Галина пустила золовку пожить на пару недель. Прошло полгода. А когда Жанна наконец уехала, из шкатулки пропали мамины серьги с бирюзой. И это было только начало.
Шкатулка была пустой.
Галина стояла у комода и смотрела на бархатную подкладку, вдавленную в тех местах, где раньше лежали серьги. Два овальных следа, как от пальцев на мокром стекле.
Она закрыла крышку. Открыла снова. Следы никуда не делись, а серьги не появились.
За стеной работал телевизор. Костя смотрел футбол, и комментатор кричал что-то про штрафной. В коридоре ещё пахло Жанниными духами: сладкими, тяжёлыми, с нотой чего-то приторного, от чего у Галины першило в горле все эти месяцы.
Жанна приехала в ноябре.
Позвонила вечером, голос дрожал, слова путались. Галина стояла у плиты, помешивала рагу и слушала, как золовка всхлипывает в трубку.
— Галь, можно я у вас поживу немножко? Неделю, ну две максимум. Мне идти некуда.
— Что случилось?
— Олег выгнал. Замки поменял. Я с сумкой на улице стою.
Галина посмотрела на Костю. Он сидел за кухонным столом и чистил яблоко, срезая кожуру одной длинной лентой. Поднял глаза. Лицо у него стало таким, каким становилось всегда, когда звонила сестра: виноватым и беспомощным одновременно.
— Это Жанна? Что опять?
— Олег её выгнал.
Костя положил нож. Яблоко осталось недочищенным, кожура свесилась со стола.
— Пусть приезжает.
Он не спросил. Не предложил обсудить. Просто сказал, как ставят точку в конце предложения. И Галина промолчала, потому что спорить с Костей, когда дело касалось Жанны, было бессмысленно. Она это знала все двенадцать лет их брака.
Жанна появилась через два часа. Чемодан на колёсиках, большая спортивная сумка через плечо, и ещё пакет с обувью. Для человека, которого выгнали внезапно, вещей было подозрительно много.
Галина отметила это, но ничего не сказала.
Золовка была на четыре года младше Кости. Сорок один. Худая, жилистая, с резкими скулами и бровями, подведёнными так высоко, что лицо казалось вечно удивлённым. Ростом почти метр семьдесят пять, она возвышалась над Галиной и всегда, здороваясь, чуть наклонялась, будто делала одолжение.
— Галюнь, спасибо тебе огромное. Я быстро. Две недели максимум. Найду квартиру и съеду.
Она обняла Галину. От неё пахло теми самыми духами и сигаретами.
— Проходи. Я застелила диван в кабинете Кости.
— В кабинете? А комната Ярослава?
Ярослав, их сын, уехал на первый курс в Питер два месяца назад. Комната стояла пустая.
— Там его вещи. Книги, компьютер.
— Я аккуратно, Галь. Честное слово.
Галина посмотрела на Костю. Он кивнул. Едва заметно, одними веками.
И Жанна заселилась в комнату Ярослава.
Первую неделю было почти нормально. Жанна уходила рано, возвращалась поздно. Говорила, что ищет квартиру и ходит на просмотры. Вечерами сидела в комнате, разговаривала по телефону приглушённым голосом. Иногда плакала. Галина слышала через стену и каждый раз думала: ладно, человеку плохо, потерпим.
На кухне Жанна появлялась только за чаем. Наливала в свою кружку, которую привезла с собой: высокую, керамическую, с надписью «Boss Lady». Размешивала сахар долго, с металлическим звоном о стенки. Потом уходила, оставляя ложку на столе.
Каждый раз.
Галина убирала ложку в раковину и говорила себе: мелочь.
На вторую неделю Жанна перестала уходить рано.
Просыпалась к одиннадцати, выходила в коридор в шёлковом халате, который Галина видела впервые, и шла в ванную. Проводила там сорок минут. Галина к тому времени уже отработала четыре часа из дома, провела два созвона и собиралась на обед.
— Жанн, ты сегодня на просмотр едешь?
— Да, в три. Если не отменят.
