Марина жила как все: дом, работа, ужин на столе. Пока соседка не сказала ей во дворе три слова, после которых привычный мир треснул пополам. И склеивать его обратно она уже не захотела.
Марина вытащила из багажника два пакета с продуктами и толкнула дверь машины бедром. Пакеты были тяжёлые, ручки врезались в пальцы, и она перехватила их, чтобы не лопнули прямо на парковке. Во дворе пахло скошенной травой и чем-то горелым от мангала со стороны детской площадки.
Она шла к подъезду, когда Зинаида Павловна поднялась со скамейки. Не окликнула. Просто встала на пути, и Марина остановилась, потому что обойти женщину с двумя пакетами было неудобно.
— Мариночка, подожди секунду.
Зинаида Павловна жила этажом ниже уже лет двенадцать. Невысокая, сто пятьдесят восемь, может сто шестьдесят. Круглые очки на цепочке, всегда на шее, даже когда не читает. Голос у неё был такой, будто она заранее извиняется за то, что скажет.
— Я не хотела лезть. Но ты должна знать.
Марина переставила пакеты. Ручка левого уже побелела от натяжения.
— Что случилось, Зинаида Павловна?
Соседка посмотрела куда-то мимо, за плечо Марины. Потом сказала:
— Твой Костя не на работе задерживается. Он к Ленке из третьего подъезда ходит. Я видела. Не раз.
Пакет с молоком и яйцами качнулся. Марина перехватила его обеими руками и прижала к животу. Яйца не разбились.
— Спасибо, — сказала она.
И пошла к подъезду. Не быстро. Не медленно. Ровно так, как шла до этого.
В лифте она смотрела на кнопки. Пятый этаж. Кнопка была затёртая, цифра почти не читалась. Она нажимала её тысячи раз и ни разу не замечала, что пятёрка стёрлась наполовину.
Дома было тихо. Костя ещё не вернулся. Она поставила пакеты на кухонный стол, вытащила молоко, убрала в холодильник. Яйца положила на вторую полку. Помидоры в миску на столе.
Руки делали всё сами, а в голове крутилось одно слово. Не «измена». Не «предательство». Слово было простое и бытовое: «Ленка».
Из третьего подъезда. Марина знала её. Не близко. В лицо. Высокая, выше Марины на голову, рыжие волосы до плеч, острый подбородок. Работала где-то в салоне красоты или рядом с салоном, Марина точно не помнила. У Ленки был громкий смех. Его было слышно во дворе, когда она разговаривала по телефону на балконе.
Марина закрыла холодильник и села на табуретку. Кухня была маленькая, девять метров, и табуретка стояла так, что колени упирались в край стола. Она убрала руки на колени и сжала пальцы.
Не раз. Зинаида Павловна сказала «не раз». Это не случайность. Не «один вечер, выпили, занесло». Не раз.
А потом мысль, которая пришла следом, была ещё хуже. Не про Костю. Про себя. Она подумала: я ведь знала. Не про Ленку. Не про третий подъезд. Но что-то внутри уже давно сдвинулось, и она делала вид, что не замечает.
Костя вернулся в девять. Она услышала, как щёлкнул замок, как он снял ботинки, как прошёл в ванную. Вода. Потом тишина. Потом шаги в кухню.
— Привет. Есть что поесть?
Он стоял в дверном проёме. Метр восемьдесят два, широкие плечи, тёмные волосы чуть влажные. Пахло мылом. Не тем мылом, которое лежало у них в ванной.
Марина почувствовала этот запах и не шевельнулась. Ладони лежали на коленях, пальцы разжались.
— Курица в духовке. Рис на плите.
— Отлично.
Он открыл духовку, заглянул. Достал противень, поставил на подставку. Нарезал хлеб. Сел напротив.
Она смотрела, как он ест. Как двигается челюсть. Как он берёт хлеб, макает в соус, откусывает. Семь лет она смотрела на это и не видела ничего, кроме мужа, который пришёл с работы и ужинает. А сейчас видела другое: человека, который час назад был в чужой квартире, принял душ чужим мылом и сел за её стол есть её курицу.
