я вчера варила.
— Спасибо.
Она поднялась в квартиру. Борщ Тамары Васильевны пах свёклой и лавровым листом даже через дверь. Запах полз по лестничной клетке, заполнял пролёт между этажами и добирался до самого верха, где жил Петрович, бывший инженер, который здоровался с ней каждое утро и поднимал кепку.
Квартира была тихая. По-настоящему тихая, не как раньше, когда тишина означала, что Слава молчит. Сейчас тишина была другая. Пустая, но не тяжёлая. Как комната после ремонта: пахнет свежестью и ещё не понятно, как тут жить.
Прошла неделя. Потом вторая. Галина привыкала к пустой квартире, где не нужно ждать шагов в коридоре и считать бутылки пива в мусорном ведре.
Костя привыкал сложнее. Вечерами он подходил к окну и смотрел во двор. Она не спрашивала, кого он ждёт.
Слава позвонил через десять дней.
— Мне нужно забрать вещи.
— Какие? Я всё собрала.
— Инструменты. И зимнюю куртку.
— Приходи в субботу, когда Кости не будет.
— Почему?
— Потому что он только начал засыпать без слёз.
Молчание. Потом:
— Ладно.
Он пришёл в субботу. Стоял в прихожей и смотрел на обувницу, где его ботинки уже не стояли. Место было пустым. Она не поставила туда ничего нового.
— Ты похудела, — сказал он.
— Нет.
— Галь…
— Инструменты в шкафу, куртка в кладовке. Я буду на кухне.
Она ушла на кухню, села за стол и открыла ноутбук. Делала вид, что читает новости. Новости были про погоду, про аварию на трассе, про новый парк в Москве. Она не прочитала ни строчки.
Слава возился в комнате минут пятнадцать. Потом появился в дверях кухни с пакетом и курткой через руку.
— Я пошёл.
— Иди.
— Косте привет.
— Передам.
Он развернулся. И замер.
— Галь. Я не хотел, чтобы так получилось.
Она закрыла ноутбук. Медленно, как закрывают книгу, которую не хотят перечитывать.
— Никто не хотел. Но получилось.
Он ушёл. Дверь закрылась. Магнитик «Анапа 2022» так и лежал за холодильником. Она видела его каждый раз, когда мыла пол, но не поднимала.
Третий раз полиция приехала в мае.
Галина была на кухне. Костя делал уроки в комнате. За окном цвела черёмуха, запах пробирался через открытую форточку и смешивался с запахом жареных котлет.
Синяя мигалка. Галина даже не вздрогнула. Подошла к окну и посмотрела вниз. Патрульная машина, двое. Один из них был Фёдоров. Она узнала его по походке.
Звонок.
Она открыла.
— Здравствуйте, — Фёдоров не улыбался, но смотрел мягче, чем в первый раз. — Опять вызов. Сосед снизу жалуется на шум.
— Сосед снизу? — Галина нахмурилась. Снизу жил Петрович. Тот самый, с кепкой. Он никогда не жаловался.
— Нет, не из вашего подъезда. Из соседнего. Звук слышен через стену.
— Какой звук?
— Стук. Ритмичный. Удары.
Галина прислушалась. Из Костиной комнаты доносился стук. Ритмичный. Мягкий. Она прошла по коридору, открыла дверь.
Костя сидел на полу перед кроватью. В руках у него был молоток из набора детских инструментов, пластмассовый, с жёлтой ручкой. Перед ним лежала доска, а на доске стоял скворечник. Кривой, с криво прибитой крышей, с дыркой, которая больше походила на окно, чем на вход для птицы.
— Кость, что ты делаешь?
— Скворечник. Нам в школе задали. Ну, не прямо задали, а Анна Сергеевна сказала, что будет конкурс, и я хочу.
Он стукнул молотком по гвоздю. Гвоздь был настоящий, из коробки, которую Слава оставил в кладовке. Маленький, кривой, но настоящий.
— А молоток?
— Мой не забивает. Этот лучше.