В три Жанна лежала на диване в гостиной и смотрела сериал на планшете. Без наушников. Звук разносился по всей квартире: крики, музыка, закадровый смех.
Галина закрыла дверь своего кабинета. Потом надела наушники. Потом вышла и попросила:
— Можешь потише? У меня рабочий звонок через десять минут.
— Ой, прости, прости. Сейчас.
Жанна убавила звук. На полтора деления. Галина вернулась к себе и сжала ладони так, что ногти оставили красные полукружья на коже.
Костя ничего не замечал. Или делал вид.
Он приходил с работы, ужинал, спрашивал сестру, как дела с поиском квартиры. Жанна каждый раз отвечала одно и то же:
— Ищу, Кость. Цены космос. Ты же знаешь.
— Знаю. Не торопись.
Галина стояла у раковины и мыла тарелки. Горячая вода обжигала пальцы, но она не переключала.
— Костя, можно тебя на минутку?
Они вышли в коридор.
— Она уже три недели у нас. Квартиру не ищет.
— Откуда ты знаешь?
— Я вижу. Она целый день на диване.
— Галь, ей сейчас тяжело. Олег ей всю жизнь сломал.
— Я понимаю. Но мы договаривались на две недели.
— Что ты предлагаешь? Выгнать её на улицу?
Он произнёс это тихо, но с такой интонацией, что Галина отступила. Физически. Сделала шаг назад и упёрлась лопатками в стену.
— Я не говорю выгнать. Я говорю: обозначить сроки.
— Она моя сестра.
Точка. Как тогда, в ноябре. Как всегда.
К концу первого месяца Жанна освоилась окончательно.
Её вещи расползлись по квартире: тушь для ресниц на полке в ванной, кроссовки у входной двери, журнал на кухонном столе, зарядка в розетке гостиной. Она переставила цветочный горшок с подоконника в комнате Ярослава на шкаф, потому что «он загораживал свет». Повесила на дверь комнаты маленькое зеркало в розовой раме.
Галина увидела зеркало и остановилась в коридоре. Стояла и смотрела на него, как на чужое лицо в своём доме.
Именно так она это ощущала. Чужое лицо. Везде.
В декабре Жанна начала готовить.
Не для всех. Для себя. Она варила какие-то каши на кокосовом молоке, жарила сырники в масле, от которого кухня покрывалась жирной плёнкой, и делала смузи в блендере в семь утра по субботам.
Блендер выл так, что Галина просыпалась с колотящимся сердцем. Каждую субботу.
— Жанн, можно блендер не в семь?
— А когда?
— Ну, хотя бы в девять.
— В девять я уже завтракаю.
Она сказала это без злости. Без вызова. Просто как факт. И продолжила резать банан.
Галина ушла в спальню, легла, натянула одеяло до подбородка. Потолок был белый и ровный. Она смотрела на него и считала вдохи, как учила когда-то психолог: вдох на четыре, выдох на шесть, пауза на два.
Не помогало.
В январе она попыталась поговорить с Жанной напрямую.
Выбрала вечер, когда Костя задержался на работе. Сварила кофе. Поставила две чашки на стол.
— Жанн, сядь. Давай поговорим.
— О чём?
— О планах. Ты уже два месяца у нас. Мне важно понимать, когда примерно ты планируешь переехать.
Жанна взяла чашку. Отпила. Поставила обратно, точно в центр блюдца.
— Галь, я ищу. Правда. Но ты же понимаешь: аренда сейчас сумасшедшая. Однушка на окраине стоит сорок тысяч. У меня нет таких денег.
— А работа?
— Я на фрилансе. Заказы нестабильные.
— Может, найти что-то постоянное?
Жанна посмотрела на неё. Брови поднялись ещё выше, хотя казалось: некуда.
— Ты мне сейчас нотации читаешь?
— Нет. Я пытаюсь понять ситуацию.
— Ситуация такая, что мой брат сказал мне: живи сколько нужно. И я живу. Или у тебя другое мнение?
