Я стояла у двери, прижимая к себе две пустые литровые банки, и смотрела, как Кира отступает в глубь прихожей, придерживая рукой косяк. Войти она не предложила. Мы разговаривали через порог, и её лицо из удивлённого становилось обиженным.
– Ты чего, Нина, – сказала она тихо, – я ж всё давно закатала. Откуда я тебе возьму?
– Да хоть три штуки, – я старалась говорить спокойно. – У меня своих не хватило. Слива в этом году пошла, я не рассчитала. Отдам через неделю, как свои освобожу.
Кира глянула на мои банки, потом на меня. По взгляду было видно – не верит. Я много лет работаю завхозом в школе, я привыкла считать, планировать, распределять. Я знаю, когда у человека есть запас, а когда нет. И я точно предполагала, что у Киры этого добра – полный подпол.
– Слушай, ну купи себе, – она пожала плечами. – В хозяйственном по сорок рублей. Чего ты.
Сорок рублей – не деньги. Но дело было не в деньгах. Дело было в том, что за последние семь лет я отдала этой женщине больше сотни банок. Специально не считала, но память подсказывала: каждую осень, начиная с того года, когда Кира с мужем купили дачу через два участка от нашей, она заходила ко мне с одним и тем же вопросом.
‘Нина, выручай. Ягоды пропадают. Есть что-нибудь?’
Я тогда как раз разбирала кладовку после того, как мужа не стало. Олега не стало за год до этого, внезапно, я даже к телефону подойти не успела. После него остался гараж, забитый инструментом, и дачный дом, где каждая полка была уставлена пустыми банками. Я их мыла, сушила, складывала в ящики – не потому что жалко выбросить, а всё думала: выбросить или оставить. Олег всегда говорил: ‘Нина, тара – дело наживное, но лучше пусть будет’.
Кира тогда пришла впервые – новенькая, суетливая, с корзиной смородины. Я ей дала десяток банок, она горячо поблагодарила. Через две недели принесла баночку варенья – ‘попробуйте, своё, без химии’. Было вкусно, я похвалила. И пошло-поехало.
На второй год она попросила уже двадцать банок. Я дала. На третий – тридцать. Я отдала, попросив только вернуть те, что останутся пустыми после зимы. Она покивала, но не вернула ни одной. Я не напомнила – не люблю мелочиться. На четвёртый год она попросила сорок, и я, чуть замявшись, всё равно отдала, потому что свои заготовки я делала в августе, а в сентябре, когда Кира начинала свою консервную гонку, мне банки уже были не нужны.
В пятый год я узнала, что она продаёт варенье. Не всё – часть, но стабильно. У неё был небольшой ларёк на рынке, муж возил продукцию по выходным, дочь вела страничку в интернете. Домашнее варенье, джемы, компоты – всё упаковано, с ленточками и наклейками. Я увидела фотографии, когда Кира сама показала на телефоне, хвастаясь очередной партией. Я не осудила. Работа есть работа, у каждого свой способ крутиться. Но тогда я впервые подумала: а почему я, собственно, снабжаю её тарой бесплатно?
Я попробовала заговорить о деньгах – мягко, в шутку: мол, давай хоть по пять рублей за штуку, всё равно ты с них прибыль имеешь. Кира тогда отмахнулась: ‘Да ты что, Нина, какая прибыль, там же работой одной завалиться, ты не представляешь, сколько сахара уходит’. И я снова промолчала, потому что спорить о деньгах с соседкой по даче – последнее дело. Мы же не на базаре.
На шестой год я отдала ей полсотни банок. Она пришла без предупреждения, когда я перебирала чеснок на веранде. Я вынесла ей две коробки. Она забрала, сказала ‘спасибо, ты моя спасительница’ и уехала на своей машине, даже не предложив помочь мне с моими же коробками. Я сама поставила их в её багажник.
На седьмой год я решила, что больше не дам. Это было в сентябре прошлого года, Кира позвонила и сказала, что заедет за банками в субботу. Я ответила: ‘Знаешь, у меня самой осталось мало, не могу’. Она замолчала на том конце, потом спросила: ‘Совсем?’ Я сказала: ‘Совсем’. Она положила трубку и не перезванивала до декабря. В декабре я встретила её в супермаркете у дома, она поздоровалась сквозь зубы и прошла мимо. Мне было не по себе, но я подумала: переживу.
А в этом году, в конце августа, я сама оказалась в непростом положении. Сливы действительно было много. Я купила сахара, подготовила пряности, намыла все оставшиеся банки – их оказалось двадцать две. А сливы хватило бы на тридцать. Я сварила две партии варенья, залила компоты, и у меня осталось целое ведро спелых, истекающих соком плодов, которые надо было срочно перерабатывать, иначе завтра они начнут портиться.
Я обошла соседей справа и слева. У одних не было, другие сами крутили огурцы, третьи отдали последнее, что завалялось. Я добрала пять банок, но трёх не хватало. И я подумала: схожу к Кире. Попрошу не навсегда – просто одолжу на неделю, пока свои не освободятся. Я же не чужой человек. Я семь лет её выручала.
И вот я стою на пороге её городской квартиры с двумя пустыми литровыми банками в руках и слушаю, как она говорит мне: ‘Купи себе’.
Я не сразу нашла, что ответить. Посмотрела на неё внимательно – на чистый маникюр, на хороший спортивный костюм, на тапочки с мехом. У неё был свежий ремонт в прихожей, я видела кусок кухни за её спиной – там стоял большой холодильник, явно недешёвый.