— Ты чего молчишь? — спросил он с набитым ртом.
— Устала.
— Ложись тогда. Я посуду сам.
Он никогда не мыл посуду сам. За семь лет ни одного раза. Марина посмотрела на него, и что-то в ней щёлкнуло. Тихо, как выключатель в коридоре.
— Хорошо, — сказала она и ушла в комнату.
Легла на кровать поверх покрывала. Потолок был белый, с трещиной в углу. Эта трещина появилась два года назад после ремонта у соседей сверху. Костя обещал заделать. Трещина осталась.
Марина лежала и думала не о Ленке. Она думала о трещине. О том, как вещи ломаются незаметно, и все делают вид, что так и было.
Утром она встала в шесть, как обычно. Сварила кофе, поджарила два яйца. Костя вышел в семь, в синей рубашке, побритый, с запахом одеколона, который она подарила на прошлый Новый год.
— Я сегодня задержусь, — сказал он от двери.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Марина допила кофе, вымыла чашку. Поставила её в сушилку дном вверх. И достала телефон.
Она не стала звонить подруге. Не стала писать сестре. Не стала открывать интернет и читать статьи про признаки измены. Она открыла контакты и нашла номер, который сохранила полгода назад. Просто так, на всякий случай. Тогда ей казалось, что это странно. Сейчас не казалось.
Адвокат по семейным делам. Ей посоветовала коллега Рита, когда они обедали в столовой и Рита рассказывала про свою сестру. Марина тогда записала номер и подумала: мне это не понадобится.
Палец завис над зелёной кнопкой. Марина смотрела на экран. Потом нажала.
Адвоката звали Евгений Борисович. Голос спокойный, ровный, без лишних эмоций. Ей это подходило.
— У нас дочь, — сказала Марина. — Шесть лет. Полина.
— Совместная собственность?
— Квартира. Оформлена на мужа. Покупали вместе, ипотеку платили вместе, но в документах его имя.
— Это не проблема. Если покупали в браке, это совместно нажитое. Неважно, на кого оформлено.
Она слушала и записывала в блокнот. Тот самый блокнот с магнитом на холодильнике, в котором обычно были списки продуктов. Молоко, хлеб, яйца, раздел имущества.
— Алименты на ребёнка, — продолжил Евгений Борисович. — Четверть дохода на одного ребёнка, если официальный заработок. Если скрывает доход, можно подать на фиксированную сумму.
— Он скрывает.
— Тогда будем работать с фиксированной.
Марина положила трубку и посмотрела на блокнот. Почерк был ровный. Она удивилась. Она ожидала, что руки будут дрожать, что голос сорвётся, что она заплачет. Но ничего этого не было. Было другое: ощущение, что она наконец-то делает то, что нужно было сделать давно. И от этого «давно» внутри разливалось что-то горькое, как остывший кофе на дне чашки.
Полина вернулась из садика в четыре. Марина забрала её сама, хотя обычно по вторникам забирала свекровь. Галина Петровна позвонила в двенадцать:
— Мариночка, я сегодня заберу Полиночку?
— Нет, я сама.
— Случилось что-то?
— Нет. Просто хочу сама.
Пауза. Галина Петровна не привыкла к отказам. Она была женщина крупная, с низким голосом и привычкой решать за других. Шестьдесят три года, но энергии хватило бы на троих. Марина семь лет подстраивалась, соглашалась, кивала. Сегодня не кивнула.
— Ладно, — сказала свекровь тоном, который означал: я запомню.
Полина шла рядом, держала за руку и рассказывала про Сашу из группы, который принёс лягушку в кармане. У неё были Костины глаза, тёмные, круглые, с длинными ресницами. И привычка щуриться, когда смеётся. Тоже его.
Марина слушала и думала: как я скажу ей. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. И от слова «скоро» внутри что-то сжималось.