В воздухе повисло что-то холодное, как сквозняк из щели, которую не видно, но чувствуешь.
— У меня есть мнение, что два месяца это долго.
— А я считаю, что семья помогает в трудные времена. Без таймера.
Жанна встала. Забрала кофе с собой в комнату. Дверь за ней не хлопнула. Закрылась мягко, почти беззвучно. И от этой мягкости стало хуже, чем от любого хлопка.
Галина позвонила маме.
Мать жила в Туле, одна, в двухкомнатной квартире, где пахло лавандой и старым деревом. Ей было шестьдесят семь. Голос в трубке звучал бодро, как всегда.
— Мам, я не знаю, что делать.
— С чем, Галюш?
— С Жанной. Она не съезжает.
— А Костя?
— Костя на её стороне.
— Он не на её стороне. Он просто не может сказать сестре нет. Это разные вещи.
Галина молчала. За окном падал снег, крупный, медленный. Фонарь во дворе освещал его рыжим.
— Мам, она уже мой дом своим считает.
— Твой дом это твой дом. Не потому что документы, а потому что ты его создала. Каждую мелочь там ты выбирала, расставляла, мыла. Это твоё пространство. И ты имеешь право его защищать.
— Костя не поймёт.
— Костя поймёт, если ты скажешь спокойно и один раз. Не десять. Один. И не отступишь.
Галина провела пальцем по стеклу. Холод прошёл через подушечку и поднялся выше, к запястью.
— Мам, я тебе серьги привезу на той неделе? Те, с бирюзой. Ты просила почистить.
— Привези, конечно. Они от бабушки ещё. Береги их.
— Берегу.
Она положила трубку и пошла проверить шкатулку. Серьги лежали на месте: два овальных камня в серебряной оправе, потемневшей от времени. Бирюза была неровной, с прожилками, как карта маленькой незнакомой страны.
Галина закрыла шкатулку и убрала обратно на полку в шкафу.
Февраль прошёл как в тумане.
Жанна нашла себе подруг в их районе. Приводила их днём, пока Галина работала. Галина узнавала об этом по чужим чашкам в раковине и крошкам на столе.
Однажды вернулась с обеда и увидела в гостиной незнакомую женщину в леопардовых лосинах. Та сидела на диване и красила ногти.
— Ой, вы Галина? А я Люда, подруга Жанны. Она сказала, вы не против.
Галина не была против. Галина не была в курсе.
Она прошла мимо, зашла в кабинет, закрыла дверь. Ногти на правой руке впились в ладонь. Она разжала кулак, посмотрела на следы и подумала: так нельзя.
Разговор с Костей случился в тот же вечер.
Она дождалась, пока Жанна уйдёт в комнату, села напротив мужа и положила руки на стол. Ладонями вниз.
— Костя, мне нужно, чтобы ты меня услышал.
— Я слушаю.
— Жанна живёт у нас три месяца. Она не ищет квартиру. Она не работает нормально. Она приводит чужих людей в наш дом без спроса. Я не могу так больше.
Он молчал. Потом потёр переносицу двумя пальцами, привычка, которая появлялась в моменты, когда он не хотел отвечать.
— Что ты предлагаешь?
— Дать ей срок. Месяц. Конкретную дату. После этого она съезжает.
— Она моя сестра, Галь.
— А я твоя жена. И это мой дом тоже.
Он убрал руку от лица. Посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Галина успела заметить, как дёрнулась жилка у него на виске.
— Ладно. Я поговорю с ней.
— Когда?
— Завтра.
Он не поговорил завтра. И послезавтра не поговорил. Через неделю Галина спросила:
— Ты говорил с Жанной?
— Не было момента.
— Костя.
— Я поговорю.
И она поняла: не поговорит. Не потому что не хочет. А потому что для него сказать сестре «уезжай» всё равно что ударить. Он рос с ней в одной комнате. Он её защищал от отчима, когда ему было четырнадцать, а ей десять. Это было внутри него, как кость. Не вытащить.
В марте Галина заболела.
