3 вещи, которые муж оставил у новой любви. Она сама их привезла

Галина нашла в прихожей пакет. Внутри лежали вещи мужа, которые она не теряла. Их привезла женщина, о которой Галина даже не подозревала.

Пакет стоял у двери, когда Галина вернулась из магазина. Белый, обычный, из тех, что дают на кассе за пять рублей.

Она чуть не споткнулась о него, переступила, поставила сумки с продуктами на пол. Потом вернулась взглядом к пакету. Он стоял ровно, аккуратно, будто кто-то специально выбрал место.

— Лёш, это твоё? — крикнула она в сторону комнаты.

Тишина. Мужа не было дома, она вспомнила об этом через секунду. Среда, два часа дня. Он на работе до семи.

Галина подняла пакет. Лёгкий. Заглянула внутрь и сначала не поняла, что видит. Потом узнала.

Термокружка. Серебристая, с вмятиной на боку. Лёша купил её два года назад в командировке в Нижнем Новгороде и очень ей гордился, потому что нашёл за триста рублей вместо тысячи. Галина помнила эту вмятину. Он уронил кружку на вокзале в первый же день.

Под кружкой лежал шарф. Тёмно-синий, шерстяной, с бахромой на концах. Она сама подарила его Лёше на Новый год. Позапрошлый. Или нет, прошлый? Галина перебрала в памяти: точно прошлый, потому что покупала в торговом центре у метро, который открыли только в ноябре.

И ещё зарядка от телефона. Белая, с трещиной на корпусе. Лёша всегда носил с собой зарядку, потому что его телефон разряжался к обеду.

Три вещи. Кружка, шарф, зарядка.

Галина села на табуретку в прихожей, поставила пакет себе на колени и посмотрела на дверь. Замок был закрыт. Она сама открывала ключом, когда вошла. Пакет кто-то оставил снаружи.

Она позвонила соседке Тамаре. Та жила напротив и видела всё, что происходило на площадке, потому что глазок в её двери был на уровне глаз, а делать ей было нечего.

— Тамар, тут пакет стоял у моей двери. Не видела, кто принёс?

— Женщина какая-то. Молодая. Часа полтора назад, может, два. Я в глазок посмотрела, думала, курьер. А она постояла, пакет поставила и ушла. Даже не звонила.

— Как выглядела?

— Да я не разглядела толком. Куртка тёмная. Волосы светлые. Невысокая. Стояла спиной ко мне, я лицо не видела.

Галина поблагодарила и положила трубку. Пальцы были холодные, хотя в квартире было натоплено. Она потёрла ладони друг о друга и снова посмотрела на пакет.

Кружка. Шарф. Зарядка.

Вещи, которые Лёша мог потерять где угодно. На работе. В машине. В спортзале, куда он ходил по вторникам и четвергам. Но их не потеряли. Их принесли. Аккуратно сложили в пакет и поставили у двери.

Зачем?

Галина достала шарф, поднесла к лицу. Пахло чужим. Не духами, нет. Порошком. Другим порошком, не тем, которым она стирала. Запах был мягкий, цветочный, с чем-то сладковатым. У Галины в ванной стоял «Тайд» с запахом лаванды. Этот был не лавандовый.

Она положила шарф обратно. Руки слегка тряслись, и она сжала их в кулаки, чтобы это прекратилось.

До семи оставалось четыре часа. Галина убрала продукты в холодильник. Поставила курицу размораживаться. Включила чайник и выключила, не дождавшись. Снова включила.

Она ходила по кухне и думала. Не абстрактно, а конкретно: перебирала последние месяцы, как перебирают фотографии в папке, одну за другой.

Лёша стал задерживаться на работе в октябре. Нет, раньше. В сентябре. Она помнила, потому что дочка пошла во второй класс, и Галина ждала его на родительское собрание, а он не приехал. Сказал, совещание затянулось. Она не переспрашивала.

Потом были четверги. Спортзал, якобы. Но он возвращался без мокрых волос. Галина это заметила не сразу, а когда заметила, решила, что он сушит их феном в раздевалке. Хотя Лёша никогда в жизни не пользовался феном.

И зарядка. Он жаловался в ноябре, что потерял зарядку. Галина купила ему новую в переходе у метро. А старая, с трещиной на корпусе, лежала сейчас на дне пакета.

Он не терял её. Он оставил.