— Мам, а можно мороженое?
— Можно.
Они зашли в магазин у дома. Полина выбирала долго, трогала каждую упаковку, сравнивала картинки. В конце взяла ванильное. Всегда берёт ванильное, но процесс выбора ей нравился.
На выходе из магазина Марина увидела Ленку. Та шла по тротуару с пакетом из аптеки, в белых кроссовках и джинсовом платье. Рыжие волосы блестели на солнце.
Их глаза встретились. Ленка улыбнулась. Не нагло, не виновато. Просто улыбнулась, как улыбаются соседям. И прошла мимо.
Марина стояла с дочкой за руку и мороженым в пакете. И чувствовала, как асфальт под ногами стал мягче, будто она проваливается на полсантиметра вниз.
— Мам, пойдём.
— Идём.
Вечером она ждала Костю. Он написал в восемь: «буду к десяти, совещание затянулось». Она прочитала и не ответила. Не потому что злилась. Просто не нашла, что написать.
Полина уснула в девять. Марина сидела на кухне, пила чай и слушала тишину. За стеной у соседей работал телевизор, глухо, неразборчиво. Где-то на улице хлопнула дверь машины.
Она достала блокнот. Перечитала записи. Четверть дохода. Совместно нажитое. Подать заявление в районный суд по месту жительства ответчика или по месту жительства истца, если с ней ребёнок. С ней ребёнок.
Звучало просто. На бумаге всё звучит просто. А в жизни нужно встать, одеться, доехать до суда, войти в здание, найти нужный кабинет, подать бумаги. И при этом не сломаться.
Марина закрыла блокнот. На обложке был нарисован подсолнух. Она купила его в канцелярском отделе год назад, потому что он стоил двадцать рублей и ей понравился жёлтый цвет. Теперь в подсолнухе были записаны шаги к новой жизни.
Смешно. Или не смешно. Она не могла решить.
Костя пришёл в половине одиннадцатого. Она уже лежала в кровати. Не спала. Он заглянул в комнату.
— Спишь?
— Почти.
— Ладно, спокойной ночи.
Он ушёл в ванную. Вода. Потом тишина. Потом скрип дивана в гостиной. Он иногда ночевал на диване, когда приходил поздно. Говорил, что не хочет будить.
Раньше она верила. Теперь слышала в этом другое. Он не хотел ложиться рядом. Может, от стыда. Может, от привычки. Может, ему просто было всё равно.
Марина лежала на боку, лицом к стене. Обои были светло-серые, с мелким рисунком, который при определённом освещении напоминал ветки. Они выбирали эти обои вместе, три года назад. Спорили. Костя хотел белые, она хотела серые. Она победила. Единственный спор за семь лет, который она выиграла.
Она провела пальцем по рисунку. Ветка, ветка, листок, ветка. Обои были гладкие и прохладные.
Завтра, подумала она. Завтра я начну.
Утро среды. Марина отвезла Полину в садик, вернулась домой. Костя ушёл на работу в семь тридцать. Квартира пустая.
Она открыла шкаф. Верхняя полка, за коробкой с зимними вещами. Там лежала папка с документами: свидетельство о браке, свидетельство о рождении Полины, договор на квартиру, старые справки.
Марина достала папку. Села за стол. Разложила документы веером, как карты. Свидетельство о браке: двадцать третье июня, загс Кировского района. Ей было двадцать семь. Ему двадцать девять. На фотографии в рамке на полке они стояли у входа в загс, она в белом платье до колен, он в костюме, оба улыбались.
Она посмотрела на фотографию. Лицо той Марины было другим. Не моложе. Другим. Открытым. Глаза смотрели в камеру так, будто впереди только хорошее. Семь лет назад она была уверена, что так и будет.
Пальцы сами потянулись к рамке. Она не убрала фотографию. Просто повернула её лицом к стене.
Потом собрала документы обратно в папку, положила в сумку и вышла из квартиры.