– Кира, – сказала я ровно, – я тебе за семь лет больше сотни банок отдала. Ты ни одной не вернула. Я не прошу вернуть всё, я прошу три штуки на три дня.
– Нина, – она чуть повысила голос, – ну что ты начинаешь? Какие сто банок? Ты считала, что ли? Я не знаю, сколько ты там себе насчитала, но у меня сейчас реально ничего нет. Я всё закатала, у меня заказы, мне завтра отвозить. Ты вообще понимаешь, что такое горячий сезон?
– Понимаю, – сказала я. – У меня тоже сезон. У меня ведро сливы на балконе. Она завтра течёт.
– Ну купи, – она всплеснула руками. – Что ты как маленькая, честное слово. Сорок рублей – не деньги.
Я стояла и смотрела на неё. И до меня дошло: она действительно не понимает. Для неё мои банки – это вроде бесплатного приложения к дачному сезону. Как дождь, как солнце, как сорняки в междурядьях. Они просто есть. Они откуда-то берутся у меня и уходят к ней. Исчезают, растворяются, превращаются в её варенье, в её прибыль, в её наклейки с ленточками. А когда мне понадобилась ответная услуга – крохотная, – я стала неудобной. Я стала ‘начинать’.
– Знаешь, – сказала я и сама удивилась, до чего спокойно говорю, – а ты права. Действительно не деньги.
Я развернулась и пошла к лифту. Она что-то сказала мне в спину, кажется, ‘ну и отлично’ или ‘ну и ладно’. Я не обернулась.
Лифт ехал долго, дом высокий. Я смотрела на своё отражение в мутном зеркале на стене кабины – женщина с двумя пустыми банками, прижатыми к животу, как будто это что-то очень ценное. Я вспомнила Олега. Вспомнила, как он мыл эти самые банки, как ставил их сушиться на широкую доску во дворе, как приговаривал: ‘Нина, банка – она как человек. Если её уважать, она тридцать лет служит’. Он бы сейчас посмеялся. Или нет. Он бы просто сказал: ‘Ты чего расстроилась? Пойдём купим новых, делов-то’.
Но я расстроилась не из-за банок. Я расстроилась из-за того, как легко человек вычёркивает семь лет соседства ради трёх банок, которые стоят копейки.
Дома я выложила сливу на противень, застелила пергаментом и поставила в духовку на самую низкую температуру. Пусть вялится. Не пропадать же добру. Пока духовка гудела, я села на кухне и прикинула в уме. Не специально – само получилось.
Вспомнила каждый год. Первый – десяток. Второй – двадцать. Третий – тридцать, и так далее. Примерно сто десять – сто двадцать банок. Если по сорок рублей штука, это около четырёх с половиной тысяч рублей. Четыре с половиной тысячи рублей за семь лет. По пятьдесят три рубля в месяц.
Я сидела и смеялась. Сто двадцать рублей смешных в месяц получается. Вот и вся цена моей щедрости. Точнее, цена тому, как это не ценилось.
На следующий день я пошла в хозяйственный и купила три новых банки. По сорок рублей. Ровно сто двадцать рублей за всё. Принесла домой, вымыла, прокипятила, закатала остатки сливы. И подумала: с этого дня – никаких больше подачек. Не потому что я жадная. А потому что я устала быть складом.
Я не знаю, как назвать то, что произошло между мной и Кирой. Мы не поссорились. Мы просто перестали быть людьми, которые выручают друг друга. Я перестала. Она, видимо, даже не начинала.
Через месяц, в конце сентября, Кира постучала ко мне в дверь. Я была дома, смотрела телевизор, но не открыла. Просто не захотела. Она постояла у двери, подождала и ушла. Через день позвонила.
– Нина, привет. Слушай, у тебя банки есть? Мне буквально штук пятнадцать, я не рассчитала, у меня яблоки в этом году – завались. Я тебе потом верну, честно.
Я ответила ровно то, что должна была ответить.
– Кира, купи себе. В хозяйственном по сорок рублей. Это не деньги.
Она замолчала. Я слышала, как она дышит. Потом сказала:
– Ты обиделась, что ли?
– Нет, – сказала я. – Просто у меня больше нету.
Она не поверила. Но это была правда. У меня действительно не было для неё банок. Они стояли на полке в дачном доме – чистые, сухие, перевёрнутые вверх дном, как учил Олег. Ровно столько, сколько нужно мне. Ни одной лишней.
Я положила трубку и пошла на кухню. Там стояла распечатанная банка сливового варенья – того самого, из-за которого весь сыр-бор. Я намазала на хлеб, заварила чай. Варенье получилось отличное. Густое, ароматное, с лёгкой кислинкой.
С Кирой мы так и не помирились. Не то чтобы мы враги – здороваемся на улице, можем перекинуться парой фраз о погоде. Но я больше никогда не открываю ей дверь, когда она стучит в начале сентября. И она, кажется, поняла это с третьего или четвёртого раза. Теперь ездит за банками в город, в тот же хозяйственный, где сорок рублей штука. Я видела её там однажды, стояла в очереди с молотком и гвоздями, а она как раз грузила в тележку три упаковки. Я поздоровалась, она ответила, и мы разошлись в разные стороны.
Я не злорадствую. Мне просто спокойно. В моей дачной кладовке теперь ровно столько банок, сколько нужно на сезон. Ни одной лишней. И это самое правильное, что я могла для себя сделать.
ЗИЛ 157 Колун – копия «Студебекера». За что его ценили командиры? И почему не хотели его менять на более новые модели