Чайник закипел. Пар поднимался к вытяжке, и на плитке над раковиной собирались мелкие капли. Галина стояла и смотрела, как они сползают вниз.

Она могла позвонить ему прямо сейчас. Набрать номер, спросить: «Лёш, тебе вернули вещи. Кто?» И по его голосу понять всё. По паузе. По тому, как он скажет «какие вещи» и попросит подождать секунду.

Но она не стала звонить.

Вместо этого Галина села за кухонный стол с ноутбуком и открыла его страницу в соцсети. Она не делала этого давно. Может, полгода. Лента Лёши была скучная: репосты про футбол, смешные видео с котами, поздравления с днём рождения от коллег. Ничего подозрительного.

Она пролистала список друзей. Двести сорок три человека. Женщин было много, но в основном коллеги, родственницы, одноклассницы. Галина знала большинство по именам.

Потом она открыла фотографии. И в одной, летней, на корпоративе, увидела. Лёша стоял с бокалом, рядом группа людей. Справа от него, чуть сзади, стояла женщина со светлыми волосами, невысокая, в джинсовом платье. Она смеялась, и рука её касалась Лёшиного локтя.

Это могло быть ничего. Корпоратив, люди стоят близко, кто-то кого-то задевает. Но Галина увеличила фото. Женщина не смотрела в камеру. Она смотрела на Лёшу. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Галины похолодел затылок.

Она нашла её имя через комментарии под фотографией. Жанна Воронцова. Тридцать один год. Работала в соседнем отделе. Страница полуоткрытая: фотографии, музыка, пара записей на стене.

Галина смотрела на её фотографии двадцать минут. Не потому что не могла оторваться. А потому что пыталась понять. Жанна была обычная. Приятное лицо, но не красивое. Светлые волосы до плеч. Рост где-то метр шестьдесят, не больше. На фотографиях она улыбалась по-детски: щёки поднимались, глаза почти закрывались.

Галина закрыла ноутбук и отодвинула от себя. На экране остался отпечаток её пальца.

Дочка Ася пришла из школы в половине четвёртого. Восемь лет, рыжие косички, ранец больше неё самой. Она скинула ботинки в прихожей, увидела пакет на табуретке и сразу потянулась.

— Мам, что это?

— Не трогай. Папины вещи.

— Откуда?

— С работы передали.

Ася пожала плечами и ушла в комнату. Через минуту оттуда донеслись звуки мультфильма. Галина стояла в коридоре и слушала. Знакомая заставка, знакомый голос героя. Мир дочки был цельным. Ранец, мультики, ужин, сказка на ночь. В нём не было пакетов с чужим запахом.

Галина взяла пакет и отнесла на балкон. Поставила в угол, за коробку с ёлочными игрушками. Закрыла дверь.

На кухне она вымыла руки дважды. Мыло пахло лимоном. Привычный запах, свой. Она держала ладони под водой, пока кожа не стала горячей.

Лёша пришёл в семь двадцать. Разулся, повесил куртку, заглянул на кухню.

— Привет. Курица?

— Курица.

Он поцеловал её в макушку. Так делал всегда, потому что Галина была ниже на голову, а он не наклонялся. Прикосновение было привычным, как щелчок выключателя.

— Ася уроки сделала?

— Почти. Математику не доделала, ждёт тебя.

— Ладно.

Он ушёл в детскую. Галина слышала, как Ася радостно завизжала: «Папа!» И как Лёша засмеялся. Смех был обычный. Его смех. Тот, который она знала.

Курица шипела на сковородке. Галина перевернула кусочки лопаткой, убавила огонь. Пар поднимался к лицу, и глаза слезились. Или не от пара.

За ужином говорили о школе. Ася рассказывала про одноклассницу, которая принесла хомяка в рюкзаке. Лёша смеялся и говорил, что хомяк молодец, а одноклассница ещё молодчее. Галина улыбалась и передавала хлеб.

Всё было нормально. Идеально нормально. И от этой нормальности у неё болели скулы, потому что улыбка не держалась сама, приходилось держать.

Когда Ася уснула, Галина вышла на балкон. Достала пакет из-за коробки с игрушками. Села на складной стул и положила пакет на колени.

Воздух был холодный. Апрель, но по вечерам ещё зябко. Она не стала надевать куртку. Холод был даже кстати: он делал всё острее, яснее.