Он ударил ещё раз. Доска подпрыгнула. Стук разнёсся по комнате, через стену, через перекрытия, вниз и в стороны, как круги по воде.
Фёдоров стоял за её спиной и смотрел на Костю. Костя поднял голову, увидел человека в форме и прижал молоток к груди.
— Я ничего плохого не делаю.
— Вижу, — Фёдоров улыбнулся. Впервые за все три визита. — Крышу лучше чуть правее. И гвоздь вбивай под углом, так крепче будет.
Костя посмотрел на мать. Она кивнула. Он передвинул крышу.
— Вот так?
— Почти. Ещё немного.
Галина прислонилась к дверному косяку. Фёдоров присел на корточки рядом с Костей и показал, как держать молоток. Костя слушал, щурился и кивал, и серые глаза были другими, не настороженными, а просто внимательными.
Второй полицейский топтался в коридоре и кашлял.
— Ну что, вызов ложный? — спросил он.
— Ложный, — ответил Фёдоров, не оборачиваясь. — Мальчик строит скворечник.
Они ушли через десять минут. Фёдоров попрощался с Костей за руку. Тот вытянулся и пожал крепко, по-мужски, как видел в кино.
Галина закрыла дверь.
— Мам, а этот дядя нормальный.
— Да, Кость. Нормальный.
— Он в молотках разбирается. Для полицейского это странно.
— Ну, люди бывают разные.
Она вернулась на кухню. Котлеты остыли. Она поставила сковородку на плиту, включила маленький огонь.
За стеной у Тамары Васильевны бормотал телевизор. Во дворе орали мальчишки. Черёмуха пахла так, что хотелось открыть окно шире, но она знала, что потом будет чихать.
Из комнаты донёсся стук молотка. Потом голос Кости:
— Мам, а можно я ещё один скворечник сделаю? Для бабушки?
— Можно.
Она перевернула котлету. Масло зашипело. Обычный вечер, обычный звук, обычный запах. Всё как раньше и совсем не как раньше.
На следующий день Галина столкнулась с Тамарой Васильевной у подъезда. Та несла пакет из «Пятёрочки» и тяжело дышала.
— Давайте помогу, — Галина забрала пакет.
— Ой, спасибо, Галочка. Ноги уже не те.
Они поднялись вместе. У двери Тамары Васильевны остановились.
— Опять вчера полиция была, — сказала Тамара Васильевна. — Третий раз. Весь подъезд говорит.
— Костя скворечник мастерил. Стучал молотком.
— Молотком?
— Да. У них конкурс в школе.
Тамара Васильевна поставила пакет на пол и посмотрела на Галину поверх очков.
— А я думала, ты опять…
— Что?
— Ну, что этот твой…
— Слава ушёл, Тамара Васильевна. Уже месяц как.
— Знаю, знаю. Я просто привыкла думать, что…
— Что виновата я?
Тамара Васильевна замолчала. Поправила очки. Поправила халат. Посмотрела на потолок, где лампочка мигала и не могла решить, гореть или нет.
— Не ты, Галочка. Я просто переживала.
— Я знаю.
— Мне борщ оставить?
— Не надо. Я котлеты пожарила.
— Ну и правильно.
Галина отдала ей пакет и пошла к себе. На лестнице задержалась. Посмотрела в окно между этажами. Двор, качели, лавочка, черёмуха. Всё на месте. И она на месте. Впервые за долгое время, именно на своём.
В квартире стучал молоток. Мерно, ритмично, по-детски неловко. Не страшный звук. Рабочий.
Она достала из ящика с инструментами визитку Фёдорова. Повертела в пальцах. Положила обратно. Не потому что выбросила, а потому что больше не прятала.
На холодильнике, там, где раньше висел магнитик «Анапа 2022», теперь висел Костин рисунок. Новый. Дом, дерево, два человечка. Мама и сын. А рядом с деревом, на ветке, маленький кривой скворечник.
Свекровь пришла не одна — и Новый год превратился в испытание