В суде было холодно. Кондиционер работал на полную, и у Марины замёрзли руки. Она потёрла ладони друг о друга, пока ждала в коридоре.
Очередь была небольшая. Женщина перед ней, лет пятидесяти, в бордовом пиджаке, заполняла бланк и тихо ругалась на ручку, которая не писала. Марина достала свою и протянула.
— Спасибо, дорогая, — сказала женщина и посмотрела на неё так, будто всё поняла. Или Марине показалось.
Когда подошла её очередь, она подала документы через окошко. Женщина за стеклом, в синей форме, с короткими ногтями и кольцом на безымянном пальце, взяла бумаги, пролистала.
— Заявление на расторжение брака?
— Да.
— Дети есть?
— Дочь. Шесть лет.
— Значит, через суд. Госпошлина шестьсот рублей. Квитанцию возьмите на стенде.
Всё. Никакого «вы уверены?». Никакого «может, подумаете?». Для женщины за стеклом это был обычный вторник. Для Марины тоже. Она вдруг поняла, что не чувствует ничего особенного. Ни облегчения, ни ужаса. Просто сделала то, что нужно, как сходить в поликлинику или заплатить за свет.
На выходе она достала телефон. Три пропущенных от Галины Петровны. Один от Кости: «Принеси рубашку из химчистки, если не забудешь». Она прочитала и убрала телефон в сумку.
Рубашку она не заберёт.
Дома она села на кухне и позвонила сестре. Виктория жила в Самаре, работала бухгалтером, была старше на четыре года и говорила так, будто всё время куда-то опаздывала.
— Я подала на развод.
Тишина в трубке. Потом:
— С чего вдруг?
— Он ходит к другой. Соседка сказала.
— Какая соседка?
— Снизу. Зинаида Павловна.
— Та, которая с кошками?
— С кошкой. Одной.
— И ты ей веришь?
Марина помолчала. За окном проехала машина, басы из динамиков дрожали в стекле.
— Вика, дело не в ней. Я и без неё знала. Просто не хотела формулировать.
— Знала что?
— Что он чужой. Что мы чужие. Что я живу с человеком, которого не узнаю. Может, он всегда был таким, а я придумала себе другого.
Вика молчала. Это было непривычно. Обычно она сразу начинала советовать.
— Тебе есть где жить? — спросила сестра.
— Квартира наша. Совместно нажитая. Я никуда не уеду.
— А он?
— Он пока не знает.
Снова пауза.
— Мариш, ты точно хорошо подумала?
— Я семь лет думала. Хватит.
После разговора она сидела и смотрела на стену. Кухонный фартук из белой плитки, между плитками серая затирка, местами потемневшая. Она провела пальцем по шву. Шершаво. Костя обещал обновить затирку прошлым летом.
Ещё одно обещание. Ещё одна трещина.
Костя вернулся в семь. Раньше обычного. Зашёл на кухню, увидел, что ужина нет. Посмотрел на неё.
— А поесть?
— В холодильнике есть сыр и колбаса.
Он открыл холодильник, постоял перед ним. Потом закрыл.
— Ты не готовила?
— Нет.
— Почему?
— Не хотела.
Он повернулся. Лицо было не злое. Удивлённое. За семь лет Марина не готовила ужин, может, раза три. Когда болела. И один раз, когда сломалась плита.
— Ладно, я сам чего-нибудь сделаю, — сказал он и начал доставать из холодильника масло и хлеб.
Она смотрела на его спину. Широкая, в серой футболке. Знакомая спина. Она прижималась к ней ночами, когда им было хорошо. Давно. Так давно, что воспоминание казалось чужим, как будто это была не она, а кто-то похожий на неё.
— Костя.
Он обернулся с ножом в руке.
— Что?
— Я подала на развод.
Он не выронил нож. Не побелел. Стоял с маслом в одной руке и ножом в другой и смотрел на неё, и его брови медленно поднимались вверх, как будто он не расслышал.