Она вынула кружку. Провела пальцем по вмятине. Лёша рассказывал ей про эту вмятину, сидя на кухне, в трусах и футболке, с чашкой чая. Говорил: «Представляешь, она упала на перрон и даже не разбилась, только вмятина. Живучая, как я». И Галина смеялась, потому что это было смешно. И потому что он был рядом.

Она вынула шарф. Тот самый, который выбирала сорок минут, потому что не могла решить: синий или серый. Взяла синий, потому что он подходил к его глазам. А теперь шарф пах чужим стиральным порошком и лежал у неё в руках, как доказательство.

Зарядка. С трещиной. Лёша трескал корпуса зарядок, потому что засовывал их в карман джинсов вместе с ключами. Она ругалась: «Купи чехол». Он отмахивался.

Три вещи. Три куска их общей жизни, которые побывали в другой квартире. На другом столе. Рядом с чужой кроватью.

Галина сидела на балконе и дышала. Внизу кто-то выгуливал собаку, и пёс лаял на голубей. В соседнем доме горели окна. За каждым окном были свои пакеты, свои шарфы. Или не были. Она не знала.

Она не стала говорить с Лёшей в тот вечер. И на следующий день тоже. И через день.

Она наблюдала. Не как детектив. Как женщина, которая двенадцать лет живёт с человеком и знает каждый его жест.

Он ел медленнее, чем раньше. Раньше глотал, почти не жуя, торопился к телевизору или к телефону. Теперь сидел за столом, ковырял вилкой и смотрел куда-то мимо тарелки. Галина замечала это и ничего не говорила.

Телефон он стал класть экраном вниз. Не всегда, но чаще, чем раньше. Когда-то он бросал его на стол как попало, и экран светился уведомлениями. Теперь экран смотрел в столешницу.

И ещё он стал выходить курить на лестницу. Раньше курил на балконе. Галина не спрашивала почему. Может, потому что на балконе стоял пакет. Может, по другой причине.

Она варила суп. Забирала Асю из школы. Стирала бельё. Ходила в магазин. Делала всё, что делала обычно, и от этого «обычно» внутри натягивалось что-то тонкое и жёсткое, как леска.

В пятницу вечером, когда Лёша уложил Асю и вышел на кухню, Галина сидела за столом. Перед ней стояла термокружка с вмятиной.

Он увидел кружку не сразу. Налил себе воды, сделал глоток, повернулся. Взгляд зацепился. Галина следила за его лицом и видела, как что-то в нём дрогнуло. Не мышца, не бровь. Что-то за глазами, глубже.

— Откуда? — спросил он.

Голос ровный. Почти ровный.

— Принесли.

— Кто?

— Женщина. Светловолосая. Невысокая. Оставила пакет у двери и ушла.

Он поставил стакан на стол. Медленно, осторожно, как ставят вещь, которую боятся разбить.

— Галь…

— Там ещё шарф. И зарядка. Та, которую ты «потерял».

Она не повышала голос. Говорила тихо, ровно, глядя не на него, а на кружку. На вмятину. На отражение лампы в серебристом боку.

Лёша сел напротив. Между ними был стол, и на столе стояла кружка, и больше ничего.

— Я могу объяснить.

— Можешь.

Пауза. Он потёр лицо ладонями. Когда убрал руки, лицо было красным.

— Это Жанна. С работы. Мы… Это было…

— Я не спрашиваю, что это было.

Он замолчал. Галина подняла на него глаза.

— Я спрашиваю, почему она привезла твои вещи.

Этот вопрос он не ожидал. Галина видела, как он моргнул дважды, быстро, как человек, которому попала соринка.

— Она… Мы расстались. Две недели назад. Я сказал, что всё, что больше не буду. И она…

— Собрала пакет и привезла жене.

— Я не знал, что она это сделает. Клянусь, не знал.

— А что ты знал, Лёш?

Он открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.

— Я знал, что я идиот.

Галина кивнула. Не в знак согласия. Просто кивнула, как кивают, когда слышат то, что уже знали.

Разговор длился полтора часа. Или два. Галина потеряла счёт, когда за окном стемнело окончательно и фонарь во дворе включился, бросив жёлтую полосу на потолок кухни.

Он говорил. Много. Про осень, про то, что чувствовал себя невидимым. Про Жанну, которая «просто слушала». Про то, что понял, что ошибся, ещё в декабре, но не мог остановиться, потому что было стыдно и перед Жанной, и перед собой, и непонятно, как выбраться.