Не простуда, не грипп. Что-то непонятное: слабость, головокружение, тяжесть в груди. Терапевт сказала: стресс. Выписала магний и велела отдыхать.
Отдыхать не получалось. Жанна теперь стирала свои вещи отдельно и развешивала их в ванной, на верёвке, которую натянула сама. Бельё капало на пол. Галина поскользнулась однажды утром, схватилась за стиральную машину и ободрала костяшки.
Рука болела три дня. Она заклеила пластырем и никому не сказала.
Жанна видела пластырь, но не спросила.
Это почему-то задело сильнее всего остального. Не спросила. Даже формально. Даже из вежливости. Как будто Галина была частью мебели: стул, стол, женщина у раковины.
В апреле Ярослав приехал на каникулы.
Открыл дверь своей комнаты и замер. На его кровати лежало покрывало в цветах, которого он никогда не видел. На столе вместо компьютера стояло зеркало в розовой раме и разложена косметика. Его плакат с группой сняли и свернули в трубочку. Трубочка стояла в углу.
— Мам, это что?
— Там живёт тётя Жанна. Временно.
— Какая тётя Жанна? С ноября?
— Да.
Он посмотрел на неё тем взглядом, который появился у него после поступления: взрослым, оценивающим. Ростом он пошёл в Костю, метр восемьдесят два, и теперь смотрел на неё сверху вниз.
— Мам, она живёт в моей комнате полгода.
— Я знаю.
— И ты это терпишь?
Она не ответила. Потому что ответить значило бы сказать: да, терплю. А сказать это вслух было невыносимо.
Ярослав поговорил с отцом. Галина не знала, что именно он сказал, но в тот вечер Костя пришёл к ней в спальню и сел на край кровати.
— Я поговорю с Жанной. По-настоящему. Завтра.
— Я это уже слышала.
— Я знаю. Но теперь я поговорю.
Он не смотрел на неё. Смотрел на свои руки, на широкие короткие пальцы с заусенцами, которые он грыз, когда нервничал. Сейчас грыз.
— Галь, прости. Я знаю, что тебе тяжело. Мне тоже. Я просто не мог.
— Почему?
— Потому что она однажды приехала ко мне ночью, ей было десять, у неё был синяк на скуле. И я пообещал, что никогда её не брошу.
Галина села рядом. Не обняла. Просто села. Плечо к плечу. Они сидели так минут пять, и это было больше, чем любые слова за последние полгода.
Костя поговорил.
Галина не присутствовала. Ушла к подруге, просидела там три часа, пила чай и смотрела в окно. Когда вернулась, Жанна была в комнате. Дверь закрыта. За ней было тихо.
Костя стоял на кухне и мыл посуду. Он никогда не мыл посуду.
— Ну?
— Она обиделась. Сказала, что я выбираю жену, а не семью.
— Это она так сказала?
— Дословно.
— И что ты ответил?
— Что жена это и есть семья. И что у неё есть до конца мая.
Конец мая. Шесть недель.
Галина кивнула. Что-то внутри неё, сжатое с ноября, чуть-чуть расслабилось. Не отпустило полностью, но дало вздох.
Последние недели были самыми тяжёлыми.
Жанна перестала разговаривать. Не демонстративно, не хлопая дверьми. Просто стала невидимой. Выходила из комнаты, когда Галины не было на кухне. Ела по ночам: утром в раковине стояла тарелка, а на столе крошки.
Галина убирала и молчала.
Но было другое. Мелкое, почти незаметное. Пропала свеча с полки в ванной. Та самая, которую Галина купила в поездке на море. Ароматическая, с запахом инжира и кедра. Галина искала два дня, потом решила: может, сама куда-то переставила.
Пропал маленький плед с кресла в гостиной. Синий, вязаный, подарок сестры на день рождения.
— Костя, ты не видел синий плед?
— Какой?
— С кресла.
— Может, в стирке?
В стирке его не было. Нигде не было.
Галина чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Не злость. Хуже: подозрение. Она не хотела подозревать. Не хотела проверять. Не хотела быть такой женщиной, которая считает чужие вещи.