— В смысле?
— В прямом. Сегодня. В районный суд.
— Подожди. Почему?
— Ты знаешь почему.
Нож лёг на стол. Масло осталось в руке. Он стоял и не двигался, и Марина видела, как его горло дёрнулось, будто он пытался сглотнуть и не мог.
— Это из-за Лены?
Он сам сказал имя. Ей не пришлось. И в этом «сам сказал» было всё, что нужно. Он не спросил «какой Лены». Не спросил «о чём ты». Он знал. И он знал, что она знает.
— Из-за Лены тоже. Но не только.
— А из-за чего ещё?
Марина встала с табуретки. Ноги затекли, она опёрлась рукой о стол.
— Из-за всего, Костя. Из-за трещины на потолке, которую ты не заделал. Из-за затирки, которую ты не обновил. Из-за дивана, на котором ты спишь, потому что тебе удобнее не рядом со мной. Из-за того, что ты семь лет не вымыл ни одной тарелки и вчера вдруг предложил. Из-за того, что от тебя пахнет чужим мылом, и ты даже не утруждаешься это скрывать.
Он поставил масло на стол. Сел на стул. Руки легли на колени.
— Я могу всё объяснить.
— Не надо.
— Марин, послушай.
— Не надо, Костя.
Она сказала это не громко. Не тихо. Обычным голосом, которым говорят «передай соль» или «выключи свет». И именно от этой обычности он, кажется, понял, что она не передумает.
Следующие дни были странные. Костя ночевал дома, но они почти не разговаривали. Он пытался дважды. Первый раз подсел к ней на диван вечером, когда Полина играла в комнате.
— Давай поговорим нормально.
— Мы говорим нормально.
— Ты не даёшь мне слова сказать.
— Ты семь лет говорил. Я слышала.
Второй раз он написал сообщение. Длинное, на два экрана. Она прочитала первые три строчки: «Я понимаю, что виноват, но мы можем попробовать начать с начала». Дальше не стала.
Не потому что не интересно. Потому что знала: если дочитает, если даст ему шанс, если сядет напротив и будет слушать его объяснения, она снова согласится. Снова кивнёт. Снова скажет «ладно» и проживёт ещё год, два, пять в квартире с треснувшим потолком и мужем, который пахнет чужим мылом.
А Полина будет расти и видеть это. Видеть мать, которая терпит, и отца, которому всё равно. И считать это нормой.
Марина удалила сообщение.
Галина Петровна позвонила в четверг. Голос был не тот, которым она обычно спрашивала про Полину. Жёсткий. Низкий. Контролированный.
— Мне Костя рассказал.
— Я так и думала.
— Ты с ума сошла.
— Возможно.
— У вас ребёнок. Ты подумала о ребёнке?
— Я только о ребёнке и думаю.
— Тогда зачем это? Все мужики такие. Перебесится.
Марина стояла у окна. Во дворе мальчик лет десяти гонял мяч вдоль забора. Мяч бился о бетон с глухим звуком, и каждый удар отдавался в висках.
— Галина Петровна, я вас уважаю. Но это моё решение.
— Твоё решение разрушает семью.
— Семью разрушил ваш сын.
Тишина. Долгая, вязкая, как августовский воздух перед грозой.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала свекровь и повесила трубку.
Марина убрала телефон. Руки не дрожали. Но где-то между рёбрами нарастало давление, как будто внутри надувался шар, и ему некуда было деться.
Она открыла окно. Воздух пах тополиным пухом и бензином. Мальчик во дворе продолжал бить мяч о забор.
В субботу Марина повела Полину в парк. Качели, горки, каруселька, которая скрипела так, что хотелось отойти подальше. Полина каталась и махала ей рукой на каждом круге.
Марина сидела на скамейке и думала о том, как устроит их жизнь. Квартиру разделят. Евгений Борисович сказал, что можно претендовать на большую долю, если ребёнок остаётся с ней. Она может выкупить его часть или продать и купить что-то поменьше. Двушку на окраине. Или однушку ближе к центру. Ей не нужно много места.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Она ответила.