Галина слушала. Не перебивала. Она сидела с прямой спиной, руки на столе, пальцы переплетены. Ногти впивались в кожу, но она этого не чувствовала.

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? — спросила она, когда он замолчал.

— Нет.

— А что ты хочешь?

— Чтобы ты не уходила.

Галина встала. Подошла к раковине, включила воду. Вымыла кружку, ту самую, серебристую, с вмятиной. Вымыла тщательно, губкой, с моющим средством. Потом поставила сушиться.

— Я никуда не ухожу, — сказала она, не оборачиваясь. — Это мой дом.

Она закрыла кран. В тишине было слышно, как капает вода с кружки на сушилку. Кап. Кап. Кап.

— Но я хочу, чтобы ты кое-что понял.

Она повернулась.

— Эту кружку ты купил в Нижнем Новгороде. Шарф я выбирала сорок минут. Зарядку я купила тебе новую, когда ты сказал, что потерял старую. А она привезла всё это обратно в пакете за пять рублей.

Он молчал.

— И вот что я думаю, Лёш. Она привезла вещи не мне. Она привезла их тебе. Чтобы у тебя ничего от неё не осталось. Ни кружки, ни шарфа, ни повода вернуться.

Он сидел, уронив руки между колен, и смотрел в пол.

— Она закончила. А ты нет. Потому что ты ещё даже не начал.

Ночью Галина не спала. Лежала на своей стороне кровати и слушала, как Лёша дышит. Он тоже не спал, она это знала. Дыхание спящего человека другое: глубже, медленнее. Его дыхание было рваным, как у человека, который думает.

Она думала тоже. Не о Жанне. О себе.

Двенадцать лет. Ася. Квартира, ипотека, отпуск в Анапе прошлым летом. Фотографии в телефоне: Ася на пляже, Лёша с арбузом, она сама в панаме, щурится на солнце. Всё это было настоящее. И всё это было одновременно с Жанной? С октябрьскими задержками на работе? С телефоном экраном вниз?

Галина перевернулась на бок. Стена перед ней была белая, с маленькой трещиной у плинтуса. Она смотрела на трещину и думала: как долго она тут? С ремонта? Или появилась позже? Она раньше не замечала.

Много чего она раньше не замечала.

Утро началось как обычно. Ася ела кашу и рассказывала про сон, в котором хомяк одноклассницы стал огромным и катался по школе на скейтборде. Лёша пил кофе и слушал, кивал, улыбался. Но глаза у него были другие. Тусклые. Как окна, которые давно не мыли.

Галина поставила перед ним тарелку с бутербродами. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Между ними стоял стол, и на столе лежал хлеб, и масло, и нож, и тишина.

— Спасибо, — сказал он.

— Ешь.

Ася убежала одеваться. Из коридора донёсся грохот: она уронила ранец. Галина вздохнула и пошла помогать.

Обычное утро. Обычная жизнь. Только теперь Галина знала, что обычность бывает двух видов: настоящая и та, которую держишь руками.

Она думала о Жанне. Не с ненавистью. Не с жалостью. С каким-то странным, почти клиническим интересом.

Жанна привезла вещи. Не позвонила, не написала, не устроила сцену у подъезда. Собрала пакет, приехала, поставила у двери и ушла. Без записки. Без звонка в дверь. Без ничего.

Это было красиво. Галина ненавидела себя за это слово, но другого не находила. Это было красиво в своей завершённости. Жанна поставила точку. Чётко, ровно, без хвостов.

А Галина сидела с вопросительным знаком.

Она позвонила сестре Наде в обед. Надя жила в Туле и работала бухгалтером. У неё был муж Витя, двое сыновей и кот, который спал на стиральной машине. Надя была старше на четыре года и всегда говорила прямо.

— Он тебе сам рассказал?

— Нет. Она привезла его вещи.

— Куда?

— Домой. К двери. Пакет оставила.

— Ни фига себе.

Пауза. Галина слышала, как Надя наливает чай, как звякает ложка о край чашки.

— И что ты?

— Ничего. Поговорили. Он сказал, что расстался с ней две недели назад.

— А ты веришь?

— Вещи она привезла. Вряд ли женщина будет возвращать чужие вещи, если всё продолжается.

— Логично. И что дальше?

— Не знаю, Надь.

— Ты его любишь?

Галина помолчала. За окном голуби сели на подоконник и ходили боком, как маленькие смешные старички.

