– А подешевле горбуши в Магните не было, Надя?
Тамара Витальевна брезгливо приподняла за хвост охлаждённую рыбу, за которую я полчаса назад отдала в супермаркете полторы тысячи рублей. Рыба была отличная, плотная, с розовым боком.
– Это не горбуша, это семга, – я выгрузила на кухонный стол три тяжелых пакета. – Для запекания со сливками. Вы же сами просили.
Свекровь вздохнула так тяжело, будто я принесла ей в дом не деликатесы к юбилею, а счета за капремонт. На её лице застыло то самое выражение, с которым она встречала меня последние пятнадцать лет.
– Семга, – повторила она с легкой усмешкой. – Богато живете. А Вадик третий месяц в одних туфлях ходит, подошва вон каши просит. Ладно, бросай на раковину. Ситечко мое фарфоровое принесла? Которое с треснувшей ручкой, для морса?
Я кивнула и достала из сумки старую копеечную вещицу, которую свекровь забыла у нас полгода назад. Положила на край навесной полки.
На диване в большой комнате зашевелился муж. Вадим высунул голову из-за телефона, зевнул.
– Надь, ты майонез взяла? Мама просила три пачки.
– Взяла.
– И отцу сигарет купи.
– Твой отец не курит пять лет, Вадим.
– Ну, дяде Коле тогда. Он приедет.
Я посмотрела на свои пальцы. Кожа вокруг ногтей покраснела от пластиковых ручек пакетов. В кошельке оставалось триста рублей. На закупку к семидесятилетию свекрови ушла вся моя квартальная премия. Тридцать две тысячи триста рублей.
Тамара Витальевна уже перебирала контейнеры с тарталетками.
– Ты, Наденька, завтра часам к двенадцати приходи. Работы много. Салаты нарезать, горячее зарядить. Стол надо накрыть так, чтобы перед людьми из администрации стыдно не было. Мои девчонки из планового отдела придут, они к роскоши привыкли.
– Я вообще-то работаю до пяти, Тамара Витальевна. Приду как смогу.
Свекровь замерла с банкой маслин в руке. Её глаза сузились.
– Работа у нее. Будто ты там в банке сидишь, а не бумажки в транспортной конторе перекладываешь. Отпросись. Ради матери мужа один раз можно постараться.
Вадим снова уткнулся в экран. Он даже не повернулся. Конфликт висел над кухонным столом, липкий и душный, как пар от выкипающего бульона.
Я пришла к двум часам дня. Пришлось соврать директору, что иду к стоматологу. Начальник недовольно поморщился, но отпустил, урезав дневной оклад. Минус две тысячи двести рублей из семейного бюджета.
Кухня свекрови напоминала поле боя. В раковине громоздилась немытая посуда, на плите шкворчало масло. Тамара Витальевна сидела на стуле в нарядном синем платье и раздавала указания соседке, Любови Семёновне.
– Надя, ну наконец-то! – запричитала свекровь, стоило мне переступить порог. – Рыбу кто чистить будет? Время два, гости к шести! Люба вон с ног сбилась, стулья из своей квартиры таскала.
Любовь Семёновна сочувственно посмотрела на меня, вытирая лоб фартуком.
– Да ладно тебе, Тома. Надя вон бледная какая. На работе, небось, устала.
– От чего там уставать? – отмахнулась Тамара Витальевна. – Сиди за компьютером да кнопочки нажимай. Надя, фартук на гвозде. Живее.
Я молча надела серый застиранный фартук. Достала нож. Пальцы до сих пор ныли после вчерашних пакетов.
Вспомнился прошлый месяц. Жировка за квартиру свекрови – шесть тысяч восемьсот рублей. Вадим принес её мне со словами: «У мамы пенсии не хватило на лекарства, перекинь со своей карты». Потом были его микрозаймы. Двенадцать тысяч, которые он занял «на ремонт машины», а потратил на новые диски. Я закрыла их из денег, которые откладывала дочке на автошколу.
Я тогда промолчала. Из усталости. Проще было отдать деньги, чем слушать недельный вой о том, что я не уважаю семью.