— Марина? Это Лена. Из третьего подъезда.
Мир остановился. Не целиком. Просто замедлился: скрип карусели стал тягучим, голоса детей отдалились, солнце упало на лицо, и Марина зажмурилась.
— Слушаю.
— Нам надо поговорить. Можно я подойду?
Марина посмотрела на Полину. Та висела вниз головой на турнике, волосы метут песок.
— Не сейчас. Я с дочкой.
— Тогда завтра. Во дворе. В десять утра.
— Хорошо.
Она положила трубку и обхватила себя руками, хотя было тепло. Двадцать шесть градусов, солнце, безветренно. Но холод шёл изнутри.
Воскресенье. Без десяти десять. Марина вышла во дворе и села на скамейку, ту самую, где обычно сидела Зинаида Павловна. Соседки не было. Может, спала. Может, тактично не вышла.
Ленка появилась ровно в десять. В белых кроссовках и длинной юбке. Без макияжа. Лицо казалось другим: моложе и мягче, чем когда Марина видела её раньше.
Она села рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки.
— Я не знала, что у вас всё серьёзно, — сказала она. — Он говорил, что вы практически не вместе. Что живёте ради ребёнка.
Марина молчала. Слушала. Голуби у мусорного бака дрались из-за корки хлеба.
— Я не оправдываюсь. Мне стыдно. Но я хочу, чтобы ты знала: я не домерала его. Он сам приходил.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что он всегда сам. Ему не нужно, чтобы кто-то тянул. Он идёт туда, где легче.
Ленка посмотрела на свои руки. Ногти длинные, покрытые бежевым лаком, один чуть сколот.
— Я прекратила всё. Неделю назад.
— Это не имеет значения.
— Для тебя?
— Для меня это не имеет значения давно.
Они помолчали. Во дворе проехал велосипед, ребёнок лет восьми, с развязанным шнурком.
— Ты его любила? — спросила Марина. Не зло. С настоящим интересом.
Ленка пожала плечами.
— Нет. Мне было одиноко. А он красиво говорил.
— Да, — сказала Марина. — Он это умеет.
Она встала, одёрнула футболку. Посмотрела на Ленку сверху вниз. Та сидела, чуть сутулясь, и выглядела не как разлучница из сериала, а как уставшая женщина, которая тоже запуталась.
— Я на тебя не злюсь, — сказала Марина. — Злиться не на кого. Или на себя. За то, что так долго терпела.
И ушла. Не оглядываясь.
Первое заседание суда назначили через месяц. Костя подал встречное ходатайство: просил срок на примирение. Три месяца. Суд дал.
Три месяца. Девяносто дней. Марина прикинула: это примерно двести семьдесят ужинов, если считать по три в день. Завтраки, обеды, ужины. Она будет сидеть за одним столом с человеком, от которого уходит, и резать хлеб, и наливать чай, и делать вид, что это нормально. Ради закона. Ради процедуры.
Ладно.
Костя попытался использовать эти три месяца. Приносил цветы. Она ставила их в вазу, не потому что приятно, а потому что выбрасывать живые цветы жалко. Предлагал сходить в ресторан. Она говорила «нет, спасибо». Он мыл посуду. Каждый вечер. Она замечала и ничего не чувствовала.
Однажды он подошёл к ней сзади, когда она читала Полине книжку перед сном, и положил руку на плечо. Марина не сбросила. Дочитала страницу, закрыла книгу, поцеловала дочку в лоб. Потом встала, и его рука соскользнула сама.
В коридоре она остановилась.
— Не надо, Костя. Пожалуйста.
— Я просто хотел…
— Я знаю. Но не надо.
Он ушёл в гостиную. Она слышала, как включился телевизор. Звук футбола. Комментатор кричал что-то про угловой.