— Я двенадцать лет с ним живу.

— Это не ответ.

— Я знаю.

В субботу Лёша повёз Асю к своей маме. Галина осталась дома. Сказала, что голова болит. Голова не болела, но ей нужно было побыть одной.

Она вышла на балкон. Достала пакет из-за коробки с игрушками. Вынула шарф, поднесла к лицу. Запах чужого порошка выветрился. Теперь шарф пах балконом: холодом и чуть-чуть пылью от картонной коробки.

Она стояла и держала шарф обеими руками, и вспоминала, как выбирала его. Торговый центр у метро. Декабрь. Толпа, музыка из динамиков, какая-то песня про зиму. Она стояла перед витриной и перебирала шарфы: синий, серый, бордовый. Продавщица спросила: «Мужу?» Галина кивнула. «Берите синий. К глазам подойдёт».

И она взяла. Потому что знала, какие у него глаза. Серо-голубые, с тёмным ободком вокруг радужки. Она знала это двенадцать лет. Знала, как они выглядят утром, когда он только проснулся. Как меняются, когда он злится: становятся светлее, почти прозрачными. И как они выглядели вчера вечером, когда она сказала ему правду: потерянные, мутные, как вода в луже.

Она сложила шарф. Ровно, аккуратно. Положила обратно в пакет. Кружку тоже. Зарядку тоже. Завязала ручки пакета узлом.

Потом вынесла его на лестницу и поставила у мусоропровода.

Когда она вернулась в квартиру, руки пахли полиэтиленом. Она вымыла их с мылом. Лимонное мыло, привычное. Вода текла горячая, и Галина стояла, подставив ладони под струю, пока кожа не покраснела.

Потом она села на кухне и позвонила Наде.

— Выбросила.

— Что?

— Пакет. Кружку, шарф, зарядку. Всё.

— Зачем?

— Потому что это не мои вещи. И не его. Это вещи из другой жизни, которой не было. Не должно было быть.

Надя молчала. Галина слышала, как где-то на фоне кто-то из племянников кричит: «Мааам!»

— Ты знаешь, Галь, может, ты и права.

— Может.

— А может, и нет.

— Тоже может.

Они помолчали. Галина почувствовала, что улыбается. Не весело, не горько. Просто улыбается, потому что Надя была Надей, и это было единственное, в чём она не сомневалась.

Лёша вернулся с Асей к вечеру. Ася была вымазана в шоколаде, потому что бабушка кормила её конфетами, как всегда. Лёша нёс пакет с банками бабушкиных компотов.

Он поставил пакет в прихожей. Галина посмотрела на него. Обычный пакет, из «Пятёрочки». С банками компота. Вишнёвого, наверное: свекровь всегда закатывала вишнёвый.

— Мама передала, — сказал он.

— Спасибо.

Он стоял в коридоре и смотрел на неё. Асиных шагов уже не было: убежала к себе.

— Галь, я…

— Потом.

— Когда потом?

— Когда я буду готова.

Он кивнул. Снял ботинки. Прошёл мимо неё на кухню. Она почувствовала, как его рука коснулась её плеча, едва, одними кончиками пальцев. Как будто хотел убедиться, что она настоящая.

Галина стояла в коридоре и слушала, как он наливает воду в чайник. Как открывает банку с компотом. Как ставит стаканы на стол.

Три стакана. Для неё, для него, для Аси.

Компот был вишнёвый. Тёмный, густой, с целыми ягодами на дне. Свекровь варила его по старому рецепту, с палочкой корицы и щепоткой ванили. Галина помнила вкус. Кисловатый, с тёплой сладостью.

Вечером, когда Ася уже спала, Галина стояла в ванной и чистила зубы. В зеркале было её лицо: сорок два года, тёмные круги, морщинка между бровями, которой не было ещё два года назад. Волосы русые, с первой сединой у виска. Она наклонилась, сплюнула пасту, выпрямилась.

Лёша стоял в дверном проёме.

— Можно?

Она подвинулась. Он встал рядом, взял свою щётку. Они стояли бок о бок перед зеркалом и чистили зубы. Двенадцать лет они делали это вместе, и раньше Галина никогда об этом не задумывалась. А теперь думала: как странно стоять рядом с человеком, который тебя предал, и чистить зубы, как будто ничего не случилось.

Но ведь случилось. И не случилось. Одновременно.