Но плед пропал. И свеча пропала.
Жанна уехала двадцать восьмого мая.
Чемодан на колёсиках, большая спортивная сумка через плечо, пакет с обувью. И ещё один пакет, чёрный, плотный, которого не было в ноябре.
Она попрощалась с Костей в коридоре. Обняла его, долго, крепко. Он похлопал её по спине и сказал:
— Звони, если что.
— Позвоню.
Галине она кивнула. Коротко, без объятий, без слов.
— Пока, Жанн.
— Пока.
Дверь закрылась. Лифт загудел. Галина стояла в коридоре и слушала, как кабина уезжает вниз. Восемь этажей. Каждый со своим звуком.
А потом пошла в комнату Ярослава.
Комната выглядела чистой. Даже чище, чем ожидалось. Кровать застелена, пыль протёрта, окно приоткрыто. Плакат Ярослава так и стоял в углу, свёрнутый в трубочку. Зеркало в розовой раме исчезло. Покрывало в цветах тоже.
Галина открыла шкаф. Пусто. Полки чистые.
Села на кровать. Посидела. Тишина была настоящей, плотной, заполняющей комнату до потолка. Она вдохнула глубоко и почувствовала: нет чужих духов. Только свежий воздух с улицы и лёгкий запах стирального порошка.
Потом встала и пошла к своему шкафу. Она сама не знала зачем. Просто руки повели.
Открыла дверцу. Отодвинула стопку полотенец. Достала шкатулку.
Подняла крышку.
Пустая.
Два овальных следа на бархате.
Галина стояла и смотрела. Потом закрыла крышку. Потом открыла снова. Как будто серьги могли появиться, если дать им время.
Не появились.
Она поставила шкатулку на комод и села на пол. Прямо так, не подстелив ничего. Спиной к стене. Ноги вытянуты. Руки на коленях.
Серьги от бабушки. Бирюза с прожилками. Серебряная оправа, потемневшая от времени. Мама просила их почистить. Галина обещала привезти.
Она сидела на полу и смотрела на комод, на шкатулку, на пыль в полоске света из окна. Пылинки двигались медленно, по кругу, как будто ничего не произошло.
— Костя.
Он вошёл, увидел её на полу и остановился в дверях.
— Что случилось?
— Мамины серьги. Их нет.
— Как нет?
— Их нет в шкатулке.
Он подошёл, открыл шкатулку сам. Закрыл. Посмотрел на неё сверху.
— Может, ты их куда-то переложила?
— Костя.
— Ну мало ли.
— Я не перекладывала. Они лежали здесь с ноября. Я проверяла.
— Когда?
— Когда мама звонила в январе. Они были на месте.
Он присел рядом с ней на корточки. Лицо у него стало серым, как обойная бумага.
— Ты думаешь на Жанну?
— А ты?
Он не ответил. Встал. Прошёлся по комнате. Открыл шкаф, заглянул за комод, проверил ящики прикроватной тумбочки.
— Их нигде нет.
— Я знаю.
— Это не значит, что…
— Что? Что она их взяла? Плед пропал. Свеча пропала. Серьги пропали. Что ещё должно пропасть?
Она говорила тихо. Почти шёпотом. И от этого каждое слово весило больше.
Костя позвонил Жанне в тот же вечер.
Галина сидела рядом, но разговор слышала обрывками. Костя ходил по кухне, телефон у уха, и голос у него был таким, какого она не слышала раньше: низким и ровным, без тепла.
— Жанна, у Гали пропали серьги. Мамины, с бирюзой. Ты что-нибудь знаешь?
Пауза.
— Ты уверена?
Ещё пауза.
— Я не обвиняю. Я спрашиваю.
Долгая пауза. Потом он убрал телефон от уха и нажал отбой.
— Что?
— Говорит, не брала. Обиделась. Сказала, что мы считаем её воровкой.
— А плед? А свеча?
— Про свечу сказала: случайно разбила и выбросила. Про плед сказала: впервые слышит.