– Ты покрупнее режь, Надя! – крикнула свекровь из коридора. – Это тебе не столовая, люди солидные будут.
Я резала огурцы. Нож глухо стучал по деревянной доске. Внутри было пусто. Ни злости, ни обиды – просто тяжелая, серая сырость.
– Мы же одна семья, Наденька, – свекровь заглянула на кухню, поправляя прическу перед зеркалом. – Кому еще помогать, если не родной матери? Вот Вадик у меня понимает это. Золотой сын.
Я вспомнила, как этот золотой сын вчера доедал последнюю котлету из тарелки нашей дочери, пока та учила уроки.
– Тамара Витальевна, – тихо сказала я, не поднимая глаз от доски. – Мне эти продукты обошлись в месячную заначку. Плюс премия.
Свекровь удивленно приподняла брови.
– Ты никогда не говорила, что тебе тяжело. Сама же вызвалась всё устроить, никто тебя за руку не тянул. Чего теперь лицо кривить перед праздником?
Она была права в одном. Я не говорила. Я приносила, платила, мыла и молчала.
В четыре часа дня, пока запекалась семга, я зашла в ванную помыть руки. Телефон в кармане завибрировал. Пришло уведомление от приложения Сбербанка.
Я открыла экран, думая, что это списание за интернет.
Списание. Пятьдесят тысяч рублей. Перевод на карту Тамары Витальевны В.
Ниже мелким шрифтом: «Перевод по номеру телефона». Код подтверждения ушел на телефон Вадима – у нас был общий личный кабинет на его старом номере, который я поленилась переоформить.
Я стояла перед зеркалом в ванной. В лицо дул слабый сквозняк из вентиляции. Пахло дешевым освежителем с ароматом сирени.
Они взяли деньги с накопительного счета. Того самого, где лежали остатки на первый семестр института для Маши. Вадим просто зашел в приложение со своего телефона и перевел матери круглую сумму.
Я вышла в коридор. Муж сидел на пуфике у телефона, завязывая шнурки на новых, лакированных туфлях. Тех самых, про которые свекровь говорила, что они каши просят. На полу стояла пустая коробка из обувного магазина. Дорогого, в центре города.
– Вадим, – я показала ему экран. – Это что?
Он мазнул взглядом по цифрам, дернул плечом.
– Ну чего ты начинаешь? Маме на подарок не хватало. Она гарнитур золотой присмотрела с топазом. Юбилей же, Надь. Семьдесят лет раз в жизни бывает.
– Это деньги на учебу Маши.
– До учебы еще полгода, заработаешь, – Вадим поднялся, поправил пиджак. – Не позорь меня перед гостями. Иди, там на кухне морс закипает.
Я не ответила. Повернулась и пошла назад, к плите. На плите стояла кастрюля, на полке лежало маленькое фарфоровое ситечко с треснувшей ручкой.
К шести часам квартира заполнилась шумом. Пришли подруги свекрови – грузные женщины в начесах и тяжелых духах. Прикатил Николай Петрович – бывший замначальника отдела, важный, с кожаным портфелем.
Тамара Витальевна цвела. Она водила гостей по комнате, показывала стол, заставленный моими салатами и запеченной семгой.
– Ой, Томочка, какая роскошь! – всплескивала руками Любовь Семёновна. – И икра, и рыбка! Ну хозяйка!
– Стараемся, – благосклонно кивала свекровь. – Сама всё выбирала, всю неделю по рынкам бегала. Вадик вот туфельки новые подарил, заботится о матери.
Я стояла у дверного проема кухни с горячим противнем в руках. Рукавицы-прихватки почти прогорели, пальцам было горячо.
Гости начали рассаживаться. Вадим занял место по правую руку от матери. Мне стула не хватило. В комнате вообще больше не оставалось свободных мест.
Я сделала шаг к столу, собираясь принести табуретку из прихожей.
Тамара Витальевна поймала меня за локоть прямо в дверях. Её пальцы впились в мою кожу на удивление крепко. Она наклонилась к моему уху, обдав запахом лака для волос и крепкого вина.