Она полоскала рот и смотрела на его отражение. Он тоже смотрел на неё. Их глаза встретились в зеркале, и на секунду Галине показалось, что зеркало знает больше, чем оба они.

— Я выбросила пакет, — сказала она.

Он кивнул.

— Я знаю. Видел у мусоропровода.

— И?

— Забрал. Выбросил в контейнер во дворе. Чтобы соседи не увидели.

Она не ожидала этого. Что-то в груди дрогнуло. Не благодарность, не злость. Что-то среднее, без названия.

— Спасибо, — сказала она и сама удивилась этому слову.

Прошла неделя. Потом ещё одна.

Галина не простила. Она вообще не понимала, как это: простить. Это слово казалось ей слишком большим для того, что происходило. Как пальто на три размера больше. Можно надеть, но будешь в нём тонуть.

Она жила. Варила суп. Водила Асю в школу. Ходила на работу, где сидела за компьютером и считала чужие цифры, потому что работала экономистом в строительной фирме. Цифры были понятные. С ними не нужно было разговаривать.

Лёша стал приходить вовремя. Не задерживался ни на минуту. Телефон лежал экраном вверх. Он не выходил курить на лестницу, вернулся на балкон. Маленькие вещи, которые Галина замечала и складывала куда-то внутрь, как складывают бусины в коробку. Не нанизывая на нить. Просто складывая.

По четвергам он ездил в спортзал. Возвращался с мокрыми волосами. Галина проверила: абонемент был настоящий. Она нашла его в кармане куртки, когда вешала её в шкаф. Карточка была новая, с февраля. Значит, раньше абонемента не было. Значит, раньше по четвергам он ездил не в спортзал.

Она убрала карточку обратно в карман и закрыла шкаф.

В конце апреля Галина шла с работы через парк. Было тепло, почки на деревьях набухли, пахло сырой землёй и чем-то свежим, зелёным, молодым. Она шла по аллее и вдруг увидела.

Жанна.

Она сидела на лавочке с бумажным стаканом кофе. Светлые волосы, тёмная куртка. Невысокая. Галина узнала её по фотографии. И по тому, как она держала стакан: двумя руками, обхватив.

Галина остановилась. Жанна подняла голову. Их взгляды встретились.

Секунда. Две. Три.

Жанна не отвела глаз. Не встала. Не убежала. Она смотрела на Галину спокойно, без вызова, без страха. Как смотрят на человека, которого знаешь, но с которым не знакома.

Галина могла подойти. Могла сказать что-то. Могла спросить: зачем ты привезла пакет? Зачем не позвонила? Зачем поставила у двери и ушла, как курьер, который доставляет чужую жизнь?

Но она не подошла.

Она кивнула. Коротко, едва заметно. И пошла дальше.

Жанна не окликнула её. Галина слышала только свои шаги по гравию и чириканье воробьёв в кустах.

Дома она стояла у окна и смотрела во двор. Лёша на кухне помогал Асе с домашним заданием. Дочка громко считала: «Семь плюс восемь… мам, сколько будет семь плюс восемь?»

— Пятнадцать! — крикнула Галина, не оборачиваясь.

— Точно!

Галина прижалась лбом к стеклу. Оно было прохладное. Приятное.

Она думала о Жанне на лавочке. О стаканчике кофе в двух руках. О кивке, который ничего не значил. Или значил всё.

Жанна привезла пакет не для того, чтобы навредить. И не для того, чтобы предупредить. Она привезла его, чтобы закончить. Чтобы между ней и Лёшей не осталось ни одной вещи, ни одной ниточки, ни одного повода.

Галина это поняла не головой. Где-то глубже, там, где не формулируют, а просто знают.

Три вещи. Кружка с вмятиной. Шарф, который она выбирала сорок минут. Зарядка с трещиной. Теперь они лежали в мусорном контейнере во дворе. Или уже уехали с мусоровозом. Или их кто-то подобрал, потому что кружка была хорошая, а шарф тёплый.

Это больше не имело значения.

— Мам, а семь плюс девять? — крикнула Ася.

— Шестнадцать.

— Ура!

Галина отлепила лоб от стекла. Повернулась. Пошла на кухню, где дочка сидела над тетрадкой, а муж стоял рядом и грыз яблоко.

Три стакана стояли на столе. Чистые. Пустые.

Она открыла холодильник, достала банку свекровиного компота и стала разливать.