Зинаида Павловна попалась ей через две недели после суда. На той же скамейке, с той же кошкой на коленях. Кошка была серая, полосатая, с рваным ухом.
— Ну как ты, Мариночка?
— Нормально.
— Ты на меня не сердишься?
Марина присела рядом. Скамейка была тёплая от солнца, краска на ней облупилась, и деревянные рейки были шершавыми.
— За что?
— Ну… что сказала тогда.
— Нет, Зинаида Павловна. Вы мне жизнь спасли. Или, может, вернули.
Соседка погладила кошку. Та заурчала, низко, с вибрацией.
— Я двадцать лет прожила с таким, — сказала Зинаида Павловна тихо. — Мне никто не сказал.
Марина посмотрела на неё. Круглые очки, морщины у губ, руки с набухшими венами. Двенадцать лет за стеной, а она ничего про неё не знала. Не спрашивала.
— Мне жаль.
— Не жалей. Я справилась. И ты справишься.
Кошка спрыгнула с коленей и побежала к кустам. Зинаида Павловна проводила её взглядом.
— Мороженое хочешь? У меня в морозилке пломбир.
— Хочу.
Они поднялись к соседке. Квартира пахла лавандой и чем-то выпечным. На подоконнике стояли фиалки, четыре горшка, все цветут. Зинаида Павловна достала пломбир, разрезала брикет ножом, выложила на блюдца с голубой каёмкой.
Марина ела мороженое и слушала, как соседка рассказывает про свои фиалки. Какой сорт любит солнце, какой тень. Какой цветёт два раза в год. Голос у неё был спокойный, и Марина вдруг почувствовала, что впервые за две недели ей не нужно ничего решать, ни о чём думать, ничего контролировать.
Просто пломбир. Просто фиалки. Просто чужая кухня, на которой безопасно.
Три месяца прошли. Примирение не состоялось. Костя подписал бумаги молча, не глядя ей в глаза. На выходе из суда стоял у машины и курил. Он не курил семь лет. Пальцы с сигаретой выглядели непривычно, как у человека, который забыл, как это делается, и заново учится.
Марина прошла мимо. Остановилась.
— Полину в субботу заберёшь?
— Да.
— К двенадцати.
— Хорошо.
Она пошла к остановке. Июль. Жара. Асфальт плавился, и подошвы кроссовок чуть прилипали к земле с каждым шагом.
На остановке она достала телефон. Набрала Вику.
— Всё. Развели.
— Как ты?
— Нормально.
— Врёшь?
— Немного.
Вика помолчала. Потом сказала:
— Приезжай к нам. Полину бери. На неделю. Шашлыки, река, ничего не делать.
— Может быть.
— Не «может быть». Приезжай.
— Ладно.
Вечером Марина стояла на кухне и мыла посуду. Полина рисовала в комнате. Из крана текла тёплая вода, пена поднималась по стенкам раковины.
На краю раковины лежало кольцо. Обручальное. Она сняла его утром, перед судом. Положила сюда и забыла.
Теперь стояла и смотрела. Вода текла, кольцо лежало, пена подбиралась к нему, и мелкие пузырьки оседали на золотой поверхности.
Она не взяла его. Не выбросила. Просто закрыла кран, вытерла руки полотенцем и ушла в комнату к дочери.
Кольцо осталось на раковине.
За окном Зинаида Павловна вынесла кошку на прогулку. Марина видела их с балкона: маленькая женщина с серой кошкой на руках, фиалки на подоконнике четвёртого этажа, двор, залитый вечерним солнцем.
Полина подбежала с рисунком.
— Мам, смотри. Это мы.
На листе были две фигуры: большая и маленькая. Рядом дом с окнами. Из одного окна торчал цветок.
— Красиво, — сказала Марина.
И улыбнулась. Не широко. Губами, чуть-чуть. Так улыбаются, когда внутри ещё болит, но уже можно дышать.
Муж сказал: «Ты мне никто!» — у нотариуса жена показала, кто здесь хозяйка