Он сел за стол. Положил телефон экраном вниз.
— Галь, я не знаю, что делать.
— Я тоже.
Они сидели напротив друг друга, и между ними стояла только солонка. Белая, керамическая, с трещиной на боку. Галина смотрела на трещину и думала: вот так и с ними. Снаружи целое, а внутри разлом.
Она позвонила маме на следующий день.
Долго не могла начать. Мама ждала, дышала в трубку ровно и спокойно.
— Мам, серьги пропали.
Тишина. Три секунды. Пять.
— Какие серьги, Галюш?
— Бабушкины. С бирюзой.
— Как пропали?
— Из шкатулки. Их нет.
Мама молчала. Потом сказала:
— Ты знаешь, кто?
— Думаю, да. Но доказать не могу.
Опять тишина. Галина слышала, как мама встала, как скрипнуло что-то, как звякнула чашка о блюдце.
— Галюш, послушай. Серьги это вещь. Вещи уходят. Я бы хотела, чтобы они остались, но если нет, я переживу. Мне важнее, чтобы ты была в порядке.
— Я не в порядке.
— Я знаю. Но серьги тут ни при чём. Серьги это последняя капля, а не сама вода.
Галина прижала телефон к уху так, что пластик впечатался в хрящ.
— Мам, мне кажется, Костя не верит, что это она.
— Может, не хочет верить. Это разное.
— И что мне делать?
— Жить дальше. И решить, что для тебя важнее: быть правой или быть спокойной.
Прошла неделя.
Жанна не звонила. Костя ей тоже не звонил. Между ними образовалось молчание, которое занимало место в квартире не хуже чемодана.
Галина убрала комнату Ярослава. Сняла чужое покрывало, которого не было: Жанна забрала его с собой. Повесила плакат на стену. Поставила компьютер на место. Протёрла каждую полку.
В щели между кроватью и стеной нашла серёжку. Одну. Маленькую, серебряную, с голубым камнем. Не бирюза. Другой камень, дешёвый, вставленный в тонкую оправу.
Жаннина.
Галина положила её на ладонь. Посмотрела. Камень был мутноватый, с царапиной.
Она убрала серёжку в карман и ничего никому не сказала.
В июне позвонил Ярослав.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Папа сказал про серьги.
— Он тебе рассказал?
— Я сам спросил. Он был странный по телефону.
Пауза. Потом сын спросил тем своим новым, взрослым голосом:
— Мам, ты с папой нормально?
— Нормально.
— Мам.
— Ярослав, мы нормально. Просто устали оба.
— От тёти Жанны?
— От ситуации.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я приеду в июле. Ладно?
— Приезжай.
Она положила трубку и долго стояла у окна. На улице было жарко, асфальт блестел, дети бежали к фонтану во дворе. Обычный июньский вечер. Мир не изменился. Изменилось что-то внутри: как мебель после ремонта, вроде та же комната, но стоит всё иначе, и ходишь осторожно, боясь задеть углы.
В середине июня Жанна прислала сообщение. Не Галине. Косте.
Он показал экран за ужином.
«Кость, не обижайся. Я правда не брала серьги. Зачем мне чужие вещи? У меня всё есть. Просто Галя меня не любит и ищет повод. Ты же понимаешь.»
Галина прочитала. Положила вилку. Аккуратно, параллельно тарелке.
— Она написала, что я ищу повод.
— Я вижу.
— И ты ей веришь?
Костя не ответил сразу. Он смотрел на экран так, будто текст мог измениться, если подождать.
— Я не знаю, Галь. Я правда не знаю.
— Ладно.
Она встала, убрала тарелку в раковину, включила воду. И стояла так, спиной к нему, пока вода текла по тарелке и по пальцам, горячая, почти обжигающая.
Она не устроила скандал. Не написала Жанне гневное сообщение. Не поставила ультиматум мужу.
Вместо этого сделала другое.
Села вечером за компьютер и нашла ювелирную мастерскую в центре. Позвонила. Описала серьги: серебро, бирюза, овальная форма, примерно шестидесятые годы, ручная работа. Мастер сказал: можем сделать похожие по описанию и фотографии.