– Жри на кухне, при гостях тебя за стол не пущу! – прошипела она, улыбаясь проходящему мимо Николаю Петровичу. – Там места только для приличных людей. А ты в своем фартуке, бледная, как поганка, все волосы в жиру. Всю картинку мне сломаешь. Посиди на табуретке у плиты, горячее подашь, потом тарелки уберешь.
Я посмотрела на Вадима. Он видел. Он точно видел, потому что в этот момент резко отвернулся и стал наливать Николаю Петровичу коньяк.
Внутри меня что-то щелкнуло. Негромко, как выключатель в пустой комнате.
Я опустила противень на тумбу в коридоре. Медленно развязала тесемки серого фартука. Повесила его на гвоздь.
– Надя, ты куда? – свекровь нахмурилась, заметив, что я потянулась к вешалке за своей курткой. – С ума сошла? Гости сидят! Кто горячее раскладывать будет?
Гости в комнате притихли. Любовь Семёновна высунулась из-за косяка, испуганно глядя на нас.
– Я ухожу, – сказала я. Голос звучат на удивление ровно. Будто я диктовала квартальный отчет.
– Куда уходишь? – Тамара Витальевна сделала шаг вперед, закрывая собой проход. На ее лице сменились три эмоции: сначала была уверенность, потом снисходительная усмешка, теперь – подступающий шок. – Вадик, скажи ей! Она же сорвет мне праздник!
Вадим поднялся со стула, недовольно сморщился.
– Надь, хорош дурить. Ну погорячилась мама, ну места мало действительно. Чего ты сцены устраиваешь при людях? Вернись на кухню.
Я застегнула куртку. Взяла сумку с тумбочки. Протянула руку к навесной полке и молча забрала фарфоровое ситечко с треснувшей ручкой. Засунула его глубоко в карман.
– Надя! – свекровь схватила меня за рукав. Её лицо вдруг стало жалким, постаревшим. – Перед девчонками из отдела хотела блеснуть, Надя! Они всю жизнь думали, что я королева, что у меня семья образцовая, невестка шелковая. Ну куда я тебя посажу в таком виде? Останься, ну пожалуйста. Трудно тебе, что ли?
Я убрала её руку со своего рукава.
– Да, – сказала я. – Мне трудно.
Я повернула ключ в замке, открыла тяжелую деревянную дверь и вышла на лестничную площадку. За спиной что-то кричал Вадим, но я уже нажала кнопку лифта.
В прихожей моей собственной квартиры пахло тишиной. Дочка Маша сидела в своей комнате, из-под двери лился мягкий свет.
Я разулась. Достала из кармана куртки фарфоровое ситечко и поставила его на чистый кухонный стол.
Телефон на тумбочке разрывался от звонков. Вадим звонил седьмой раз подряд. Следом пошли сообщения от свекрови: «Ты эгоистка», «Ты разрушила семью», «Верни деньги за рыбу».
Я заблокировала оба номера. Прямо в приложении.
Через три дня в дверь моей квартиры неистово застучали. Я подошла к косяку, посмотрела в глазок. На площадке стояла Тамара Витальевна. Без начеса, в стахоньком плаще, с заплаканными глазами. За её спиной маячил хмурый Вадим. Банк заблокировал карту после моего заявления об ошибочном переводе пятидесяти тысяч, и теперь они остались без копейки перед очередным платежом по микрозайму.
Свекровь прижалась лбом к деревянной обшивке двери.
– Наденька, открой… – донеслось из коридора. – Вадик дурак, он не хотел. Открой, поговорим как родные. Нам жить не на что…
Я отошла от двери. Замок был заперт на два оборота изнутри.
На столе лежало маленькое фарфоровое ситечко. На нем была всего одна трещина, но чинить его я больше не собиралась.
Как вы считаете, можно ли восстановить семью после того, как близкие люди показали свое истинное отношение, или такое «нет» должно быть окончательным?
«Твоего здесь ничего нет»: вернулась из роддома и не узнала собственную квартиру