Фотография была. Одна. Чёрно-белая, зернистая. Бабушка на ней молодая, в платье с белым воротником, и в ушах те самые серьги. Лица почти не видно, но серьги видно хорошо.
Галина отправила фото. Мастер перезвонил через два дня.
— Сделаем. Бирюзу подберём максимально близкую. Серебро состарим, чтобы выглядело как винтаж. Четырнадцать тысяч.
— Делайте.
Она никому не сказала.
Ни Косте, ни маме, ни Ярославу.
Забрала серьги через десять дней. Они лежали в бархатной коробочке, и когда Галина открыла крышку, что-то сжалось в горле. Не от красоты. От похожести. Камни были чуть светлее, оправа чуть тоньше, но в целом: те самые. Почти.
Она положила их в шкатулку. На те же два овальных места.
Закрыла крышку.
Маме привезла в июле, вместе с Ярославом.
Сидели на кухне в тульской квартире. Пахло лавандой и яблочным вареньем, которое мама варила каждое лето. Ярослав ел бутерброд и листал телефон. Мама разливала чай.
Галина достала шкатулку.
— Вот, мам. Почистила.
Мама открыла. Посмотрела. Взяла одну серьгу, поднесла к окну. Солнце прошло сквозь бирюзу, и камень стал прозрачнее.
— Красивые, Галюш.
Она сказала это спокойно. Без вопросов. Надела одну серьгу, потом вторую. Подошла к зеркалу в прихожей.
— Бабушка в них была королева. А я бабуля.
Галина смотрела на мать, на серьги в её ушах, на морщины у глаз, на руки, державшие чашку.
— Ты тоже королева, мам.
— Ой, скажешь тоже.
Она улыбнулась. И Галина улыбнулась. Ярослав поднял голову от телефона, посмотрел на обеих и тоже улыбнулся, хотя не знал зачем.
На обратном пути Ярослав спросил:
— Мам, это те самые серьги?
Она вела машину и смотрела на дорогу. Тула осталась позади, впереди была Москва, пробки, жара, квартира, Костя.
— А ты как думаешь?
— Думаю, нет. Камень другой оттенок. И бабушка бы заметила. Она просто не стала говорить.
— Может быть.
— Мам.
— Что?
— Ты правильно сделала.
Она не ответила. Переключила передачу. Машина чуть дёрнулась, мотор загудел ровнее.
Костя так и не узнал про мастерскую.
Жанна прислала ему поздравление на день рождения в августе. Открытку с цветами и подписью «Братику от сестрёнки». Он показал Галине. Она кивнула и ничего не сказала.
Жаннина серёжка всё ещё лежала у неё в кармане зимней куртки. Маленькая, серебряная, с дешёвым голубым камнем. Галина не знала, зачем её хранит. Может, как доказательство. Может, как напоминание. А может, просто забыла выбросить.
В сентябре она нашла серёжку случайно, когда доставала куртку. Положила на ладонь. Камень был мутный, с царапиной.
Она подошла к мусорному ведру. Постояла. Потом убрала серёжку в карман.
Октябрь. Год с того звонка в ноябре.
Галина стояла у комода. Шкатулка была на месте. Внутри лежали новые серьги, те, из мастерской. Они уже потемнели немного, серебро делает это быстро. Стали больше похожи на настоящие.
За стеной работал телевизор. Костя смотрел что-то. Не футбол, новости. В коридоре больше не пахло чужими духами.
Галина закрыла шкатулку.
В прихожей стояли только их ботинки: её, Костины, и кеды Ярослава, которые он забыл в последний приезд. Три пары. Правильное число.
Она провела рукой по крышке шкатулки. Дерево было тёплым, как живое.
Потом пошла на кухню. Чайник стоял на плите. Она налила воду, поставила на огонь и достала из шкафа две кружки. Только две.
Вода закипела быстро.
Меня поставили перед фактом за семейным столом. Но дальше разговор пошёл уже не по их правилам